содомия

      Царский дворец казался сотканным из самых злых, нечестивых побуждений, из человечьих страданий и криков, построен на осколках бравых воинских черепушек, склонивших головы по государевой немилости. Его красный кирпич, цвета выцветшей людской крови, казался холоднее, чем самая лютая русская зима.       По абсолютной правде, он и был холодным, отречённым, существующим вне привычного потока времени. Он обособленно возвышался над убогими головами людей простых, маленьких. Людей не достойных оторвать глаз от неряшливо положенного камня под ногами. Он был таким точным, вопиющим воплощением сердца его владельца. Так в одночасье подумалось Кэйе, в первый раз ступившему на кремлёвскую землю.       Стоя смирно в ряд, согнувши покорно головы в знак уважения царю, отряд самых приближённых воинов намертво сомкнул губы, чтобы ни звука, ни вздоха. Кэйа всегда позволял себе больше. Никогда себя не ставил вровень с возмутительной стаей ненасытных, мужланистых бойцов, разбрасывающимися титулами так, будто бы они что-то значили.       За громким словом – пустая душа. Душа без веры, без Господа. Сухие губы, не знающие никакой молитвы, толстые, грубые, покрытые кожаной защитой, пальцы, будто самой прочной кольчугой. Ему претил любой контакт, любой неосторожный в свою сторону взгляд, беспорядочная пошлость их шуток. Они ему не ровня. И всё на этом.       Кэйа, голову наклонив точно также, тайком, тихой непозволительной украдкой, исподлобья цеплялся взглядом за развивающийся пожар царских волос. Государственное дело и сердце Дилюка ему ведомы. Он точно знает наперёд, что скажет Эрнест, что сделает тот или другой опричник; но как чувствуют те, которые не ищут своих выгод, это для него потёмки.       Потому Кэйа тотчас решает стать для Дилюка светом, личной звездой путеводной. Разрушить адские пламенные стены, собственноручно Дилюком вокруг себя выстроенные, и ворваться в запредельную близость. Чтобы только он, только ему дозволено было касаться нежностью губ его твёрдой, жестокой ладони. Чтобы ладонь эта родная, роднее, чем мать и отец, роднее, чем Бог, угодной хваткой путалась в волосах длинных, непозволительно для мужá отросших.       Он точно знал, что никто не сойдется с Дилюком так близко, никто не пополнит своею душою его души, не поможет ему выяснить себе многое, что в честном сердце своём он сознавал смутно, но чего, в тревоге событий, он не успел облечь в ясные очертания.       Его жизнь при дворе с каждым днём отдавала медовой сладостью всё больше и больше. Ведь никто так близок не был к царю, как он сам. Небрежность окружающего сброда, с коим доводилось ему проводить свои бесконечно тянущиеся дни в опричниковском грабеже, самоуправстве и безнаказанности, ядом въедалась прямо под кожу. Но Кэйа, оставаясь до самого конца себе верным, боясь своим помутненным рассудком подвести государя, привычно раздражался такому поведению и держался в стороне.       На обидные, зависти полные, комментарии опричников и приезжих бояр он реагировал угрожающим равнодушием. Его бессовестно называли фавориткой, как какую-нибудь бесчинную девку, за глаза приписывали к государевым любовницам и прямо в лицо не стеснялись обозвать «красой заморской».       – А где ему, – продолжал он, как бы подстрекаемый к большей наглости, – где ему найти слугу краше меня? Видал ли ты такие брови, как у меня? Чем эти брови не собольи? А волосы-то? Тронь, князь, пощупай, ведь шёлк, право, ну шёлк!       С неумолимым течением дней Кэйа подмечал, как всё больше впадает царь в беспросветную пучину безрассудства. Дилюк, проливая кровь и заставляя всех трепетать, хотел вместе с тем, чтоб его считали справедливым и даже милосердным; душегубства его были всегда облечены в наружность строгого правосудия, и доверие к его великодушию тем более льстило ему, ведь такое доверие редко проявлялось.       Царь, одарённый редкою проницательностью и способностью угадывать чужие мысли, любил иногда обманывать расчёты того, с кем разговаривал, и поражать его неожиданным проявление гнева в то самое время, когда он надеялся на милость. Он особую бессердечность посвящал тем, чьи имена сладко на ухо шептал ему Кэйа холодными вечерами.       Терпение Кэйи, его страшная невозмутимость по отношению к любому косому взгляду, положенному на «царева любовника», всегда оборачивалась чьей-то казнью, чьим-то дотошным воплем на площади, чьей-то отрубленной головой, заживо сваренной кожей, сожжённым в ярком костре телом. Неправость дел их, являющаяся обидчикам во всей наготе, и отчаяние, хватающее людей, как железными когтями, напоследок жутко зияли перед ними адскими безднами.       Кэйа любил. Он любил Дилюка такой любовью, которая давно не вписывалась в рамки любви к царю своему. Он ревниво охранял эту любовь от посторонних посягательств, а посягательством казалось ему всякое, даже молчаливое осуждение.       Любил ли Дилюк? В ответе на этот вопрос Кэйа не нуждался. Он знал это наверняка. Юноше, едва ли семнадцать лет отроду, не найти было равных ни в бою, ни в испорченных бедностью и голодом женских лицах.       Он знал, что Дилюк его любит, потому что помнил эти слова, украдкой сорванные с его губ, наизусть. А если имел неосторожность их позабыть, то видел пятна-напоминания, по всему телу любовно разбросанные.       Наслаждаясь на двоих разделённой тайной, беспросветными ночами целуя кисти рук своего государя, Кэйа осмеливался подниматься всё выше и выше. С каждым разом входя во вкус пресловутой царской жестокости, на себе её ощущая необъятным пожаром, ярким пламенем, сжирающим его самого изнутри.       Он по обыкновению располагался у ног Дилюка, поднимая томный взгляд на лицо любовника, пялясь нагло, так, как любому другому живущему на этой земле человеку не позволительно, сверкая недобрыми огоньками ясных глаз.

