Казума, в молитве

Навигация по его благодетелю не составило труда. Не потому, что он принял инструмент навигации, когда его хозяин экипировал его, а потому, что он часто может сделать вывод, где он был — за все годы, что они знали друг друга. Это быстро стало для них своего рода традицией, и он обнаружил, что совсем не возражает. Ятогами всегда был так быстр, чтобы выразить свою благодарность, и часто они пили и сближались из-за сакэ — и товарищество очень ценилось. Однако сегодня он возвращается в их поместье, опустив голову. Он избегал любых живых существ, подобных чуме, из опасения, что по какому-нибудь прискорбному и маловероятному стечению обстоятельств они могут случиться с его упакованными комиксами. На этот раз Ято решил называть себя иллюстратором; и, честно говоря, Казума восхищался его рисунками (он не знал, что он настолько хорош!), но как только он прибыл, Ято тут же предложил ему этот… комикс. «Я сделал это, думая о тебе, — сказал он. «Вы можете наслаждаться этим столько, сколько хотите. В знак признательности за все». Все остальное, что произошло после, было размыто; он был слишком занят неисправностями, чтобы знать, что происходит вокруг него. Вскоре он здесь, на пути домой. «Должно быть, это грех», — подумал он. « Если кто-нибудь увидит это… моя достоверность как зацепки…». Эти мысли преследовали его в последующие часы, но он не мог заставить себя выбросить комикс. Если бы он был, кто-нибудь мог бы увидеть это. Но если он закопал его… Кураха мог просто выкопать его, благодаря своему несуществующему везению. Если бы он сжег его, о чем его просила все его существо, это было бы таким неуважением к Ято. Он много работал над этим, рассуждал он. И он нарисовал это для него! Сжечь его было бы противозаконным актом, который он никогда не мог совершить по отношению к себе. Однако оставить его на Ближнем берегу было бы катастрофой. Что, если человек завладеет им и узнает о Вине таким образом? Нет, нет, это было бы ужасно. Ее имя не следует осквернять и произносить с чем-либо, кроме чистой преданности. …Но наихудший сценарий произойдет только в том случае, если кто-то приложит к этому руку… верно? Правильно. И он был хорош в секретности, как бы ему не хотелось. Он был. Теперь он был надежно спрятан вместе со всеми вещами, которые он купил у Ято. Это можно было увидеть только тогда, когда кто-то знал, что они у него есть, верно? С другими шинки проблем не было; они не будут пытаться возиться с его вещами. Он дал им строгий приказ не оставлять у дверей никаких простыней. Уборку он мог сделать сам. Никто не смел открыть дверь в его комнату. А Вина… Вина не хотела шнырять вокруг. Но она часто впадала в странное настроение, когда, когда ей что-то отказывали без уважительной причины, она вбивала себе в голову, что это обязательно должно быть у нее. Если однажды в будущем Вина узнает, что он никому не позволяет входить в свою комнату, она обязательно войдет внутрь — или, по крайней мере, потребует знать, почему. Не то чтобы Казума мог отказать ей во всем. Если это произойдет, возможно, это будет его шансом признаться. Но комиксы, — настаивала часть его мозга. Комиксы! А пока ему следует просто запирать дверь, когда он уходит. Правильно. Прежде чем он сможет найти постоянное место для комиксов, ему следует быть особенно осторожным. Вот так хорошо спрятанные комиксы оказались забытыми на три года.К сожалению, он снова обнаружил его во время генеральной уборки в поместье. С пылающим лицом и трясущимися руками он позже заявил, что генеральная уборка может быть возобновлена ​​завтра снова, потому что они уже проделали большую работу, заслужили отдых и т.д. и т.п. на то, что осталось от дня, — и они покорно разошлись по своим комнатам. Кугаха выглядел так, словно собирался что-то сказать. К несчастью для него, Казума был мастером уклончивости и притворства, и с этими навыками он снова оказался в своей комнате. Предстояло еще многое сделать, кое-что проверить и перепроверить, но, возможно, он сможет сделать это позже. Он не мог сопротивляться этому властному побуждению, говорящему ему, что он обязательно должен еще раз просмотреть эти рисунки. Как будто его глаза не могли смотреть ни на что, кроме него. Внутри были изображения его хозяина и нескольких ее шинки; они были чрезмерно упрощены и превращены в то, что он мог распознать как чиби — формы. Первые несколько страниц были комедией, и они вызывали кое-где смех из-за своей абсурдности. Как будто читал в первый раз, он ни разу не открывал ее с тех пор, как Ято показал ему некоторые части. Однако он не забыл о своей цели и, достигнув ее, остановился. В комиксах было не так много различимого