Love can bloom again

“ Чайлд,       Я знаю, что время прошло сквозь нас после того, как все рухнуло, и, хотя я хотел, даже тогда я не мог заставить себя написать тебе. Сегодня я в отчаянии и хотел бы, чтобы ты внимательно прочитал это письмо. Пожалуйста, выслушай меня.       Время, которое длились наши отношения, принесло мне такую радость, какой я никогда не чувствовал в своем теле. Оно приспособилось к желанию быть с тобой в согласии со своим сердцем, и даже мои потребности изменились из-за тебя. Пожалуйста, не пойми меня неправильно. Это письмо не для того, чтобы просить тебя снова захотеть быть со меной — любовь между нами ослабла, и я знаю, как тебе было больно быть обманутым тогда. Ты, должно быть, нашел другого человека за это время, и я не желаю вам ничего, кроме счастья. Я смирился с этим за эти три года, и меня это устраивает.       Однако я пишу это, чтобы ты знал, что осталось после нашей любви.       Через месяц после твоего отъезда я узнал, что жду ребенка. Твоего ребенка. Я никогда не хотел говорить тебе об этом, потому что не видел причин, по которым ты должен бы был знать. Наша жизнь была другой, и у тебя были свои приоритеты. Наши отношения ни в коем ключе не были хорошими. Я боялся твоей реакции. Я боялся, что ты возненавидишь меня еще больше.       Я бы хотел, чтобы тогда я не был таким упрямым. Каждый божий день после ее рождения я видел в ней тебя.       У нее твои глаза океана, и она родилась под прекрасным закатом, от которого ее волосы сияли, как самый драгоценный нефрит. Поэтому я назвал ее Хай Юй.       Этот момент сияет, как золото, в моих воспоминаниях, но я чувствую, как ее маленькая ручка отпускает меня слишком рано, и я боюсь, что проходящие секунды не позволят мне услышать ее забавные маленькие шутки и ее быстрые шаги: звук ног, бегающих по дому.       Она говорит, что хочет стать врачом и вылечить свою собственную болезнь, чтобы снова сделать меня счастливым. Она заболела несколько месяцев назад и по несколько дней даже не может встать с постели. Все стало темнее, тише, более одиноким. Я не знаю, будет ли она открывать глаза каждое утро, и если на ее пути настанет вечная тишина, мне придется столкнуться с еще одним прощанием, зная, что на этот раз я не смогу с ним справиться.       Я мало что могу для нее сделать, только оставаться рядом с ней каждое мгновение от ее пробуждения до погружения в сон. Она моя дочь, мой милый ангел. Она твоя дочь, Чайлд. Я знаю, что вычеркнул ее детские годы из твоей жизни, и я буду сожалеть об этом вечно, но, пожалуйста, послушай меня. Она хочет знать, кто ты такой. Если у тебя все еще есть что-то в твоем сердце, пожалуйста, приходи и познакомься с ней. Мне больше ничего не нужно.       Ты знаешь, где всегда можешь найти меня. Чжунли”.       Стук в дверь, и ожидание заставляет Чайлда сжаться.       Поздняя ночь несет с собой тишину, которая поражает его кожу, и сердце, которым он управляет, может звучать громче барабанов на этих улицах— знакомых улицах, месте, которое он покинул давным-давно. Он возвращается, когда уже попрощался навсегда.       Кажется, вечности становится недостаточно, когда открывается дверь и появляется фигура, в животе которой также нарастает тревога.       Встреча с янтарными глазами Чжунли через три года закручивает его разум в петлю, и он может поклясться, что чувствует, как дрожит в его присутствии. Золото в них вибрирует при встрече с голубыми глазами Чайлда, и в его взгляде появляется новый намек на усталость, от которого сжимается сердце Чайлда. Он не уверен, что должен чувствовать, когда привычная любовь в глазах Чжунли теперь сменяется взглядом плачущей души.       Торнадо эмоций, сдерживаемых в груди Чайлда, и первое, что он говорит - отчаянный способ убежать от них. — Я прочитал твое письмо, — говорит он, выплевывая слова сквозь стиснутые зубы. В его голосе слышатся разочарование и гнев, и Чжунли просто слегка кивает, его лицо искажено смешанными чувствами. — Чайлд, — бормочет он. Как будто слова с трудом выговаривались, вертелись у него на языке. — Я… Я думал, ты сначала отправишь ответное письмо, я... — Я сел на первый корабль обратно в Лиюэ после того, как получил твое письмо, у меня не было времени написать ответ, — отвечает Чайлд быстрой речью. Он сжимает и разжимает кулаки, морщась от колебаний в теле Чжунли, — Ты впустишь меня?       Чжунли открывает рот и быстро кивает, отступая в сторону, чтобы впустить мужчину в свой дом.       Свет внутри тусклый, на них опускается ночная тишина. Чайлду приходится сделать глубокий вдох, чтобы не чувствовать себя подавленным осознанием того, что он здесь . Что Чжунли здесь, перед ним.       Что между ними зарождается новая жизнь. — Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее, я приготовлю чай, и мы сможем поговорить, — указывает Чжунли. — Нет, Чжунли, просто... — Чайлд проводит рукой по лицу, — Я устал от поездки. Просто... говори ясно, прямо. Она здесь? Ребенок? Чайлд не упускает из виду, как в глазах Чжунли мелькает искорка отрешенности. Она задерживается там едва ли на секунду, прежде чем Чжунли снова кивает и идет в гостиную, чтобы Чайлд последовал за ним. Чайлду не хочется объясняться. Не сейчас. — Она сейчас спит, — указывает он, сидя спокойно. Чжунли смотрит на свои руки, лежащие на коленях, прежде чем осмеливается оглянуться на Чайлда. — Я благодарен тебе за то, что ты проделали весь этот путь сюда. Я знаю, что мое письмо, должно быть, было очень шокирующим и огорчительным. Я приношу извинения за свою дерзость.       