Цветы под сердцем

Плотно сомкнутые бутоны. Плотно сжатые в тонкую линию губы. Плотно закрытая в сердце дверь. Все пошло крахом в один миг, когда мальчишка с сияющей улыбкой при всех бесцеремонно поймал руки растерявшегося Чу Ваньнина. Звонкий голос воодушевленно щебетал подобно птицам на яблоне, ронявшей нежные лепестки на головы учителя и ученика. Под ее цветами старейшина Юйхэн застыл в оцепенении, отчасти даже напуганный детской выходкой, беспомощно вглядываясь в ясные фиалковые глаза и не разбирая ни слова в журчании чужой речи. Чу Ваньнин ощутил вдруг себя позабытым всеми уродливым деревом, гордо возвышавшимся на продуваемом суровыми ветрами утесе — и после долгой зимы неожиданно обогретым солнечным лучом. Иссохшие ветви невольно потянулись к этому теплу, и весна проникла в промерзшую кору. Очнувшись ото сна, дерево вспомнило о том, что ему положено цвести, и первые яблоневые бутоны радостно затрепетали. Чу Ваньнин улавливал этот трепет и оттого был взволнован, как никогда раньше. Он резко выдернул свои руки из пальцев Мо Жаня и строго поджал губы, проронившие лишь холодный отказ. Старейшина Юйхэн надеялся, что ни единая нота в его строгом тоне не выдала того, что опаляло в ту минуту грудную клетку прямо напротив сердца. Там, где всю его жизнь он наблюдал рисунок крепко спящих бутонов яблоневого дерева. Теперь же — Чу Ваньнин убедился в тот же день, со всех ног бросившись в Павильон Алого Лотоса и с внутренней опаской заглянув под белоснежную ткань — узор на коже изменился. С легкой паникой старейшина Юйхэн тронул кончиками пальцев цветы с пятью лепестками и тут же отдернул руку, будто те могли ужалить его. А затем закрыл лицо руками и стиснул зубы, чувствуя себя осмеянным самой судьбой. Его соулмейт — ребенок! Не иначе как глупая ошибка могла бы насолить ему подобным образом. Хуже того, ребенок изъявил желание стать его учеником! Чу Ваньнин вспомнил очаровательные ямочки на щеках Мо Жаня и сполз по стене, не отнимая рук от собственных пылающих скул. Что за чудовищная ошибка. Он не помнил, сколько просидел в бессилии, устилая белыми одеждами пыльный пол. Но когда старейшина Юйхэн вновь поднялся на ноги, в его холодном лице с пылающим взором не было и тени сомнения. Решение было принято — он не собирался потакать капризам своей метки соулмейта! Если потребуется, он вновь откажет Мо Жаню в просьбе напроситься к нему в ученики. Он сумеет доказать самому себе, что выбор тропы, по которой ему суждено идти, совершает человек, а не рисунок на теле. Чу Ваньнин уже знал, что сумеет уверенно произнести «нет», сколько потребуется. Однако довольно быстро Чу Ваньнин столкнулся с проблемой. Мо Жань абсолютно не понимал слова «нет». Будто плохо обученный щенок, он упрямо обивал порог Павильона каждое утро, и ослепительная улыбка, которой он встречал мрачное безразличие в свою сторону, явно не собиралась меркнуть. И он возмутительно твердо продолжал называть его не иначе как «учитель». Старейшина Юйхэн сдался первым. Он никогда бы не признал своей слабости, однако та пригрелась на коже распустившимися цветами, откликаясь нежным уколом в сердце, стоило Мо Жаню поспешно шагнуть навстречу, произнести хоть слово бойким детским голосом или улыбкой осветить Павильон Алого Лотоса даже в самый хмурый день. Сияющая, чистая душа изо всех своих сил цеплялась за Чу Ваньнина, не страшась ни равнодушия, ни упрека — словно бы верила и знала, что сама природа предрекла ей эту участь. Звездам положено мерцать, трава обязана расти, а Мо Вэйюй должен быть рядом с Чу Ваньнином. Истина жгла под