Лиши меня всего

«Масштаб вашей личности определяется величиной проблемы, которая способна вас вывести из себя»

— Зигмунд Фрейд

      — Что ты думаешь о Вальпургиевых Рыцарях?       Том краем глаза следит за реакцией Гарри, пока ведет автомобиль. Никакого удивления или напряжения, только отрешенный взгляд в окно на сменяющийся пейзаж.       — Только не говори, что благотворительный вечер будет проходить в их клубе.       Том улыбается краешком губ. Гарри встречается с ним взглядом и приподнимает бровь.       — Тогда, боюсь, я буду молчать.       Гарри тихо стонет. Том даже предполагает, что будет сказано — скорее, частный клуб будет обвинен во всех мыслимых и немыслимых грехах.       — Почему ты не предупредил раньше? — Гарри смотрит на свой костюм и ещё раз стонет. — Тебе точно необходимо провести благотворительную кампанию с самыми высокомерными снобами всея Великобритании?       — Насколько мне известно, ты пожизненный член Вальпургиевых Рыцарей, душа моя, — Том не может не дразнить своего возлюбленного.       Салазар Слизерин открыл двери клуба ещё в 1540 году при английском короле Генрихе VIII, который охранял высокий престиж пэрства, оказывал знати всестороннюю поддержку за счет крупных выплат из казны, прощения долгов, земельных пожалований и раздачи должностей. Это способствовало процветанию клуба и сделало его настолько частным и элитным, что вхождение возможно было лишь пэрам и лишь по наследству. Никакие выплаты, никакие подкупы не могли помочь человеку вступить в клуб.       — Я ни разу не посещал клуб, — Гарри отмахивается от этого, как от чего-то несущественного. — Меня не прельщают чуть ли не нацистские высказывания, что избранность определяется голубизной крови. И к тому же, они сторонники традиционных взглядов. — Он, намекая взглядом, указывает на расстояние между ними.       — Возможно, тебе понравится новость, что только наследник Салазара Слизерина может стать главой Вальпургиевых Рыцарей.       — Как мне повезло с таким парнем, — с легким ехидством замечает Гарри. Том переплетает пальцы с ним и кладет руки к себе на колени.       — Как мне повезло получить самого желанного холостяка.       Гарри хмыкает.       — Не напоминай, умоляю.       — Отчего же? — Они останавливаются на светофоре. Том облокачивается на водительское кресло и поворачивает голову на Гарри, который смотрит на него в ответ с полуулыбкой. — Все девушки, желающие получить тебя, будут разгромлены. — Гарри смеется и качает головой. Блики солнца подсвечивают его глаза — насыщенные изумруды, такой цвет был у змеи, что скрашивала заточение Тома в одинокой и холодной комнате приюта. Улыбка Гарри похожа на острие ножа, когда Тому пришлось заступиться за себя в раннем возрасте. Том пленен и впервые готов по собственной воле встать на колени и молиться. Он не может сдержать себя от очарования в голосе: — Ты безупречен.       Зрачки Гарри расширяются. Он слышит подтекст в чужих словах. Кожа Гарри под шейным платком винного цвета краснеет. Гарри не скрывает, он склоняет голову, чтобы Том мог видеть влияние своих слов. И он видит. И, если бы не благотворительный вечер, Том поглотил бы его прямо в машине.       — У тебя зеленый, — возвращает в реальность Гарри.       Том с трудом отводит взгляд и нажимает на газ. Он глубоко дышит, не позволяя себе терять контроль.       — Скитер, вероятнее всего, напишет что-то вызывающее про наш совместный выход, — отвлекает Гарри. — Так и вижу, что это будет про врача и пациента.       Том расслабляет лицевые мышцы и челюсть. Разжимает пальцы на руле.       — Её статьи беспокоят тебя?       — Меня давно перестали беспокоить чьи-либо статьи обо мне. Но она может запятнать твою репутацию.       Скитер труслива, чтобы сделать это, но Тому, на самом деле, любопытно, когда она попытается. Он уверен, что она не выдержит и захочет мести, а кроме режущих слов в её арсенале нет оружия.       — Я не переживаю за свою репутацию, — отвечает Том. Если оставаться честным с самим собой, то ему банально интересно что же будет дальше? — Её блог не обновлялся несколько недель, возможно, она перестала писать. — Том усмехается от своего же предположения. Скитер имеет такие же амбиции в писательстве, как и он в политике.       — Или она готовится к чему-то провокационному. — Гарри пожимает плечом. — Например, к краху твоей политической кампании из-за того, что ты поспособствовал её увольнению, — он кидает на Тома странный взгляд, такой бывает обычно у людей, которые жаждут признания. Том анализирует свои слова, слова Гарри, но не может понять, что не так.       — Твоё благополучие стои́т выше, чем политика, — заверяет он. — Не стоит переживать из-за статей Скитер, я справлюсь со всем, о чём она напишет.       Гарри хитро улыбается, и странность во взгляде прячется за смехом.       — То есть я стою́ выше, чем пост министра?       — Да.       Том не врёт и не лукавит, Гарри — это больше, чем любопытство, больше, чем амбиции и уж точно больше, чем пост министра. Да, Том стремится к власти, стремится заполучить то, что хочет, но это никогда не было целью его жизни. Он строил свою личность, вопреки проекции среды своего обитания, он основывался на свободе во всех её проявлениях: свобода выбора, свобода интересов, свобода в перемещении, свобода в денежных вопросах.       Том запросто мог стать антагонистом своей истории, многие вещи способствовали этому: нищета, приют, насилие. Такие вещи вносят свой вклад в формирование личности и влекут за собой гнев и разочарования, которые в какой-то момент просто должны будут взорваться. Но в детстве он вычитал: «Масштаб вашей личности определяется величиной проблемы, которая способна вас вывести из себя», и разве он строил фундамент за фундаментом, чтобы кто-то вроде Фаджа, Люциуса или Скитер имели силу, чтобы вывести его из себя?       — Я не ожидал, что ты так ответишь, — говорит Гарри после некоторой паузы. Он трет шею в привычном для Тома нервозном жесте.       — Признаюсь, мне нравится удивлять тебя, — Том посылает ему дразнящую улыбку. Гарри расслабляюще откидывается на спинку кресла и позволяет пейзажам опять заинтересовать его.       Они выезжают из города и через несколько километров, Том заворачивает на асфальтированную узкую дорогу, ведущую к загородному особняку Малфоев, который почти не используется по назначению.       — Мне нужно было догадаться, что приём будет у Люциуса. Почему не у тебя? — спрашивает Гарри.       — Меньше репортеров и потому что я, скорее, подорву дом с толпой снобов, чем буду радушным хозяином.       Гарри смеётся.       — У нас так много общего.       Том останавливает автомобиль возле входа, и к ним направляется швейцар. Через тонированное стекло видна лестница с ковровой дорожкой, подстать королевскому приему, и видны репортеры, вооруженные своими излюбленными камерами. Благотворительный вечер для детей сирот — предлог для знакомств и выхода в свет, но никак не для самих сирот.       — Нет ничего более лицемерного, чем сборище богатых людей, делающих вид, что им не безразличны страдания бедных и несчастных, — отрешенно говорит Гарри.       — В политическом мире важен не путь, а конечная цель, — парирует Том.       — В твоем случае — это кампания и голоса избирателей, — замечает Гарри, ёрзая на пассажирском сидении. Том предполагает, что за ехидством Гарри стоит напряжение в виде предстоящего выхода в свет в качестве пары.       — В моем случае это инвестиции для поддержания приютов.       Гарри кидает косой взгляд на Тома, и не сильно сжимает их переплетенные пальцы.       — Прости. Я знаю, что это важно для тебя. Я просто нервничаю.       Том ободряюще улыбается и сжимает ладонь в ответ.       — Всё в порядке. Готов?       — Никогда не буду.       