Чайлд до сих пор помнит, что он почувствовал, прочитав эти слова на бумаге. Смятение боли не покидало его с тех пор, как он узнал, что у него есть ребенок, и физическая боль заставляет его время от времени вздрагивать, когда он думает об этом. Глубокая боль оставила на нем большой шрам, и все же он задается вопросом, насколько велика должна быть рана в собственном сердце Чжунли. — Ну, я должен был знать так или иначе, — вздыхает Чайлд, в изнеможении потирая лицо. Он чувствует, как его собственное дыхание дрожит в конце каждого слова, и он ненавидит то, что не может ничего контролировать в этой ситуации. Он даже не знает, что было бы правильно сказать. — Хорошо, — говорит Чжунли и делает паузу, достаточную для того, чтобы Чайлд оглянулся на него. Блеск в его глазах колеблется, и Чайлд просто хочет сказать, что он может говорить все, что у Чжунли на уме. Но он молчит, ожидая речи Чжунли. — Я не думал, что ты будешь рад ей, — признается тогда Чжунли, — Если бы я сказал тебе раньше… Я думал, что это сделает твое путешествие еще тяжелее, а твои дни еще длиннее. — Как ты мог? — спрашивает Чайлд. Это ни что иное, как искренний вопрос.       Чжунли улыбается, но на него и его существование обрушивается только океан печали. — Ты любишь острые ощущения битвы. Ты любишь свою работу, выходить на улицу и бросать вызов всему миру. Ты не можешь оставаться на месте, потому что это не в твоей природе, — говорит Чжунли, позволяя своим мыслям блуждать, — И я нашел любовь в том, чтобы сидеть тихо в своем доме, поливать растения, читать книгу и заботиться о своей дочери. Я нашел утешение в том, чтобы быть отцом, в том, чтобы быть человеком.       Каждое слово ощущается как острый нож, пронзающий его кожу, даже если они произносятся мягким, более низким тоном. Чайлд чувствует, как у него сжимается сердце от того, как Чжунли смотрит на него, как будто он сдался давным-давно, еще до того, как Чайлд смог понять, почему их любовь не сработала. — Чайлд, даже если бы ты знал тогда… ты бы вообще остался? Ты бы выбрала спокойную жизнь со мной и нашим ребенком, в этом месте, где только мы втроем?       И этот вопрос заставляет его задуматься, но ответ приходит не сразу.       Разве он остался бы?       Чайлд все еще чувствует, как любовь сжимала его сердце каждый раз, когда он просыпался в постели Чжунли. Он вспоминает, как смотрел на спящую красавицу рядом с собой и думал, что он тот самый. Его душа принадлежала Чжунли, и он чувствовал себя спокойно, даже просто обнимая милого мужчину, в которого был влюблен.       Чайлд хотел остаться. Но Чжунли солгал ему. — Чжунли, я любил тебя, — говорит Чайлд, как будто он был озадачен тем, что Чжунли этого не понимал. Я так чертовски сильно любил тебя, а потом понял… что ты был богом, которого я искал, и что ты использовал меня все это время в своих собственных целях, и я по праву чувствовал себя полным идиотом. Ты не сказал ни слова после того, как мы встретились в банке Северного королевства, ты пренебрег мной, и я ушел, потому что мне больше нечего было тебе сказать, кроме как "прощай".       Чайлд сжимает руки и морщится, слегка качая головой. Его глаза опускаются в пол, так как он не может видеть выражение, которое лицо Чжунли могло бы принять прямо сейчас. — Ты спрашиваешь меня, остался бы я... — бормочет Чайлд и закрывает глаза. — Я не знаю. Я не знаю, Чжунли. Был бы я способен понять тебя? Был бы ты честен со мной с тех пор? — Он делает глубокий вдох, проглатывая комок в горле, — Я всегда задавался вопросом, была ли бы моя любовь к тебе способна исправить отношения между нами, но я никогда не узнаю, потому что на этом все закончилось. Ты скрывал, кто ты такой, а теперь даже спрятал от меня нашу собственную дочь. Как я вообще могу тебе доверять?       Сердцебиение прерывается, и Чайлду приходится прикусить собственный язык, чтобы не отказаться от своих слов. Он чувствует это — то, как Чжунли напрягается и на секунду перестает дышать, явно страдая от того, что ему сказали. Янтарные глаза смотрят на него, а затем быстро отводят взгляд, как только его зрачки начинают дрожать в слезящейся печали. — Я думаю, бесполезно гадать о гипотетических ситуациях, — бормочет Чжунли, и это такой тихий, тихий голос, что Чайлд чувствует, как все его тело кричит самому себе, чтобы он встал и извинился.       Его руки дергаются, и Чайлд пытается дотянуться до человека, которого он ранил. — Чжунли... —...Папа?       Чжунли вздрагивает, и Чайлд оборачивается на звук нового голоса. Прежде чем он успевает ее заметить, Чжунли торопливо идет к маленькой девочке, которая стоит в дверях спальни, сонно потирая глаза. — Хай Юй, — быстро говорит Чжунли, поднимая ее и усаживая к себе на бедро, осторожно касаясь ее лица, — Прости, я тебя разбудил? — Я слышала, как ты говорил... - бормочет она, кладя голову на плечо отца. Чжунли обнимает ее, а затем встречается взглядом с растерянным Чайлдом.       