«Верую, Господи, и исповедую, яко Ты еси воистинну Христос, Сын Бога живаго, пришедый в мир грешныя спасти, от нихже первый есмь аз»

      – Совсем распоясался. – Царь одёргивает ладонь, ловко цепляет юношу за острый подбородок, а тот, ни капли не испугавшись, очи не отводит, не смущается, наоборот распаляется ещё больше, расплёскивая бесов.       – Так ты, Государь, усмири меня! – Весело отзывается юноша на фальшивое недовольство, поддаваясь вперёд и вбирая большой палец меж сладких губ. Его собственные ладони не осмеливаются болей прикоснуться ни к какой другой части тела Дилюка, ведь всё ещё существует опасная тонкость грани между дозволенным и запретным. С ним всегда настороже, начеку, надо быть.       – Иуда. – Выдыхает Дилюк, окончательно сдаваясь в порочную власть своему любимому опричнику. Он скользит взглядом по его восхитительным чертам, по дивному атласу тёмных волос, подмечает женственную нетипичность его обворожительных граней. Дилюк все эти прелюдии терпеть не может, но постоянно даёт Кэйе возможность показать себя во всей красе, проявиться в самом развратном своём обличии.       Поэтому спустя мимолетное мгновенье молодой человек оказывается твёрдой рукой притянут выше, наслаждаясь мощной хваткой на аккуратной шее. Его измученные губы вновь попадают в чужое распоряжение, ощущаются так правильно, так славно, будто бы судьбой написано им сливаться в знойном поцелуе. Кэйа слабо наслаждается безмолвной борьбой, манится ближе, теснее, однако Дилюк удерживает его на месте, как пса привязанного. Кэйа команду выполняет. Знает своё место.       Когда дышать уже нет сил и становится невмоготу ловить спасительный кислород в редких моментах, царь отрывает юношу от себя, вальяжно располагаясь на стуле. Тот не теряет времени зря, распахивая ворот кафтана, обнажая грудь. Он поднимается на ноги, тянет внимательный взгляд за собой, тонет в невербальности чужого желания. Поэтому намеренно дразнится, издевается, с огнём играется. Государь так и шепчет, томясь от нескрываемого желания обладать этим юным подтянутым телом. Сжимает подлокотники настолько сильно, что сквозь белизну кожи пробивается тёмная синева грубых вен.       Кэйа теряет голову, сознательно задерживается, растягивает своё удовольствие. Тончайшим аккуратом пальцев скидывает с плеч шёлк, царём подаренный, и вверяет своё нагое тело промозглому леденящему холоду покоев, ведь знает: всегда есть тот, кто его непременно согреет.

«Еще верую, яко сие есть самое пречистое Тело Твое, и сия есть самая честная Кровь Твоя»