Тонированные стекла спасают от лишних взглядов, но, как только Том открывает дверь и выходит, раздается оглушительная череда выстрелов вспышки. Том огибает машину, передает ключи швейцару и, открыв пассажирскую дверь, протягивает руку, помогая Гарри выбраться наружу, пока за его спиной слышен шепот перерастающий в неконтролируемый гул толпы.       Том наблюдает, как Гарри опускает глаза вниз, резко выдыхает весь воздух из легких и, подняв голову, ярко улыбается. Том восхищен. Гарри нервничал, Гарри протестовал против поездки на благотворительный вечер не из-за сирот, конечно же, а из-за повышенного внимания и множества подхалимов.       — Ты мне по гроб жизни обязан, — сквозь улыбку цедит Гарри.       Том посмеивается и переплетает с ним пальцы. Они всё ещё стоят у самого края дорожки, ведущей к лестнице, а затем к особняку, где уже собрались высоко почитаемые люди.       «Они вместе?» — слышны шепотки. Том, недолго думая, поднимает их переплетенные пальцы и целует тыльную сторону ладони Гарри, пристально смотря на него. Уголки губ Гарри дергаются, высказывая напряжение.       Люди вокруг них, кажется, начинают сходить с ума.       — Ты такой драматичный, — Гарри сдерживается, чтобы не закатить глаза.       — Как я смею устоять перед тобой?       Гарри всё же закатывает глаза.       — О Господи, пожалуйста, пошли.       Он тянет Тома за собой, гордо идя вперед и не обращая внимание на выкрики толпы. Если бы было можно, то Гарри показал бы всем средний палец, но он идёт на светское мероприятие, посвященное политической кампании Реддла. И Том, понимая всю нелюбовь Гарри к публичности, нелюбовь к интервью и к повышенному вниманию, ценит его самообладание.       Как только они заходят внутрь и за ними закрывают двери, Гарри выдыхает. Они остаются вдвоем в пустынном фойе. Передышка на несколько минут, прежде чем их найдут либо официанты, либо другие гости.       — Я думал, что могу споткнуться и упасть, утянув тебя за собой, — бормочет Гарри. — Или ещё хуже, просто послать всех к чёрту.       Том улыбается. Он ничего не может поделать со своими лицевыми мышцами в присутствии Гарри. Он буквально всегда улыбается.       — Ты справился безупречно, — заверяет его Том.       Гарри кидает на него веселый взгляд. Он отпускает их руки и поправляет темно-изумрудный (подстать костюму Гарри) платок в нагрудном кармане костюма Тома.       — Ты мог и не делать это настолько явным. Наши костюмы уже кричат о том, что мы вместе.       Том берет руку Гарри в свою и теперь целует раскрытую ладонь. Он, возможно, болен и единственное доступное лекарство — присутствие Гарри рядом. По-другому Том не может объяснить себе непреодолимую жажду касаться своего спутника.       — Я хотел сделать заявление, — выдыхает Том в ладонь. Гарри подходит ближе и берёт его за лацканы пиджака свободной рукой.       — И оно у тебя однозначно получилось.       Том склоняется ниже, но его останавливает громкое покашливание, и их пузырь уединенность лопается. Гарри резко выдергивает руку и опять становится напряженным. Том прикрывает глаза на мгновение, скрывая и хороня глубоко внутри желание расчленить вошедшего.       — Гарри, — здоровается Люциус, кивая. — Мистер Реддл.       Том не утруждает выдавить из себя любезную улыбку, и Люциус сжимает трость с большим беспокойством. Спасает ситуацию Гарри, который приветливо говорит:       — Мистер Малфой, никогда бы не сказал это в других ситуациях, но я рад, что нас застукали именно вы.       Том берет Гарри под локоть.       — Раз Люциус, как хозяин дома, удостоил встретить нас лично, то мы не можем заставлять его ждать.       Как только они заходят в общий зал, то их оглушает и ослепляет убранство. Над головой распалубка с люнетом над дверными проёмами, под ногами пол, вымощенный шлифованными каменными плитами. Около дверей огромные столбы, затем ещё одни и ещё — всего на протяжении зала семь столбов, создающие пучок колонн, которые завершаются «пятой» свода, откуда поднимаются нервюры. Вдоль стен расположены высокие окна со стрельчатой аркой. Всё это признак богатства, наследства, что уходит корнями в несколько сотен лет.       