ребрами, полыхала так, что Бессмертному Бэйдоу становилось страшно: неужто никто и впрямь не видит пылающий уголь в его груди? Но один человек все-таки видел, не зорким зрением, но чутким сердцем обнаруживая правду с обезоруживающим своей искренностью недоумением. — Юйхэн, скажи, отчего ты недолюбливаешь моего племянника? Бодрый голос Главы Пика был непривычно мягок, и Ваньнин грозно свел брови, внутри себя цепенея от неловкости ситуации. Сюэ Чжэнъюн бесцеремонно ворвался в его мирное уединение под сенью деревьев с настойчивыми расспросами подобно буйному ветру, потревожившему цветочные лепестки. — Я вовсе не недолюбливаю Мо Жаня, — отрезал Чу Ваньнин, избегая смотреть в добродушное лицо собеседника, яркая улыбка которого обладала свойством озарять самые потаенные уголки чужой души и выволакивать из тьмы постыдные секреты. Однако сейчас Глава Пика не улыбался — его лицо было крайне озадаченным. — Тогда отчего ты не желаешь его учить? Жань-эр говорит, что ходит к тебе каждый день, но ты оставляешь его без внимания, — видя неясное замешательство на лице Чу Ваньнина, Сюэ Чжэнъюн воодушевился и заговорил увереннее. — Он совсем недавно на Пике Сышен, но, поверь, славный малый, способный и очень упрямый! Представь себе, Жань-эр обошел всех, кого только мог, расспрашивая о твоей персоне — до того хочет найти к тебе подход и стать твоим учеником. Даже начал прилежно записывать наиболее оригинальные советы... Сюэ Чжэнъюн говорил что-то еще, но Чу Ваньнин не мог разобрать ни слова за взволнованным шумом крови в ушах. Он... правда настолько понравился этому ребенку? Это он-то, бесчувственный уродливый чурбан, может кому-то нравиться? — Пф! — смущенный и рассерженный, Чу Ваньнин отвернулся, заложив руки за спину и уставившись вверх, на раскидистые ветви. Как назло, цветущая яблоня обронила ему на плечи несколько лепестков, будто напоминая об иных лепестках, чей рисунок алел на дрогнувшем в сомнении сердце. Увлекшись своими мыслями, он вполуха вслушивался в разглагольствования Главы Сюэ, и лишь знакомое слово резко вернуло внимание Чу Ваньнина к разговору. — ...и я тебя уверяю, он и вправду успел с каждым перекинуться хоть парой слов! Неудивительно, что он уже отыскал своего соулмейта, — приметив проблеск интереса в легком повороте головы Старейшины Юйхэна, Чжэнъюн заговорщически понизил голос. — Я понятия не имею, кто она, да и сам не видел его рисунка, вот только Мэн-эр вчера мне жаловался, что у Жань-эра метка уже цветет, — Глава Сюэ весь сиял от гордости, явно не выделив всерьез мрачный настрой собственного завистливого сына. — Когда Мо Жань это заметил? — слова сорвались с губ непроизвольно, заметались испуганными птицами. Метки соулмейтов, это всем известно, обозначают пару, судьбам которых неминуемо придется сплестись воедино, и не имеет значения, будет то связь друзей, любовников либо братьев. Но одно Чу Ваньнин знал наверняка — он никому не пожелал бы стать частью жизни столь скверного человека, как он сам. Безусловно, по наивности юных лет Мо Вэйюй не сумеет осознать свою неудачу, но в будущем... К счастью, Сюэ Чжэнъюн только покачал головой и развел большими руками. — Кто знает... По правде говоря, я не уверен, заметил ли он сам перемены до сих пор: видишь ли, рисунок природа поместила ему на спину, ровно меж лопаток, так что рассмотреть сам его Жань-эр вряд ли может. А жаль: Мэн-эр упоминал, цветы очень уж красивые. Повезло же ему! Повезло. Это слово эхом звучало в ушах Чу Ваньнина, когда Глава Пика бодрым шагом удалился прочь, а он так и остался стоять один, бессмысленно