Чайлд стоит там, колени ослабли, а лицо побледнело.       Это дочь Чжунли. Его дочь.       Его желудок скручивает от нервного напряжения, и слова застревают у него в горле, вызывая головокружение. Он моргает один, два, три раза, прежде чем понимает, что перестал дышать, а затем делает глубокий вдох, от которого его почти тошнит.       Глаза океана, которые имитируют его собственные, находят свой путь к Чайлду, и любопытство и невинность, стоящие за ними, сразу же поражают мужчину в самое сердце. Его глаза слезятся, но он все еще не может произнести ни слова. — Кто это, папа? — Хай Ю удивляется, ее пальцы обхватили прядь волос Чжунли.       Они так похожи. У нее каштановые длинные волосы Чжунли, которые оканчиваются красивым янтарным оттенком, который постоянно светится, как будто она действительно не может контролировать свою кровь Адепта. Форма ее носа и глаз идентичны Чжунли, но цвет ее зрачков и едва заметные веснушки на лице показывают, как много в ней от Чайлда.       Это заставляет его чувствовать себя так странно, как будто он плывет, легкий, как перышко, но с тяжелым сердцем, подобным самой большой горе. Встреча с таким маленьким, драгоценным существом создала новую ветвь в саду его жизни, и он еще не уверен, как он относится к этому. — Он мой старый друг, — отвечает Чжунли, укачивая ребенка на руках. — Его зовут Аякс, но ты можешь называть его Чайлд, если хочешь. Верно?       Чайлду требуется мгновение, чтобы понять, что вопрос адресован ему, и он откашливается, чтобы его голос звучал как можно более расслабленно. — Ах... Да. Да, любой из двух будет приемлем, — говорит он, задыхаясь. Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но кажется, что любое слово было бы неуместно: неловкость его слов умирает у него на языке, и он прикусывает губу, когда Чжунли начинает провожать маленькую девочку обратно в спальню. — Уже очень поздно, так что я отведу ее обратно спать, - говорит ему Чжунли, лаская длинные волосы своей дочери. Хай Юй почти спит в его объятиях, — Ты знаешь, где находится гостевая комната, мы приглашаем тебя остаться на ночь. Завтра... — он замолкает, в его глазах появляется намек на надежду.       Чайлд ерзает на месте и, немного растерянно озираясь, кивает. — Да, завтра мы сможем поговорить получше, — говорит он.       Чжунли слегка кивает, сжимая губы в тонкую линию, прежде чем войти в детскую спальню и закрыть за собой дверь.       Тишина обрушивается на Чайлда, и его дыхание становится более тяжелым в этом одиночестве.       Он не остается на ночь. Ореол его присутствия покидает дом до того, как Чжунли возвращается из комнаты. Переполняющие эмоции угрожают разрушить стены, которые он построил ради себя, и все же Чайлд не может не плакать, возвращаясь в свое арендованное жилье.                                                       ✧⋅◈⋅─────༺✾༻─────⋅◈⋅✧       Найти дорогу обратно к Чжунли и Хай Юй на следующий день проще, хотя, несомненно, это вызывает адреналин.       Чжунли приглашает его на обед, в отличие от других случаев, когда Чайлду приходилось платить за каждый прием пищи. Ощущение того, что Чжунли больше не нуждается в нем для этих тривиальных вещей, оставляет его почти без аппетита.       Тем не менее, эти вещи не имеют значения, так как главный приоритет сейчас — Хай Юй.       Чайлд все еще не может поверить, что маленькая девочка, которая играет со своими куклами на полу — их ребенок. Это трогает его сердце так, как он никогда не представлял после Чжунли, освещая аспекты его жизни, которые он принял бы потерянными во тьме бездны. Он так много хочет сказать, а в его предложениях только пустое место.       Хай Юй сегодня выглядит хорошо, или, по крайней мере, так прокомментировал Чжунли рано утром, когда проснулся. Это позволяет ему еще больше расслабиться на протяжении всей их встречи. — Она проснулась с пением, — говорит Чжунли с улыбкой, и свет в его глазах возвращается прекрасным образом.       Чайлд делится улыбкой: “Должно быть, ей приснился хороший сон”.       Чжунли напевает, глядя на свою дочь, играющую возле стола. Он объяснила, что Хай Юй ела до них, так как у нее другая диета, рекомендованная доктором Бай Чжу, и на самом деле она не привыкла есть обычные блюда Ли Юэ — на ранних этапах своей жизни она больше похожа на адепта -дракона, сходство с которыми выходит за рамки человеческих предпочтений, поэтому Хай Юй стала немного через чур избирательной, чтобы есть что-либо, кроме своих любимых блюд. Тем не менее, Чжунли сказал, что она медленно, но верно привыкнет концентрировать всю свою энергию адепта и сможет немного больше принимать свою человеческую сторону.       Чайлд мало что знает о генах и крови адептов, поэтому у него миллион вопросов по поводу ее болезни, и, похоже, его легкое замешательство не остается незамеченным бывшим гео-архонтом. — Мы на самом деле не знаем, что происходит с ее иммунной системой, — говорит Чжунли, глядя на свою чашку чая. — Иногда она чувствует себя прекрасно, как сегодня, в другие дни ее тошнит и она ощущает головокружение при очень незначительных движениях. "Это больно", — однажды сказала она мне. Я не могу сделать ничего, кроме как успокоить ее своим присутствием.       