Autres vies

Комната освещалась только настольной лампой, ночной воздух освежал комнату, попадая внутрь через открытую форточку. Рюноске дописывал решение последней задачи в домашке по геометрии. Написав наконец такое долгожданное «что и требовалось доказать», он отложил карандаш и потянулся. А потом вздрогнул, когда в окно постучали. Он притаился, всматриваясь в темноту снаружи через полупрозрачные занавески, и нерешительно открыл окно. — Привет, — с улыбкой сказал Ацуши. — Привет, — недоверчиво ответил Рюноске вполголоса, вглядываясь в окружение. — Что ты тут делаешь? — Пойдём гулять? Акутагава только выгнул бровь, вглядываясь в глаза своего друга. — Ночь на дворе… — Ну и что? Пойдём. — Что-то случилось? Ацуши помолчал секунду, нахмурился и встряхнул головой. Снова улыбнулся. — Нет. Просто хочу погулять. Рюноске огляделся. Встал, подошёл к двери в свою комнату и прислушался — тишина. Родители давно спят. — Ладно. Подожди тут, — он кивнул ему, отчего Ацуши улыбнулся ещё шире, и вышел из комнаты. Он взял в прихожей ветровку — для Ацуши тоже — и кеды, стараясь создавать как меньше шума; вернувшись в комнату, сложил плед и подушки и накрыл их одеялом: мало ли, вдруг родители зайдут проверить; после чего обулся, выключил свет и вылез через окно. Ацуши крепко его обнял, Рюноске накинул на него ветровку. — Ночью холодно, — он объяснил, когда его друг приподнял брови, после чего он улыбнулся и покраснел. Пустынные улицы обладали своей особенной, ночной магией. Когда вокруг — ни души, а небо чёрное-чёрное, и ни одной звезды на нём не видно. Только тусклые фонари и свет в редких окнах рассеивали темноту, а от тишины звенело в ушах. Только их негромкие шаги напоминали о том, что город ещё жив. — И почему тебе приспичило погулять именно сейчас? — Ну… — Ацуши стыдливо отвёл взгляд, — я поругался с родителями. — Опять? — Они меня совсем не понимают. Даже не пытаются, — Ацуши вздохнул, разглядывая ночную темноту. — И не принимают тоже. — Что на этот раз? — Я рассказал им, что мне кое-кто нравится. Они очень сильно разозлились. Начали кричать, что это неправильно, так нельзя, и… и вообще. — Что? Почему? Ацуши замер, Рюноске остановился в паре шагов от него. Он смотрел на него круглыми, почти испуганными глазами несколько мгновений, а потом залился краской — румянец был таким ярким, что даже в темноте угадывался без особого труда. — Я имел в виду, — он нахмурился и отвернулся, — они сказали, что надо думать об учёбе, а не о девчонках. О девчонках. Внутри что-то сжалось. — Да, так они и сказали. Что мне ещё рано, и вообще, экзамены скоро… да, именно так. — Ясно. Они продолжили идти в тишине, и Акутагава думал только о том, что шанса у него действительно нет. Так и знал. Они прошли пару кварталов, когда в конце улицы заметили яркие фары и красное свечение. — Патрульные… — прошептал Ацуши, встав как вкопанный. Акутагава схватил его за руку, и они побежали. Спрятались в ближайших кустах — кажется, чья-то живая изгородь — и притаились. Сердце стучало прямо в ушах, руки дрожали. — Они нас видели? — Не знаю, — шёпотом ответил Рюноске. — Но если так, у нас будут проблемы. Когда полицейская машина подъехала ближе, они оба задержали дыхание. Ацуши пригнулся и зажмурился. Патруль проехал мимо, но они ещё долго не решались вылезти. — Надо возвращаться. Лучше днём погуляем, — Акутагава огляделся и, убедившись, что опасность миновала, поднялся и подал руку Ацуши. — Я не вернусь домой. — Почему? Я уверен, утром они уже забудут о вашей ссоре. — Папа сказал, что я ему больше не сын, Рюноске. Акутагава остановился. Ацуши стоял рядом, выламывал пальцы и смотрел в землю. Брови его были нахмурены, а нижняя губа дрожала. Внутри снова что-то сжалось. — Из-за того, что ты… влюбился? — Не совсем. — Тогда почему? Ацуши глянул на него, но тут же снова опустил глаза. — Обещай, что не отвернёшься от меня. — Обещаю. Рюноске взял его за руку, когда по бледному лицу покатилась первая слеза. — Я влюбился… не в девчонку. Я влюбился в парня. Сердце пропустило удар. — В своего друга. Рука дрогнула. — И… в кого? — Акутагава попытался вдохнуть поглубже, чтобы унять нарастающее сердцебиение. От волнения в горле собрался ком. — Я не могу сказать. — Пожалуйста, Ацуши. Скажи мне. Я никому не расскажу. Друг посмотрел прямо на него. В уголках его глаз блеснули слёзы. — В тебя, Рюноске. Он выдохнул, рассмеялся и крепко обнял Ацуши. Уткнулся лицом в его плечо, как и сам Ацуши, который безудержно плакал в его объятиях. Они стояли так, казалось, всю ночь. Рюноске улыбался, гладя Ацуши по светлым волосам, сам он ещё долго вздрагивал всем телом и громко всхлипывал. Когда они отстранились, Акутагава улыбнулся и вытер слёзы с его лица. — Это значит, что… — Да. Да, да, да, — Рюноске снова его обнял, а потом, забывшись, поцеловал в щёку. Ацуши снова расплакался. — Не плачь, Ацуши, всё хорошо. Всё замечательно. Всё прекрасно. Ацуши пошатнулся, тихо ойкнул и сел на землю, рассмеявшись. Рюноске сел рядом с ним; они упали на спину и лежали так, смотря на беззвёздное небо. — Куда ты теперь пойдёшь? — Не знаю. Может, попрошусь к тёте… хотя они с мамой близко общаются. Не знаю, примет она меня или нет… — Ты можешь пожить у меня. — Правда? — Правда. — А твои родители? Они не будут против? — Не беспокойся об этом, я с ними поговорю. Тем более… они тоже знают, что ты мне нравишься. — И они тебя приняли? — Да. Ну… папа сказал, что это всё юношеские глупости, но мама убедила его, что в этом нет ничего плохого. — Здорово. Я тебе даже завидую. — Я уверен, твои родители поймут, что были не правы. Но пока что… будем жить вместе? Когда они вернулись домой, уже светало. На сумеречном небе, затянутом облаками, наконец проглядывала молодая луна. В комнату они забрались через окно, и остаток ночи доспали в обнимку, в тёплой и мягкой постели. Рюноске был самым счастливым на свете.