глядя на танец лепестков в завихрениях теплого воздуха. Что он, Бессмертный Бэйдоу, мог бы совершить, чтобы не опорочить, не запятнать заклинательский путь Мо Жаня? Чтобы тому, отмеченному с ним единым цветением яблони, и вправду повезло? Безмятежный полет лепестков, уносимых ветром ввысь, словно бы выписывал для Чу Ваньнина в воздухе ясную правду: их с Мо Жанем души были предназначены друг другу, и отрицание этого — не что иное как малодушие. Если не он, то кто же позаботится о Мо Вэйюе? Неужели он, Бессмертный Бэйдоу, настолько сгнил душой, что способен бросить ни в чем не повинного ребенка одиноко ступать по пути совершенствования в этом жестоком дуальном мире? Двадцать с лишним лет Чу Ваньнин гневался, молил, сетовал на волю Небес, обделивших его соулмейтом — и что же теперь? Он отрекается от этого дара, полагая себя недостойным его, но эгоистично обрекает Мо Жаня на ту же участь. Искать призрачный след соулмейта — и не находить, напрасно вглядываясь в свою метку, ведь даже расцветая после встречи с парой, она не сумеет дать более явную подсказку. Чу Ваньнин в беспомощной злости на себя закусил нижнюю губу. Он и в самом деле собирался поступить именно так? Разве справедливо подобное? Лепестки хайтана молчаливо писали верный ответ, указанный сердцем. Не прошло и недели с этого дня, как Пик облетела весть о том, что Старейшина Юйхэн дал свое согласие стать учителем Мо Жаня. Он был ведом чистым и возвышенным намерением свершить то, что диктовала сама его суть: в роли духовного наставника гармонично и правильно дополнить своего соулмейта лучшими чертами, какие только мог отыскать он в собственном дурном характере. При мысли о том, каким гордым, сильным и благородным заклинателем станет этот славный ребенок под его чутким руководством, Чу Ваньнин не мог сдержать теплой улыбки. Все казалось естественным и верным, и светлая радость наполняла его душу, и цвела весенняя яблоневая ветвь на его груди. И треснула ее кора от внезапно ударившего мороза, когда Ваньнин непростительно, жестоко ошибся. Ему достаточно было лишь взгляда на цветы, принесенные Мо Жанем, чтоб страх сковал мышцы. Глаза мальчика сияли ярче капель росы в солнечных лучах, и сорванная ветвь яблони качалась в пальцах, будто насмешливо кивая оцепеневшему учителю. Судьба лишний раз напомнила о себе, попытавшись толкнуть их друг к другу, но Чу Ваньнин оттолкнул эту возможность дрогнувшей рукой, вместо этого сжав ею Тянвэнь. Несколько ударов легли на спину непослушного ученика, перечеркивая рисунок цветов, смотреть на которые учителю не позволила совесть, заставив во время наказания отводить глаза. Раскаяние обрушилось на него в тот же день — и рука учителя совершила вторую ошибку, протянув миску пельменей другим рукам, юным и нежным. Сам того не зная, он протянул вместе с ней сердце Мо Жаня, добровольно вложив его в чужие ласковые пальцы. Ши Мэй был подобен бульону, согревающему замерзшие на морозе губы. Его улыбка день ото дня становилась лишь прекраснее и теплее, и не было ничего удивительного, что взгляд Мо Вэйюя все чаще обращался к ней. Чу Ваньнину оставалось глотать уксус и поспешно отворачиваться, презирая себя как за раскаяние, так и за смутную эгоистичную обиду. В самом деле, разве цветочная метка обещала ему остаться самым важным человеком в жизни Мо Жаня? История знала множество случаев, когда соулмейты обзаводились горячо любимыми семьями, оставаясь добрыми друзьями, но делая центром своей жизни других людей. С чего же Чу Ваньнин решил, будто его ученик станет верно следовать за ним, как пес, не