Печаль в его голосе причиняет Чайлду боль, и осознание того, что их дочь страдает неизвестной болезнью, заставляет его сердце сжаться. — Какого рода меры вы приняли? — спрашивает он. — Я отвез ее к доктору Бай Чжу, но он ничего не нашел в ее теле. Ни вируса, ни опухоли, ни болезни, о которых он мог бы знать. Затем я решил встретиться с адептами, но никто из них не выяснил причину ее недомогания. Это как будто... — Чжунли морщится, оглядываясь через плечо, чтобы посмотреть на Хай Юй, — ...как будто это скорее психологическая реакция, но я все еще не могу понять, почему. Если бы я знал, я мог бы найти способ помочь ей.       Чайлд тихо напевает, видя, как ребенок подбегает к Чжунли, показывая ему маленькую божью коровку на пальце. — Смотри, смотри, папа! Он приземлился прямо мне на палец! — О, кажется, у тебя появился новый маленький друг, не так ли? — Чжунли улыбается ей, гладя своего маленького ангела по волосам.       Хай Юй хихикает и возбужденно трясется всем телом на своем месте. Затем она смотрит на Чайлда и переминается с ноги на ногу, словно не решаясь что-то сказать. Чжунли наклоняет голову, а затем мягко улыбается, приближаясь к дочери, чтобы что-то прошептать ей на ухо.       Чайлд наблюдает, как маленькая девочка застенчиво улыбается, а затем начинает ковылять в его сторону, крепко держа руку, чтобы не спугнуть божью коровку. — Хм... - она смотрит на Чайлда большими любопытными глазами, на мгновение бросает взгляд на Чжунли в поисках одобрения, а затем снова смотрит на рыжего мужчину, осторожно поднимая палец в его сторону, — Это божья коровка! Новый друг!       Реакция Чайлда мгновенна. Он поднимает брови и издает удивленный звук, широко улыбаясь, чтобы показать свое волнение ребенку. — Вау, это так красиво! Должно быть, ему так удобно в твоих руках! — говорит он, наклоняясь, чтобы быть ближе к ней ростом. — Если это друг, то ты должна назвать его. Как ты думаешь, какое подходящее имя для маленькой божьей коровки?       Хай Ю, кажется, ценит это волнение, так как она изо всех сил старается не прыгать на месте от счастья. — ...ах! Хм… Имя... — она свободной рукой потирает подбородок, как это делает ее отец, когда о чем-то размышляет. Это действие растопляет сердце Чайлда, —А как насчет... какашки!       Она мгновенно разражается смехом, прикрывает рот и трясет плечами, хихикая, как маленький гремлин, который совершил безобидный проступок. Чайлд наклоняет голову и следит за ее смехом, находя девушку забавной и очаровательной. — Ах, извини, она иногда говорит такие вещи... — Чжунли прочищает горло, смущенно скрещивая руки на груди, — Она проводит слишком много времени с директором Ху Тао, и, похоже, она выучила у нее несколько неподобающих слов... — Не волнуйся! Это было забавно, — смеется Чайлд, отмахиваясь от этого.       Он улыбается Чжунли, замечая легкий румянец на щеках собеседника, и, даже если он думает, что тот выглядит очаровательно, то не упоминает об этом.       Чжунли вздыхает и встает, убирая посуду со стола. — Я... хотел поблагодарить тебя, — говорит он, направляясь на кухню.       Чайлд тоже встает и тихо следует за ним, медленными шагами приближаясь к другому. Он сохраняет дистанцию, но все еще не сводит с него глаз. Похоже, Чжунли с трудом находит слова, которые он хотел бы использовать. Похоже, ему все еще трудно выразить свои чувства. — Твое присутствие… Мне приятно, — заканчивает Чжунли. Он не смотрит на Чайлда, сосредоточившись только на тщательном мытье посуды. — Я имею в виду, что я благодарен за то, что ты здесь и... позволил Хай Юй встретиться с тобой. Похоже, ты ей нравишься.       Чайлд прикусывает губу, заглядывая через холл, чтобы увидеть, как Хай Юй играет на ступеньках, ведущих во двор. Он поворачивается обратно к Чжунли, неловко стоящему на месте. — Конечно, без проблем, — беззаботно отвечает он, и ему сразу же хочется ударить себя за такой ответ. Чжунли ничего не говорит и не смотрит на него, поэтому Чайлд прочищает горло и прислоняется спиной к ближайшей стене, пытаясь снова: — Я… Она мне тоже нравится, она очень милая и забавная. Я счастлив, что встретил ее.       Его взгляд падает на собственные руки, и на его лице появляется улыбка — та, которая исходит от сильной эмоции, которая коренится внутри и притворяется, что останется, вероятно, навсегда. — Я все еще не могу поверить, что она... — он закрывает глаза, позволяя себе вздохнуть.       Он слышит, как Хай Ю смеется на другой стороне дома среди поющих птиц, и легкий ветерок проникает в окна. Чжунли кладет руки на подоконник, и их глаза встречаются в тишине.       То, как эти янтарные глаза смотрят на него в ответ, заставляет Чайлда почти отступить. Позади него стена.       Эти нежные, мягкие, но свирепые глаза многое потеряли за эти три года, но одна вещь, кажется, всегда остается — прекрасная сладость, которая притягивает каждую косточку в теле Чайлда, и, казалось бы, бессмертная надежда на... что именно?       Это зажигает искру в глубине его души, и Чайлд не может сказать, что Чжунли знает, что он в нем провоцирует. — Ты хочешь ей сказать? — Чжунли удивляется.       