сюжета, только история о молодом человеке в очках (» Это определенно не ты! » — вспоминает он заявление Ято), который нашел свой путь в спальне девушки, которая была ужасно похожа на Вину. Нет, этого нельзя было отрицать. Она представилась как одна из семи счастливых богов, Бишамонтэн. На странице она занимала все его место, и ее тянуло растянуться на кровати, и ничто ее не прикрывало. Казума чувствует жар на щеках, когда прижимает пальцы к странице, проводя по ней линии. Хотя определенно были некоторые творческие вольности, которые были допущены произвольно (например, ее грудь слишком велика, ее лицо настолько искажено от удовольствия, что кажется невозможным быть близким к реальности), но сходство иллюстрации с реальной был там, и это мало повлияло на воображение молодого человека. Он надавил большим пальцем на линии, образующие ее ноги, и сглотнул. Это грех, увещевала часть его головы. Нет, другой отрицал. Это поклонение. Поклонение. Молящийся. Он знал, что это сделали люди. Он знал, что они сделали подобие своих божеств и богов и поклоняются своим собственным творениям. Это было его. И если он чувствовал, что его щеки горят, а эрекция растет, то это были лишь следствия его преданности. Если он закрыл глаза и расширил сценарий, все это было не чем иным, как полным обожанием шинки своего хозяина.Это естественно, и это хорошо. Он был человеком, и это то, что делают люди. Они молятся. Отбросив опасения, он развязал галстук, расстегнул ремень и погладил то место, где гордо стояло его возбуждение. Просто инсульт, скомпрометировал он, и греха не будет. Но он закрыл глаза и представил, что его Вина точно знает, к чему прикасаться, что это ее пальцы, ее ладонь касаются его кожи. Он представил, что находится внутри нее, и заглянул в комикс — так она будет выглядеть, и она будет стонать его имя. Еще, скажет она. Сильнее, она потребует. И к счастью, он подчинится и будет толкать снова и снова с огромной силой, и она превратится в заикающуюся, стонущую кашу. После этого она оседлает его и обхватит руками его шею. Разговоров больше не будет, потому что они оба знали, что им нужно. А когда она спускается ему навстречу, они закрывают глаза и открывают от удовольствия рты. Она войдет внутрь и наружу его члена, ее груди будут подпрыгивать вместе с ней, а его руки, язык и глаза будут очарованы ими. Она глубоко проведет ногтями по его спине, прислонившись к его уху между штанами с открытым ртом и шепча: « Я рядом! » Он еще не закончил, и ему представилось, что она взяла его в рот. Поначалу она выглядела неуверенно: «Правильно ли это, Казума?» выгравировано на ее лице, но когда она начнет, она легко освоится, и ее рот будет казаться небесным. Она смотрела на него с любопытством. Он не стал бы скрывать своего удовольствия, своего ворчания, стонов и стонов, и, наконец, она поцарапает поверхность его желания к ней. Она почувствует, как ее собственное возбуждение растет от его, и он будет скользить пальцем по ее влажным складкам, пока она продолжает брать его в рот и извлекать из него. На какое-то время она отвлечется, но увидит в этом соревнование, кто больше понравится другому, и ускорит темп. Толкание его пальцев по ней потеряет свой ритм, но он тоже был конкурентоспособен — он не мог отставать в обслуживании своего хозяина. Он будет рисовать круги вокруг ее клитора, и она станет нетерпеливой, и он медленно начнет двигаться против него: вверх, вниз, вверх, вниз. Когда она приблизится, она, не постеснявшись, замолчит сама и провозгласит во всеуслышание свою радостную весть: «Ах! Ах! Ах!»Она закончит с его именем на губах, повторяя его снова и снова. Ее затуманенные глаза не будут смотреть ни на что конкретно, и она будет хвалить его: «Молодец», — говорила она, как будто он только особенно хорошо справился с устранением призраков. Он представляет, как ясно смотрят на него ее глаза, волосы в беспорядке, губная помада расходится с очертаниями, ее щеки пылают, ее пот, ее штаны… «Я люблю»… — В-Вина, — бормочет он себе под нос, закрыв глаза. «Пожалуйста», — добавляет он, так что это как любая молитва. С открытым ртом и приглушенным стоном он следует за ней. Он закрывает комикс и быстро приводит себя в порядок. После этого он спешит в ванную и проверяет наличие каких-либо признаков упадка. Я знал это, вмешивается какая-то его часть. Это не грех. Это молитва. Это поклонение. Молитва, поклонение. — повторяет он про себя, как только его сердцебиение успокоилось. Он повторяет это себе в зеркало. И он повторяет это в уме, работая на восходе солнца. В ту ночь он не спал. А в последующие дни Бисямонтэн подрался с ним за то, что он не смотрел ей прямо в глаза.