замечая никого более, кроме уважаемого наставника? До чего наивно было думать, что такой славный ребенок еще нескоро будет окружен людьми намного достойнее, чем грубый старый учитель! Довольно было посмотреть на Ши Мэя, подобного чарующему своим ароматом лотосу, чтобы убедиться в обратном. И все же глупое сердце Чу Ваньнина разбилось, когда однажды он случайно услышал, как Мо Жань воскликнул в разговоре с Сюэ Мэном: — Конечно, я уже нашел своего соулмейта! Это Ши Мэй, разве может быть иначе? Тетя сказала, что моя метка пробудилась как раз в то время, что я повстречал его. — А ты видел его метку? — сомнение в голосе Сюэ Мэна звучало здраво, но Мо Жань снисходительно рассмеялся в ответ. — Мне вовсе не обязательно ее видеть, чтобы чувствовать сердцем! Хотя куда тебе, ты-то еще не встретил своего соулмейта. Как будто он может быть у такого самовлюбленного павлина, ха-ха! — Ах ты... Чу Ваньнин не заметил, как преодолел путь до Павильона Алых Лотосов. Бледнее собственных одежд, он медленно обвел взглядом комнату и бессмысленно уставился на инструменты для изготовления очередного Ночного Стража. Руки машинально тронули рукоятки, смахнули пыль, пытаясь этим простым действием отвлечь хозяина от оглушающей пустоты внутри. А потом метка вмиг вспыхнула огнем. Чу Ваньнин беззвучно охнул от неожиданности, неосторожно дернув рукой в попытке прижать ладонь к груди. Зажатая в пальцах отвертка черкнула по белым одеждам, ткнув острым концом меж ребер, и отголосок тупой боли вернул взгляду Юйхэна осмысленность. Непослушные пальцы вцепились в строгие одеяния, беспорядочно срывая один слой за другим, невзирая на угрожающий треск ткани. Чу Ваньнин рухнул на колени, не переставая лихорадочно раздирать белоснежные лоскуты на своей груди, пробираясь до рисунка на коже, что горела клеймом, будто раскаленное железо жгло ее. Или же то горевало его расколотое вдребезги сердце? Чу Ваньнин жадно хватал ртом воздух, не замечая, как ногти его скребут алые цветы на груди все слабее и слабее, по мере того, как боль постепенно утихала, сменяясь ровной едкой горечью. В конце концов Бессмертный Бэйдоу остался неподвижной белой статуей, сидящей на полу. Совсем как в тот самый день, когда бутоны над сердцем прокляли его. Губы Чу Ваньнина слегка дрогнули в попытке улыбнуться, но горе на его лице лишь проступило отчетливее. Нож лег в тонкие пальцы легко и правильно. Цветы на коже заставили его обмануться сладкими грезами и пасть в пучину разочарований, забыв об истинной цели. Дуальный мир соулмейтов лишь заковывал в цепи тело и разум, направляя по ложному пути, толкая навстречу искушению взаимной принадлежности. Многие люди потратили годы на поиски своей пары и помутнились рассудком из-за отчаяния никогда не встретить ее. Другие же нашли свое счастье, осознанно отрекаясь от предопределенности судьбы. Сюэ Чжэнъюн с госпожой Ван создали прекрасную семью, не являясь соулмейтами, и за годы дружбы Чу Ваньнин не видел более гармоничной пары. По слухам, соулмейтом госпожи Ван являлся человек из ее юности в ордене Гуюэе, жестокий и холодный. Сумела бы она отыскать путь к своему мужу, повинуясь зову метки? Не иллюзорная определенность, но лишь свобода выбора сделала ее счастливой. А раз так, Чу Ваньнин больше не нуждается в своих цветочных оковах. Занося нож, он не мог знать, что обречен делать это в обеих своих жизнях, беспощадно срезая лезвием каждый лепесток. Не знал Чу Ваньнин и о том, что оставленный им уродливый шрам будет иметь две удивительно разные судьбы с истинно единой основой — и та будет неизменна.