Его голос становится ниже, тише, как будто он боится даже задавать вопросы. Чайлд замечает, что у Чжунли вошло в привычку опускать глаза в пол, когда он колеблется. — Я не знаю, — выдыхает Чайлд, его сердце учащенно бьется.       Даже если это трудно признать, он тоже напуган — как отреагирует Хай Юй? Примет ли она его? Поймет ли она вообще?       Куда все пойдет с тех пор?       Чайлд не думал о возможности стать отцом в возрасте двадцати шести лет. Ему удалось отпустить Чжунли, хотя его сердце оставалось на том же месте в течение трех лет — его шаги уносили его все дальше, а разум уже принял жизнь одиночки.       Что он может сделать сейчас, в присутствии когда-то его бога и их малыша?       Все и так ужасно, но Чайлд хочет погрузиться в эту новую, теплую обстановку. По крайней мере, до тех пор, пока ему это позволено.                                                       ✧⋅◈⋅─────༺✾༻─────⋅◈⋅✧       С течением дней Чайлд снова чувствует себя комфортно рядом с Чжунли, и Хай Юй тоже привязался к его присутствию. Он не нашел подходящего времени, чтобы рассказать ей об их общей связи, но Чжунли сказал ему, что они могут не торопиться. Они вместе обедают и посещают некоторые из самых любимых мест Хай Юй, чтобы она могла повеселиться вне дома.       Все было спокойно. Хай Юй улыбается и время от времени хватает Чайлда за руку каждый раз, когда она хочет ему что-то показать. Они много говорят о ее игрушках, и Чайлд находит ее чрезвычайно забавной и очаровательной. Она не чувствовала себя плохо, даже по ночам, когда, по словам самого Чжунли, это, предположительно, самые худшие моменты. Доктор Бай Чжу посетил его с облегчением, обнаружив, что ребенок в хорошем состоянии, и Чайлд не может не разделить то же самое чувство, когда они оба видят, как Хай Юй бегает и смеется в течение всего дня.       И все же... И все же глаза Чжунли всегда смотрят в пустоту, наполненную темнотой, которую Чайлду удалось мельком увидеть за последние несколько дней. Счастье не достигает его глаз, когда он улыбается, и его руки в перчатках дрожат, когда он гладит волосы своей улыбающейся дочери. Он спокоен, чересчур спокоен. Он смотрит на играющую Хай Юй, и Чайлд видит в нем только чувство потери.       Темное, мрачное облако следует за ним повсюду, но Чайлд не может понять, почему. Их дочь была здорова, счастлива и, по-видимому, будет такой и впредь. Почему Чжунли тоже не может быть счастлив с ними?       На седьмой день после прибытия Чайлда Ху Тао берет Хай Юй на прогулку куда-то по городу. Она сказала Чайлду, что Чжунли был слишком не сосредоточен на своей работе, поэтому она хотела дать ему немного свободного времени, чтобы расслабиться и как следует отдохнуть. Чайлд, однако, не уверен, что одиночество для Чжунли сейчас будет полезно.       Поэтому он остается. Без приглашения Чайлд устраивается дома, убирает все вокруг, заваривает чай, берет книгу с большой полки, а затем медленно идет в спальню Чжунли, где он, должно быть, отдыхает. — Сяншэн, я собираюсь войти, — говорит он, но не ждет ответа.       Как он и предполагал, Чжунли лежит на своей кровати, укрытый одеялами до подбородка. Он расположился спиной к Чайлду и не делает ни единого движения, чтобы встать, даже если слышит, как мужчина входит в комнату.       Чайлд оставляет чашку с горячим чаем на прикроватном столике и тихо садится на край кровати с книгой на коленях. — Я приготовил тебе чай и принес книгу, подумал, что ты захочешь почитать что-нибудь, чтобы скоротать время.       Тишина наступает лишь на мгновение, но Чайлд чувствует, что этого достаточно, чтобы выдать подавленное настроение Чжунли. — Спасибо, Чайлд.       После тихого вздоха Чжунли слегка поворачивается, его лицо почти скрыто шелком. Чайлд наклоняет голову, сжимая губы в тонкую линию. — В чем дело, Чжунли? — спрашивает он тихим голосом, почти шепотом.       Глаза Чжунли встречаются с его глазами, но в них нет выражения, которое могло бы имитировать чувства, окружающие сердце бога. — Ничего, — отвечает Чжунли. — Я знаю, ты плохо себя чувствуешь, — указывает Чайлд, — И я знаю, что это прозвучит странно, но… ты можешь поговорить со мной.       И снова в глазах мужчины появляется нерешительность, которая заставляет его отвести взгляд. Чайлд уже ненавидит это. — Я скучаю по Хай Юй сегодня, вот и все.       Аякс щурит глаза. — Тогда почему ты такой же, когда она рядом?       Чжунли прикусывает нижнюю губу, задерживая дыхание. Он на мгновение замолкает, и Чайлд позволяет ему собраться с мыслями и эмоциями. Он знает, что ему все еще не хватает полной способности понимать свои собственные чувства. Даже после всего того времени, проведенного среди людей, Чжунли не может ухватиться за то, что пересекает его сердце и поражает его душу. Это тяжело, и Чайлд видит это по тому, как он оглядывается вокруг, словно пытаясь понять причины своего кислого настроения. — Ты когда-нибудь… был кто-то, кто делает тебя таким... таким счастливым до такой степени, что… больно? — Чжунли размышляет вслух, его глаза устремлены в потолок. Его голос звучит почти шепотом, и Чайлд чувствует, что все, даже легкий ветерок, может сломить человека, который когда-то был богом нации. — Я… Я не знаю, почему я не могу быть счастлив. Все, что я чувствую — страх. Увидеть, как она страдает. Увидеть, как она уйдет.       