      Дилюк при виде опричника проходится мокрым языком по зацелованным алым губам, точь-в-точь в тон его роскошным волосам. Сохраняет присущую ему холодность, ровность, безразличие, хотя Кэйа давно уже разгадал и понял, что оно всё напускное. Государь устраивается поудобнее, очи переводит куда-то ниже, но тут же ими стреляет обратно, в безмолвном приказе. «Ко мне».       Кэйе дважды повторять не требуется. Он вновь покорно оказывается на коленях, освещаемый бесконечным множеством свечей. Ему едва ли хватает их тепла, поэтому, когда Дилюк кончиками пальцев очерчивает созвездия родинок на посторонних плечах, он мелко подрагивает, отученный от нежности и ласки.       Он осторожно, с особым трепетом обхватывает член Дилюка, на пробу проводит пару раз, чувствуя, как твердеет в руках плоть. С самым невинным и непорочным взором мимолетно рассматривает любовника, не разрывая зрительного контакта, опускается всё ниже и ниже, губами обхватывая головку.       Царь шумно вбирает в лёгкие воздух, не способный за то дикое множество раз, которые Кэйа делал ему минет, привыкнуть к неземному ощущению его губ вокруг собственного члена. Он по-хозяйски кладет длань на макушку парня, приглаживая спутанные волосы. Запрокидывает голову назад в безмолвном восхищении и размеренно дышит, пытаясь как можно резче, как можно чётче ощутить его движения.       Кэйа хорошо обучен. Однако, когда уже совершенно невмоготу, когда в грудине затаивается странное чувство смерти, когда опасно кончается воздух, он пытается оторваться, но мужская рука пресекает любую его попытку поднять голову. С такой изощренной царской пыткой он сталкивается не впервые. Дилюк получал невероятное удовольствие, развлекаясь с его вверенным без причины и следствия телом так, как того сам хотел, как считал нужным.       Юноша давится, бестактно размазывает слюни по собственному подбородку, пачкая заодно и царя. Он медленно теряет рассудок в запредельных чувствах, граничащих с чем-то нереальным, не от мира сего. И страшно ловит себя на мысли, что собственная плоть от этого лишь сильнее твердеет и неудобно бьётся о бедро.       Ему хотелось большего, всегда хотелось большего. У Кэйи была феноменальная особенность: если берётся, то обязательно станет в этом первым; если начнет, то не остановится, пока не доведёт до конца; если полюбит, то себя самого не жалея отдаст всё до последнего кусочка своей никчёмной души.

«Молюся убо Тебе: помилуй мя,

и прости ми прегрешения моя,

вольная и невольная,

яже словом, яже делом…»

      Потому, когда Дилюк ослабляет хватку на затылке, растягивая в уж больно довольной, до безумия редкой, улыбке, наблюдая за раскрасневшимся, запыхавшимся лицом своего любовника, он наигранно-обиженно смотрит на него в ответ, отчаянно превращает своё прекрасное лицо в страдальческую гримасу, пока тот щедро одаривает его исключительной нежностью.       Кэйа тотчас сдался во власть своего господина, осторожно цепляясь за сильные плечи, являющиеся ему опорой во многих смыслах. Он удобно устроился на чужих коленях, вытирая редкую влагу с глаз тыльной стороной ладони.       – Вижу я, тебе всё мало.       – Как только дело касается тебя, Царь, мне всегда будет мало. – Честно признаётся молодой человек.       Он чувствует, как сквозь крепкие ягодицы проскальзывает твёрдая плоть, мощнее цепляясь за государевы плечи, и резко выгибается дугой, стараясь уйти от болезненных ощущений. Жёсткая рука Дилюка не позволяет ему двигаться, с присущим ему нажимом усмиряя юное тело, яростно сжимая тонкую талию.       Кэйа хрипло смеётся, восторгаясь чувству наполненности, чувству единства. Их любовный акт всегда находился на грани дикого, гневного безумия, где не было места осторожности, учтивости и медлительности. Дилюк с силой начал входить в податливое тело, а от мысли, что парень находится в его абсолютной власти нарастало возбуждение, распаляя мужественную грудь.       Он мог убить, мог помиловать, мог изувечить это тело, когда бы того пожелал и точно знал, что опричник скажет ему за это «спасибо». Он благодарственно бы принял всё, что царь пожелает с ним сделать, вверяя ему свою никчёмную внешнюю оболочку, пропащую душу, всего себя. Истинная преданность, в её самой совершенной, самой сумасшедшей форме.       Кэйа чувствует жар царских рук по всему своему телу: они грубыми мозолистыми мазками останавливаются на сильных мальчишечьих бёдрах, оглаживают, а потом резко сжимают до боли, будто все органы размещают внутри компактнее, и без того узкую талию. Они яростью остаются, горящими ударами, на розовых щеках в ответ на неосторожные, в возбуждённом бреду произнесённые фразы.       Он вопреки любой боли опускается на член всё быстрее, спасительно хватая ртом воздух, а когда позволяет себе стать уж больно громким, то ощущает государеву хватку на бёдрах, ноги обвивает лозой вокруг его талии и оказывается лицом своим безупречным прижат к до невообразимого ледяному камню царского стола. Местами не до конца обработанная поверхность сильно царапает его щёки, а то, как Дилюк, совсем об этом не заботясь, продолжает насаживать его на собственный член лишь добавляет телу терпких чувств.

