Стирка

У мамы всегда были белоснежные блузки и идеально чистые ногти. Маша считала, что и то, и другое — просто признаки взрослых. У взрослых почему-то всегда все правильно и хорошо — одежда выстиранная и поглаженная, руки чистые, коленки не разбиты. Вот вырастет она, и будет у нее точно так же, нужно только подождать. Мама с этим была категорически не согласна и утверждала, что все в мире взаимосвязано. У блузок и чистых ногтей, например, причина одна — стирка. Самая обычная ручная стирка, потому что ни одна, даже дорогая импортная машинка не постирает так, как руки. К стирке Машу, правда, никогда не подпускали. — Вот еще, — говорила мама, — только испортишь же. И ни просьбы научить, как не портить, ни уверения, что все будет хорошо, не помогали. Были вопросы, в которых мама была непреклонна. А вот чистые руки и ногти с Маши требовали, и тут маму тоже было не переубедить. Она ежедневно хватала Машу за руки и всматривалась в пальцы, ежедневно ругалась и отправляла чистить все, ежедневно говорила, что с такими грязными руками ходить могут только алкаши и бродяги. А Маша ежедневно брала мыло и остервенело мылила руки, пихала под ногти спички и даже пробовала вычищать все зубной щеткой, но толку было мало. Грязь исчезала ненадолго, а потом возвращалась, даже больше, чем было. Казалось, ее появление провоцирует все. Рисование — само собой, там не только ногти, но и все руки были в краске. Пластилин — обязательно. Но даже сидя с книжкой или глядя в окно Маша умудрялась навлечь на себя этот ужас. Мама, видимо надеясь, что хоть это поможет, обстригала Маше ногти так коротко, как только позволяли ножницы, и от этого пальцы часто болели, но грязь не исчезала. Казалось, чем короче мама обрезала, тем глубже она въедалась в пальцы, еще немного и доберется до кожи. Однажды Маша пришла обедать, и мама уже привычно ухватила ее за руки. Повертела так и эдак и сказала: — С такими руками приличные люди не едят. Иди, мой. Маша мыла руки перед едой, но и спорить с мамой не могла — предательские темные точки и полоски все равно остались, не пропали. Поэтому она смиренно вернулась в ванную, еще раз помыла руки, тщательно ковыряясь под ногтями, и вернулась. Мама почему-то разозлилась и прикрикнула: — Я сказала мыть руки! А потом ткнула в Машин безымянный палец. С предательским синим уголком ногтя. Папа неодобрительно покачал головой, глядя, как Маша снова уходит из кухни. Он, вообще-то, много что в Маше не одобрял, но почему-то именно этот раз задел сильно. Настолько сильно, что Маша вдруг решилась. В ванной всегда стоял таз с грязной одеждой — вся семья убирала вещи в него, а мама потом стирала. Маша много раз видела, как это делать — подглядывала, пользуясь тем, что мама занята и на нее не смотрит, все представляла, как однажды мама захочет ее научить и удивится, что Маша уже все знает. И грязных ногтей больше не будет. Таз, нагруженный, к счастью, не слишком сильно, громыхнул, приземлившись на дно ванной, но никто не прибежал смотреть, что случилось, и Маша продолжила свое дело. Достала из-под ванной мешочек с порошком, который обычно брала мама, сыпанула в таз на глаз, покрывая одежду ровным слоем, залила сверху водой. Опомнилась, дотянулась до коричневого и жутко вонючего мыльного бруска, кинула его в таз тоже и начала все болтать и тереть. Вот тут-то и вошла мама. Маше показалось, что крики раздались даже раньше, чем открылась дверь, но это было почти неважно. Важно было другое — ногти очиститься не успели, а маме до этого не было уже никакого дела. Кричала мама много. Напоминала про запрет приближаться к стирке, причитала, что так и знала, что Маша все испортит, со слезами спрашивала, на какие деньги теперь они будут покупать новые вещи. А потом доставала из таза одно за одним: потемневшую Машину футболку — когда-то красную и вообще-то очень большую, потому что досталась она Маше от сына соседки, когда тот вырос, но все равно активно носимую на прогулки; папин свитер — когда-то черный, а теперь невообразимо сине-бело-пятнистый; свою блузку — уже совсем не белую. И кричала, кричала, кричала, бросая вещи то на дно ванной, то в Машу, то обратно в таз. На крики прибежал папа. Посмотрел на все происходящее, молча взял Машу за руку и потащил в гостиную. А потом случилось непоправимое. Маша слышала от мальчишек во дворе, что отцы могут пороть, но не думала, что девочек это тоже касается. Даже прижатая животом к подлокотнику дивана, она кричала, плакала и пыталась вырваться, но отказывалась верить в то, что папа может делать с ней такое, умоляла отпустить и перестать. Папа в ответ на это стянул с нее штаны, доставшиеся все от того же соседского сына, и тогда Маша поняла — папа вообще может много. Потом был скандал. Мама ворвалась в комнату только когда папа наконец закончил и перестал вдавливать охрипшую от слез и криков Машу в диван, и принялась отчитывать его за такие методы. Папа возражал, что время такое — как иначе внушать, что нельзя? А потом стало тихо. Ссора родителей и история со стиркой вскоре забылись. Синяки, оставленные отцовским ремнем, сошли с Маши еще через пару дней после этого. Обида уснула. От Машиных ногтей мама, правда, не отстала, но больше Маша не пыталась чистить их стиркой, все-таки это — что-то для взрослых. Пусть лучше пальцы болят, чем вот так — в больных пальцах хоть никто не виноват. Потом, когда папа уйдет из дома, мама вдруг объявит, что стирать теперь должна Маша, и это вызовет в ней панику. Спустя месяц слез и уговоров мама разрешит ей вместо стирки мыть полы во всем доме, вытирать пыль, выносить мусор и мыть посуду, и Маша будет рада такому избавлению. Грязь под ногтями тоже потом перестанет копиться так быстро и неумолимо, но Маша все равно, как только окончит школу и станет можно, будет покупать лак для ногтей и следить за тем, чтобы никто и ничего не видел. А потом научится делать себе маникюр и осторожно стричь и чистить ногти сыну — не делая больно и не ругая его за следы фломастеров на руках. Стиральная машина, которую они с мужем купят почти сразу после свадьбы, решит и другие проблемы. Разумеется, Маша уже не будет плакать, если что-то придется стирать руками, это пройдет. Но вспоминать она будет. Вспоминать, не понимать, но пытаться простить.