Чайлд наклоняется ближе, его сердце сжимается в груди. Он пристально смотрит на Чжунли, на то, как тело адепта становится меньше под одеялами, ища недостающее тепло. — Она была счастлива и могла так много играла в эти дни, но я... — Чжунли закрывает глаза, качая головой, — Все, о чем я могу думать, это то, что я потеряю Хай Юй, что я потеряю ее улыбку, ее смех, ее счастье. Она здесь, но я не могу дотянуться до нее сейчас. Я чувствую себя так, словно ослеп.       Когда Чжунли снова смотрит на него, Чайлд понимает, что он сдерживал дыхание, и звук его сердцебиения отдается эхом, как барабанный бой в его голове. — Ты понимаешь, о чем я говорю? — Чжунли спрашивает словно раненый зверь, — У тебя когда-нибудь был кто-то, кого ты любил так сильно, что тебе хотелось плакать? — Да, — выдыхает Чайлд.       Ты.       Сжатие, которое он чувствует в груди, заставляет его вздрогнуть, и Чайлд двигается на месте, чтобы приспособиться к своим мыслям. — Ты знаешь, страх — это часть любви, всегда, — бормочет Чайлд, позволяя себе придвинуться ближе к другому, пока он не ложится на кровать, глядя вверх, — Вы желаете этому человеку самой счастливой жизни на свете и хотите, чтобы он все время был в безопасности. Это вызывает у нас страх не видеть, как этого не происходит, и больно просто думать об этом. Это нормально, Чжунли, тебе позволено чувствовать такие вещи.       Он осмеливается снова взглянуть в эти янтарные глаза, но сожалеет об этом, когда встречает в них прекрасное золото, сияющее печалью, смешанной с пониманием. Чайлд хочет обнять его, сказать, что все будет хорошо, что с ним и Хай Юй все будет хорошо. — Я полагаю, для тебя время должно течь совсем по-другому. Но ты должен жить той жизнью, которую ведешь сегодня, Чжунли. Ни прошлым, ни твое будущим. Я знаю, что это тяжело, черт возьми, это так влияет на нас всех, но твоя... наша дочь сейчас счастлива, и ты должен сопровождать ее, пока она нуждается в этом. Если ты получишь эту возможность жить и наслаждаться этим, я уверен, что ты никогда не пожалеешь об этом, я обещаю тебе.       Луч солнца встречается со взглядом адепта, и пейзаж демонстрирует красоту, которая заключается в том, чтобы быть живым — с Чжунли, лежащим в постели. Звезды встречают их молчаливый, соединенный взгляд.       Чжунли долго ничего не говорит, но в этом нет необходимости. Его взгляда достаточно, чтобы Чайлд понял, что и он понимает: это приносит облегчение. Придут испытания, возможно, ему много раз не удастся подняться после падения, но храбрость рождается прямо там, где он падает и стоит столько раз, сколько нужно. Чайлд не может удержаться от улыбки, которая кажется заразительной, когда Чжунли имитирует его ухмылку. — Я рад, что именно ты подарил мне мою дочь, Аякс.       И если Чайлду нужно было что-то, чтобы убедиться, это поражает его сейчас, прямо в этот момент, когда он делится нежной улыбкой, и его желудок сжимается, как всегда, когда он рядом с Чжунли.       Он все еще так болезненно и красиво влюблен в Чжунли, и он знает, что никогда не сможет уничтожить цветы в саду своей души, которые Чжунли посадил так тщательно.                                                       ✧⋅◈⋅─────༺✾༻─────⋅◈⋅✧       Чжунли соглашается пойти с Чайлдом на прогулку. Это казалось правильным решением после их разговора, так как предвестник, казалось, так стремился поднять ему настроение. Чжунли не хочет портить мужчине день или расстраивать его еще больше, поэтому, даже если его собственное тело кричит, чтобы он оставался в постели, он следует по стопам Чайлда за пределами города.       Солнце целует облака и заставляет их гореть розовым, когда оно тихо заходит, подобно тому, как щеки Чжунли пылятся теплым цветом, когда они идут рядом с Чайлдом.       Для бога, жившего более шести тысяч лет, прошло не так уж много времени, но всего три года, что они были в разлуке, показались Чжунли вечностью. С ним никогда такого не случалось — чувствовать тяжесть времени, давящего на его кожу, живущего в его венах, перекачивающего каждый удар сердца через меланхолию. Он видел взлеты и падения богов и зверей, давно ушедших друзей, видел, как земля вращается и меняется. Время было для него лишь небольшим неудобством, вещью, которая не прерывала его многовековые занятия и медитации, аспектом, который на самом деле не входил в его проблемы.       Он думал, что время — это просто спутник путешественника, неизбежный. Но, о боже, ему стало невозможно сосчитать, сколько раз он хотел, чтобы все остановилось, чтобы все подождало, потому что Чайлда не было здесь, чтобы засвидетельствовать это. Когда родилась Хай Юй, Чжунли увидел, как ее биологические часы начали работать с такой скоростью, что он испугался, что все закончится в мгновение ока.       Он думал, что Чайлд никогда не увидит света в ее глазах и никогда не встретится с тем, что родилось после них.       Прогулка с ним между горами, которые он помог сформировать, кажется странной, и знание того, что Чайлд, по крайней мере, принял их ребенка, на некоторое время прекращает боль в груди.       