«…яже ведением и неведением,

и сподоби мя неосужденно причаститися

пречистых Твоих Таинств,

во оставление грехов, и в жизнь вечную»

      В мягком жёлтом свете царских покоев Кэйа плавится, точно расставленные вокруг свечи. Он едва ли совладал со своим рассудком, ублажая слух высокими неконтролируемыми стонами. Зная, что такую распущенность Дилюк считал непозволительной ровно в той же степени, в которой находил её до невозможности возбуждающей, будоражащей честное сознание русского человека.       Пальцы его ног находились в считанных миллиметрах от пола, он, будто бы распятый на этом чёртовом столе, под тысячами глаз окружающих его икон, сгорал в страстном греховном пламени, судорожно их поджимая от нарастающего чувства экстаза и неумолимого желания продолжения.       На устах расцветала победа, очи, полные похоти и безрассудства, косились на Дилюка, на его сосредоточенное, очарованное открывающимся видом, лицо. Он попался. Сам того не замечая, попался в искусный юношеский плен. Вполне возможно, он оказался в этой ловушке с первого момента, как Кэйю увидел. И болей не смог ему отказать.       Дилюк бессознательно отзывался на любую его провокацию, взрывался самым страшным гневом, тихо лелеял мысль о собственном господстве не только над русским народом, но и над телом, покорно оказывающемся в его руках по первой нужде. Не догадывался он, что то был восторг утопающего, который хватается за куст терновый.       Кэйа лишь глубже выгнулся, будто самая чёрная кошка из страшной приметы, шире развёл выточенные бесчисленными боями бёдра, начал сам активно поддаваться назад, навстречу нетерпеливым толчкам. За каждый гортанный стон свой, сводящий царя с ума, получал звонкий удар, но оттого стонал лишь громче, чётче.       Дилюк схватил его за ягодицы, ногтями впиваясь в молодое тело, насаживая грубее, увеличивая глубину проникновения. Он весь напрягся, позволил закрыть алым прядям свое мужественное, серьёзное лицо, не отвлекаясь даже на то, чтобы тыльной стороной ладони вытереть выступивший на лбу пот. Кэйа и сам вытянулся, будто струнка, сжался в ожидании оргазма и округлил пухлые губы в немом стоне, спасительно хватаясь за края стола.       Царь, совершенно не обратив внимания, в сбитом размашистом темпе гнался за чувством собственного удовлетворения, с необузданным желанием вбиваясь в любовника, с нечеловеческой яростью, с неописуемой силой, так, что того слабо потряхивало, а задняя поверхность бедра нещадно саднила от жёсткого прикосновения кожи к коже.       Дилюк в одно мгновение полностью вышел из юного тела, безмолвно того опустив на колени. Ему больше всего на свете нравилось кончать Кэйе на неописуемой красоты лицо, за которое он так ему полюбился. Нравилось, как тот, послушно раскрывает рот, высовывая кончик языка. Нравилось, как он неосознанно тянется губами к его члену, чтобы почувствовать привычную тяжесть на своём языке, вобрать поглубже плоть. Он был чрезвычайно жаден до греховного, мирского удовольствия, словно самый страшный бес, будто самый настоящий инкуб, посланный совратить царский рассудок, сбить его с пути истинного, праведного.       Однако царь из раза в раз не находил в себе сил отказать этому адскому вожделению. Он с силой удерживал чужое лицо, сдавливая алые щёки, обильно кончая на пушистую свору тёмных ресниц, на припухшую мягкость желанных губ, размазывая остатки спермы по израненным скулам. Любуясь.       Следующим утром, свободно расположившись на шёлковых подушках, Кэйа, уже расчёсанный и надушенный, смотрелся в зеркало, которое держал перед ним молодой стремянный, стоя на коленях. Собственный вид, до неузнаваемости чужой, являл странную смесь лукавства, надменности, изнеженного разврата и беспечной удали; и сквозь эту смесь уже не проглядывалось та юношеская невинность, которая так выделяла его среди остальных царских подчиненных.       Он стал таким же, как и все. Стал тем, кого сам презирал. Ему открылась та страшная, сокровенная истина, которую отказывался он понимать долгие годы. Его царь не Бог, не ангел небесный, сошедший на землю греховную, дабы спасти утопающие в кровопролитии души рабов. Он Ад. Он пепел сожжённых деревень, багровые реки в бою павших невинных простолюдинов, истерзанные детские тела, безумными бесчинствами изнасилованные женщины. Он сумасшествие в чистом виде, самое ужасное безликое колдовство, отравляющее разум. А Кэйа его личный цербер, Кэйа для него кто угодно, лишь бы его.

«Аминь»