Autres vies

По этажу разлетелся громкий звон, эхом отражаясь от стен. За ним последовал почти такой же громкий вздох. Этот день для Акутагавы был просто ужасным. Всё шло наперекосяк. Не сработавший будильник и опоздание на работу. На редкость мерзкий, пролитый на белую рубашку кофе. Мелкое дорожное происшествие по пути из штаба к месту проведения встречи. Особенно надоедливая Хигучи и выговор от Босса за её (к которому он, на минуточку, отношения никакого не имел) проступок. И даже в шаге от дома — выскользнувшие из рук ключи. Сейчас его раздражало вообще всё, он был ужасно голодным, хотел, чтобы его никто не трогал и спать. Этот день просто не мог стать хуже. Справившись, наконец, с замком, Акутагава зашёл в квартиру, поправил криво стоящие ботинки Ацуши у порога и буркнул тихое «я дома». — Привет, — донеслось из спальни. Послышался скрип кровати и Ацуши встретил его в дверях. Сразу подошёл, чтобы обнять, но Акутагава прошёл мимо, на кухню. Хотелось скорее поужинать и закончить этот день. — Ты чего? — Ничего, — он собирался помыть руки в раковине, но обнаружил там целую гору посуды. — Господи, ты серьёзно? — Что? — глаза у Ацуши округлились, и он чуть не врезался в Акутагаву, остановившегося в проходе. — Ты дома уже… сколько, два часа? И тебе трудно было помыть посуду? — Я тоже устал после работы, вообще-то, — Ацуши насупился. — Можешь и сам это сделать. Не я один из неё ем. — Можно подумать, ты в своём агенстве чем-то сложным занимаешься, — простая, неосторожно брошенная фраза. Акутагава закрыл глаза, когда до него дошёл смысл сказанного, и не решился обернуться. Ацуши помолчал с полминуты и уже развернулся, чтобы уйти, но так и не смог проглотить колкие слова. — Ну да. Убивать и грабить — это намного сложнее, чем помогать людям. Ты прав. — Подожди, — он схватил его за рукав, — я не хотел этого говорить. — Но ты сказал, — Ацуши дёрнул рукой, Акутагава только сжал её крепче. — Пусти. — У меня просто был плохой день. На самом деле я так не считаю, ты же понимаешь. — Плохой день? А что, если у меня тоже был плохой день? — Ацуши резко развернулся, всё же вырвав свою руку из хватки Акутагавы. — Почему плохие дни бывают только у тебя? Почему ты позволяешь себе говорить такие вещи? И почему ты ждёшь, что я приму это как должное и просто забуду? — Ацуши… — Ты даже не пытаешься себя контролировать! Если у тебя был «плохой день» — это не значит, что надо портить его остальным! — Я не… — Дай мне сказать! — его двуцветные глаза метали молнии. Плечи Акутагавы опустились. — Мне надоело, что ты вечно на мне срываешься и говоришь подобное. И мне надоело каждый раз прощать тебе это, хотя ты даже не извиняешься. Всё! Ацуши вышел из кухни, громко хлопнув дверью. Акутагава остался наедине со сказанным. Всё-таки, этот день смог стать ещё хуже. Акутагава был не прав, и он это знал. Конечно, причина ссоры была вовсе не в посуде, так что вины Ацуши тут быть не могло. И сколько же он терпел, прежде чем взорваться и выпустить всю обиду яркой вспышкой… представлять не хотелось, но ясно было одно — вулкан внутри него давно был готов к извержению. Он ни в чём не обманул и ничего не приукрасил — Акутагава знал, что временами говорит ему вещи, которые Ацуши не заслуживает слышать. Но он и подумать не мог, что его колючие, как терновые ветки, слова действительно ранят. Пока он размышлял об услышанном, Расёмон закончил с мытьём этой дурацкой посуды и наполнил его тарелку ужином, приготовленным Ацуши. Похоже, после работы он всё же не бездельничал… За ужином Акутагава пытался подобрать слова для разговора. Оставлять всё как есть и надеяться на то, что Ацуши снова просто забудет сказанное, приняв его молчаливые извинения, было точно невозможно. Он должен был не только извиниться, но и исправиться. Когда он зашёл в спальню, Ацуши лежал на их общей кровати лицом к стене, свернувшись в клубочек. — Ацуши, — он начал