Румянец не сходит с его лица, становясь еще краснее, когда мысли занимают его настолько, что он спотыкается на ступеньках. Чья-то рука хватает его за руку, чтобы помочь ему успокоиться, и Чжунли задерживает дыхание. — Осторожнее там, — говорит ему Чайлд. — Ах, — Чжунли моргает и прочищает горло, — Извини, я отвлекся. — Я заметил, — мягко улыбается Чайлд.       Его рука задерживается на руке адепта дольше, чем нужно, но прикосновение слишком быстро исчезает под пристальным взглядом Чжунли.       Они продолжают идти молча. Тропинка длинная, крутая и по ней трудно идти. Это не должно быть проблемой ни для одного из них, так как в прошлом они довольно часто околачивались в горах Лиюэ. Сам Чжунли любил пить чай на вершине самой высокой вершины, наблюдая за страной сквозь облака.       Чайлд считает, что все по-прежнему. Он идет большими, длинными шагами, беря на себя инициативу и продвигаясь вперед, не замечая, что Чжунли отстает. Чжунли больше не может держаться на ногах. Они шли больше, чем он думал, и его дыхание начинает сбиваться, а зрение расплывается.       Чжунли останавливается у камня и наклоняется, опираясь обеими руками на собственные колени. Пот стекает у него со лба, и он закрывает глаза, пытаясь нормально дышать. — Чжунли?       Чжунли не поднимает головы, но мягко качает ею, поднимая руку в воздух. — Дай мне... дай мне секунду, - выдыхает он.       Чайлд возвращается к нему, протягивая руку к спине мужчины с явным беспокойством на лице. — Что случилось? Ты в порядке? — он спрашивает, немного наклоняясь, чтобы увидеть лицо бога, скрытое прядями его волос: — Ты… ты уже устал?       Чжунли сухо сглатывает, глубоко дыша, чтобы успокоить учащенное сердцебиение. — Похоже, я... потерял достаточно выносливости за эти годы, — комментирует он, наконец приподнимаясь над землей, — Я слишком долго сидел дома, это мое предположение.       Он сам в это не верит, и Чайлд тоже, судя по его взгляду.       В прошлом Чжунли провел по меньшей мере пятьсот лет, сидя в глубине пещеры, медитируя и изучая. Три года, занятые обычными человеческими делами, не заставили бы его задыхаться, просто взбираясь на гору, и он это знает. Его состояние должно быть чем-то другим, но он пока не может точно сказать, в чем дело.       Он боится в жизни только одного и надеется, что это не симптом. — Ты можешь идти, сяньшэн? — спрашивает его Чайлд. Он не заставляет его объяснять, что произошло, а вместо этого протягивает руку, и Чжунли не может не принять ее без сомнения, — Чувак, ты стареешь, не так ли?        Чайлд дразнится, но остается рядом с ним, сжимая его руку, как бы говоря ему: держись за меня. — Я уже был стар, не так ли?       Предвестник просто смеется над этим, и Чжунли чувствует, как его сердце сжимается от этого красивого звука.       Их переплетенные руки не теряют контакта, теплое прикосновение отвлекает Чжунли от его усталости. Это немного воспламеняет его кожу, единственное напоминание о том, что он в совершенстве знает каждый уголок тела Чайлда, что он прикасался к каждой его частичке и что когда-то они были связаны большим, чем двумя тихими прикосновениями рук.       Чжунли задается вопросом, помнит ли Чайлд — думает ли он обо всем этом, хочет ли он вернуться. Возможно, Чжунли — единственный, кто остался в объятиях призрачного любовника, даже если он говорит, что отпустил его.       Может быть, Чайлд нашел кого-то другого в холодной Снежной. Это не было бы сюрпризом. И все же мысль о том, что он целует и обнимает кого-то так нежно, как когда-то обнимал Чжунли, создает внутри бога смятение чистой печали, которую невозможно сдерживать слишком долго. Если это так, Чжунли надеется, что он никогда не узнает правду. Он хочет все еще держать Чайлда за руку, цепляться за него, как будто от этого зависит его жизнь, даже если ни один луч эмоций не проходит через сердце Чайлда. — Знаешь, ты говорил мне, что это одно из твоих любимых мест, — Чайлд выводит его из задумчивости, и Чжунли всего секунду пристально смотрит на окружающий их пейзаж, в конечном итоге останавливая свой взгляд на мужчине. Руку, которая держала его, отпускают, и Чжунли приходится прижать собственную к своему телу, чтобы не последовать за ней. — Я действительно помню. — Я думал, что, придя сюда, ты почувствуешь себя лучше. — Что ж, это место действительно вызывает у меня хорошие воспоминания. —...Хотя ты, кажется, не очень воодушевлен, сяньшэн.       Чжунли смотрит куда-то вдаль, облака меняют свою форму в сладком, медленном танце с ветерком. Мир, кажется, меняется у него на глазах, и Чжунли не может не вздохнуть. — Когда хорошие воспоминания превратились в далекую страну, всегда приносящую печальную ностальгию? — бормочет он в основном про себя, но то, как Чайлд поворачивается набок, заставляет его осознать, что он высказал свои мысли громким голосом. — Прости, я хотел, чтобы ты почувствовала себя лучше, но я доставил тебе дискомфорт, — Чайлд сжимает губы в тонкую линию. — Ах, нет, — улыбается Чжунли, качая головой, — Прошу прощения, я сегодня слишком меланхоличен, это никоим образом не твоя вина, Чайлд. Твои мысли много значат для меня, так что спасибо тебе.       Чжунли подходит к небольшому камню, садится на край и машет Чайлду, чтобы тот сделал то же самое. Когда мужчина садится рядом с ним, Чжунли смотрит на близость их коленей, почти соприкасающихся, на разделяющую их бесконечность.       