***

— Чу Фэй, моя Чу Фэй!.. Низкие рычащие стоны прокатывались по комнате, достигая слуха Чу Ваньнина даже сквозь пелену удовольствия. Влажный язык Тасянь-цзюня скользнул по его груди, а следом кожу настигли безжалостной лаской горячие губы, заставляя хрипло вскрикнуть и окончательно растаять в сильных объятиях. Жар чужого тела никуда не исчез, даже когда Чу Ваньнин вновь открыл глаза. Мо Жань лежал рядом и лениво поигрывая с соском своего учителя, наслаждаясь остаточной дрожью в обмякшем теле. Подушечка пальца покружила по впалому животу и вернулась выше, тронув край старого шрама. — Ваньнин, этому достопочтенному интересно. Какой была твоя метка соулмейта? Учитель в ответ нахмурил брови и промолчал, пытаясь игнорировать волну томления, прокатившуюся по телу от дразнящего касания к чувствительному месту. Палец императора нажал сильнее, срывая с губ шумный выдох. — Я спросил. Отвечай. В сытом разморенном голосе Тасянь-цзюня не было угрозы, но Чу Ваньнин не позволял себе поверить ласковому тону, помня о переменчивом нраве императора. Тот поднимал этот вопрос много раз, не то из чистого упрямства желая знать о своем пленнике каждую мелочь, не то впадая в беспричинное бешенство. Однажды император велел вывести и раздеть перед ним каждого человека во дворце, чтобы убедиться, что нет никого, чья метка напоминала бы форму шрама на груди Чу Ваньнина. — Если твой соулмейт объявится, — шипел он тогда в ухо своему учителю, яростно вбивая его в постель движениями своих бедер. — я сожгу дотла его тело, его близких и его орден, клянусь тебе. Ты принадлежишь только мне, Чу Ваньнин! И хотя сейчас лицо Тасянь-цзюня было безмятежно, вопрос таил в себе тлеющий уголь затаенной злобы, повода которой учитель никак не мог понять. Казалось, императора мгновенно приводила в мрачное расположение духа мысль о том, что соулмейт Чу Ваньнина, возможно, все еще жив. Учитель предпочитал молча пережидать рев этого пламени, готового карать неугодных, но на этот раз тихий вопрос спорхнул с губ сам собой. — Какая разница, если ты никогда не отпустишь меня? Он мог бы звучать дерзко, но усталость после бурной ночи смягчили его тон, сделав почти кокетливым. Тасянь-цзюнь внимательно посмотрел на своего учителя, и тому захотелось провалиться сквозь землю от того, как запылали уши. — Ты прав, — согласился император, ухмыляясь. Лицо его ожесточилось, сделав Мо Жаня совершенно не похожим на себя. — Я никогда не отпущу тебя, но клянусь, никто не посмеет забрать тебя у этого достопочтенного. Я уничтожу твоего соулмейта, едва увижу, и плевать я хотел на связь судеб! Он приподнялся на локте и хищно навис над своим учителем с диким взглядом темных блестящих глаз. — Мой соулмейт мертв из-за тебя, Чу Ваньнин! Думаешь, я позволю тебе обрести покой с твоей парой? — он едко хмыкнул, укладываясь обратно на постель спиной к своему учителю. Лицо императора разгладилось так же внезапно, как исказилось до этого. — Если бы я только знал, как отыскать его... Черт, встретить бы того демона, что искалечил твою метку... оторвать ему пальцы один за другим... Рассуждения и угрозы Тасянь-цзюня слились в монотонное бормотание, а затем и вовсе смолкли. Чу Ваньнин все так же молча смотрел в мерно поднимавшуюся и опускавшуюся в такт дыхания широкую спину и боролся с желанием провести по ней ладонью. В первых лучах рассветного солнца исчерченный шрамами рисунок выглядел на коже особенно красиво. Будто бы нежно-розовый цвет сам по себе раскрасил цветы с пятью лепестками.

***

— Ваньнин, а что насчет тебя? Бессмертный Бэйдоу едва расслышал вопрос ученика сквозь гул в ушах. Паника захлестывала приливной волной, и обуздывать ее было чересчур сложно для такого неискушенного в получении любовных признаний человека, каковым являлся Чу Ваньнин. Не дождавшись ответа, Мо Жань продолжил чуть громче, и его окрепший голос с легкостью перекрыл свист ветра на высоте их парящего над морем меча. — Я очень глупый, но верю в то, что соулмейт должен быть выбран сердцем. Мне... до сих пор неизвестно, кого судьба определила моей парой, как и не знаю, каким рисунком она отметила тебя. И все же я сделал свой выбор. Это ты, Ваньнин. Пальцы Мо Жаня тронули дрожащую холодную ладонь его учителя. — Ваньнин, могу ли я надеяться... что ты однажды тоже выберешь меня? Обещаю, я стану достойнее, я стану умнее, я!.. — Замолчи, — шикнул на него Чу Ваньнин, опуская трепещущие ресницы в сильном душевном волнении. Уголки глаз щипало от непролитых слез, но губы слегка изогнулись в легкой нежной улыбке. Они летели под огромной круглой луной, но та и вполовину не была столь огромна, как глубокое давнее чувство в груди Чу Ваньнина, прямо сейчас незримо разлившееся ощутимым теплом под кожей. ...а на Пике Сышэн, всем на удивление, за одну ночь расцвело яблоневое дерево, ликующе разбрасывая по ветру нежно-розовые судьбоносные лепестки.