робко, всё ещё без уверенности в том, что хочет сказать. — Что? — не поворачиваясь. — Можно к тебе? Вместо ответа Акутагава услышал только всхлип — тихий, полный тоски, одиночества и почти детской обиды. Он сел рядом с Ацуши и положил руку ему на плечо. Ацуши только скрутился сильнее. — Прости меня, — Акутагава провел вверх по его плечу, опустив голову. — Я не должен был этого говорить. Ацуши продолжал упрямо молчать. — И за все те разы, когда я срывался на тебя. Прости меня. Ацуши продолжал упрямо молчать. — Я не хотел тебя обидеть. И очень постараюсь сделать всё, чтобы это не повторилось. Ты этого не заслуживаешь. Ацуши перевернулся, смахнув спавшую на лицо чёлку, и улёгся головой на колени Акутагавы. Видеть его заплаканные глаза, покрасневший кончик носа и блестящие дорожки на щеках было больно. Понимание, что он и был причиной его слёз, делало больнее. — Прости, — Акутагава убрал слёзы с его лица и запустил руку в светлые волосы, огладил Ацуши по щекам и голове. — Ты меня любишь? Больше всего на свете Акутагава боялся услышать этот вопрос. И то, как именно Ацуши его задал — вглядываясь ему в глаза, пока в глубине его собственных утопали сомнения, печаль, страх и разочарование. Он был готов к любому ответу. По сердцу Акутагавы пошла трещина, почти расколовшая его пополам. — Конечно. Конечно, я люблю тебя, Ацуши. Я очень сильно тебя люблю. — Почему тогда… — он нахмурился и отвернулся, пряча вновь выступающие на глазах слёзы. — Почему ты… — Я не знаю, правда. Я не хочу тебя ранить, но это всё равно происходит. Мне очень жаль. Он даже оправдываться не хотел, потому что оправданиям не было места. В голове промелькнула мысль, что, может быть, он действительно является только машиной для убийств, что не умеет испытывать человеческие чувства и строить отношения. Просто оружие, неспособное на любовь. — Ты тоже прости меня, — Ацуши вытер слёзы кулаком, усаживаясь рядом с Акутагавой. — Я вспылил… наверное. — Ничего. Я рад, что ты высказался. Страшно было представить, сколько ещё Ацуши простил бы ему, и к чему привела бы их следующая ссора, промолчи он и в этот раз. — Ты обещаешь больше не срываться на мне? — Я… я постараюсь. Это ведь происходит не потому, что я хочу этого. — Может, надо что-то придумать, если тебе так трудно сдерживаться? Что можно сделать, чтобы тебе было легче? — в его голосе звучала надежда. — Я правда не хочу, чтобы это происходило. Я пытаюсь не принимать такое близко к сердцу, но мне всё равно бывает очень больно от твоих слов. — Думаю, что в этом случае лучшее действие — это бездействие, — Акутагава вздохнул, в очередной раз мысленно извиняясь перед Ацуши. Как будто это что-то меняло. — В смысле? — Я имею в виду… в таком состоянии я не хочу ни с кем общаться. Его нужно просто переждать. — Я же не могу испариться… и прятаться от тебя не хочу. Вот сегодня, когда ты пришёл домой, чего тебе хотелось? — Поесть и лечь спать. Я ничего кроме раздражения с усталостью не чувствовал, и разговаривать ни с кем не хотел. — Может, я могу помочь без разговоров?.. — Ацуши задумался на секунду, после чего в его глазах вспыхнула идея. — Постой, я придумал! Он отполз на самую середину кровати под недоумевающим взглядом Акутагавы, сосредоточился. На миг комнату осветила яркая — пришлось зажмуриться — голубая вспышка, и матрас ощутимо провис под весом большого белого тигра. Только глянув на Акутагаву, зверь свернулся, отставив одну лапу в сторону, махнул хвостом. Поняв идею Ацуши, Акутагава осторожно расположился вместе с тигром: уложил голову на его мягкий, до ужаса пушистый живот, прижался спиной к его теплу. Шерсть тигра была шелковистой и мерцала синевой, как луна в ночном небе. Его мерное, тихое сопение звучало почти как колыбель и успокаивало, нисколько не раздражая. Длинный хвост обвился вокруг груди, и Акутагава легко его обнял, удобно расположив руки. Тяжёлая лапа устроилась на плече.