Мир, кажется, останавливается на секунду в их общей тишине, когда солнце начинает садиться и теплый свет падает на их лица. Когда еще жизнь останавливалась для человека, который надеется на слишком многое? Однако в обстановке, в которой они находятся, Чжунли нравится верить, что мир останавливается для тех, кто делит пространство со своими самыми близкими.       На этой высоте все кажется таким маленьким, незначительным, далеким, однако Чжунли чувствует, что он сам находится в наиболее уязвимом положении. Он чувствует себя маленьким не телом, а сердцем, сидя в этом месте со своим возлюбленным и не имея возможности нежиться в объятиях Чайлда, как он всегда это делал. Он знает, что это его вина, и осознание того, что доверие было разрушено, ранит его сердце, это ощущается почти физически. — Я еще не извинился должным образом, даже после такого долгого времени, - начинает Чжунли, его голос становится немного ниже, — Я посылал тебе письма после того, как ты расстался с Ли Юэ, но ни на одно из них не было ответа, поэтому я подумал, что ты хотел не меньше, чем принять их. Я долго гадал, получали ли вы их когда-нибудь. Я думал, что на этом наши отношения закончились.       Чайлд сцепляет свои руки рядом с собой, глаза предвестника следуют по тому же следу, что и у Чжунли. — Я действительно получил их. Но я не смог заставить себя ответить. Я был... — Чайлд вздыхает и проводит рукой по лицу, по-видимому, раздраженный собой, — Я был зол, я был зол очень долго. И я взял свою гордость и пошел с ней, пытаясь поверить, что тебя никогда даже не существовало. Мне потребовались месяцы и месяцы, чтобы перестать думать о тебе каждый день, — говорит Чайлд и посмеивается над собой, — И вот я снова здесь.       Чжунли прикусывает нижнюю губу, не обращая внимания на судороги в груди. — Я глубоко сожалею о том, что заставил тебя пройти через это. Я буду вечно сожалеть об этом. Если бы... — Нет никаких “если”, Чжунли, — говорит ему Чайлд, глядя прямо в глаза, — Мы не можем повернуть время вспять. Дерьмо случилось, и это все.       Адепт сглатывает комок в горле, страх опускается вниз по животу. Он кивает, сжимая руки на коленях, принимая слова Чайлда.       Чайлд делает глубокий вдох и снова сдвигается. Ему, должно быть, неудобно, но их бедра соприкасаются, и контакт остается там, обжигая кожу Чжунли сквозь одежду. Мысль о том, что он, возможно, специально придвинулся ближе, светится в глубине сознания Чжунли. — Но я уже простил тебя, — выдыхает Чайлд, глядя в небо, — Задолго до того, как ты отправил мне последнее письмо, в котором говорилось о Хай Юй. Я простил тебя, потому что для меня это означало отпустить тебя.       Он уже знает — Чжунли тоже должен понять, принять и двигаться дальше. Он уже должен был осознать, что сердце Чайлда больше не принадлежит ему, и что все, что существовало между ними, превратилось в забытую пыль. Он должен знать, что истории его собственной любви не суждено существовать, но его руки отчаянно пытаются дотянуться до нее, утопая во лжи, которую он сам себе наговорил.       Он слышит где-то треск, но на самом деле не знает, откуда он доносится. Он только осознает, что его кожу начинает покалывать и слегка жечь, неприятный страх распространяется внутри него. Всегда ли это так болезненно — акт любви? Единственная эмоция рушит целую вселенную внутри, и оставшиеся обломки становятся тяжелыми в груди, их почти невозможно нести.       Ему хотелось верить, что он был бы счастлив, если бы Чайлд пошел дальше и нашел счастье в другой любви. Такова жизнь, думал он. Чжунли столько раз повторял перед зеркалом, что человеческие жизни приходят и уходят, что любовь меняется, умирает, рождается и исчезает так же быстро, что все естественно и течет без возврата. Но почему так должно быть, почему все не может быть так, как он хочет, почему чувства Чайлда исчезли, а не его?       Он не может перестать задаваться вопросом, почему это так больно— как люди сосуществуют с этим неотделимым и необъяснимым чувством потери, которое следует за тобой, куда бы ты ни пошел? Как можно отпустить, удивляется Чжунли. Удивляется, и молится, чтобы однажды он смог стать одним из тех, кто это делает.       Но действительно ли я хочу отпустить тебя, Аякс? — Мне очень жаль, — просто шепчет Чжунли. Он не узнает свой голос, и только когда он встречает удивленный взгляд Чайлда, он понимает, что плачет: — Я… Мне жаль. Мне так жаль.       Дождь струится по его лицу, и он больше ничего не видит, от затуманенности зрения у него кружится голова. Он должен слышать, что говорит Чайлд, но в его ушах звучит незнакомый звон, от которого ему хочется свернуться калачиком и еще немного поплакать.       Чжунли чувствует, как горячая и тяжелая волна проходит по всему его телу, и он наклоняется, чтобы перевести дыхание, вскоре понимая, что рыдания, которые прорываются сквозь него, лишают его чувств. Появляются руки Чайлда, но когда он пытается сморгнуть слезы и бормочет что-то неразборчивое даже для себя, он вообще перестает все видеть.

      Он не слышит Чайлда. Он не чувствует его рядом с собой.

      Он не чувствует собственного тела, и все же все мучительно горит.