Зал освещен сумеречным светом летнего дня, заполнен шумной толпой, которая плывет по течению вдоль стен и вертится вокруг семи столбов. Все эти волны останавливаются, будто врезаются в айсберг, как только Гарри, Том и Люциус заходят.       — Моя самая ненавистная часть, — шепчет Гарри.       — Я могу украсть Гарри, пока вы пройдете официальную часть, — любезно предлагает Люциус.       К ним подходят официанты, предлагая бокалы на тонких ножках с шампанским. Никто из них не притрагивается к подносу, а Том взглядом даёт понять, чтобы с такой просьбой их обходили стороной.       — Чёрт возьми, конечно же, — яростнее шепчет Гарри в ответ на предложение Люциуса.       Том проводит ладонью по руке Гарри, доходит до пальцев и, сжав их в своих, говорит:       — Я буду ждать тебя.       Гарри кивает и вместе с Люциусом проходит вдоль стен, поздоровавшись кивком с друзьями — Невиллом, Гермионой, Драко и некоторыми однокурсниками. Том провожает его взглядом и, как только они скрываются из вида, заходит в море, кишащее акулами, как Посейдон.

***

      — Как я рад, что вы у меня есть, — усмехается Гарри, когда они с Люциусом заходят в одну из комнат. Предположительно, это рабочий кабинет, но он безупречно чистый и без бумаг — не такой, как рабочий кабинет в поместье Малфоев. Там документы разбросаны на каждой поверхности.       — Вы с ним встречаетесь? — в устах Люциуса это звучит обвинительно.       Гарри догадывался, что Малфой позвал его не только из-за добрых побуждений, но надеялся, что они хотя бы поговорят по душам прежде, чем ему будет задан вопрос в лоб.       — Да. Если мне не изменяет память, то недели две.       Люциус облокачивается на стол, тростью упирается о пол и невыразительно смотрит на стоящего перед ним Гарри.       — Я обещал себе, что буду присматривать за тобой. Но твой алкоголизм открыл мне глаза. Возможно, я не был таким заботливым, каким должен был быть.       Гарри пожимает плечами. Он садится на ближайшее мягкое кресло, закидывает ногу на ногу и запрокидывает голову наверх, рассматривая узорчатый старинный потолок.       — Раз у нас вечер откровений, то я тоже выскажусь, — он набирает воздух в лёгкие и на одном дыхании выдает то, что никогда никому ранее не говорил: — В самом начале я винил вас, своих друзей, Дурслей. Я винил всех в своём положении, потому что не мог принять свою слабость и никчемность, мне приходилось пить, чтобы чувствовать себя живым. Но позже, даже не знаю, что могло повлиять на это, я вдруг осознал, что вина лежит лишь на мне. Поэтому вы делали всё, что было в ваших силах, мистер Малфой. Не нужно вины и тем более извинений.       Люциус молча обдумывает слова. Такое с ним бывает редко, обычно ему всегда есть что сказать. Гарри не двигается и продолжает залипать на потолок. Если будет возможность прийти на благотворительную вечеринку за десять минут до ее окончания, он будет только рад.       — Ты, наверное, догадывался, что Том сам проявил инициативу в вопросе твоего лечения, — нарушает затянувшуюся тишину Люциус.       — Да. — Гарри возвращает взгляд на него. — Но, если бы не ваша ложь, я валялся бы сейчас где-нибудь в луже своей рвоты.       Люциус и бровью не ведет на выбор слов, он привыкает к ней из-за прямолинейной манеры Драко.       — Что ещё ты знаешь про него?       Гарри напрягается. Ему не нравится, что Скитер, а теперь и Люциус задают похожие вопросы. Что он знает о Томе? О сироте, над которым издевались в приюте? О ребенке, которому пришлись пройти через многое, чтобы достигнуть того, что он сейчас имеет? Гарри не глуп, он понимает, что в жизни Тома присутствовала жестокость с его стороны, он уверен, что Том марал руки. Вопрос в другом: как много Том должен сделать, чтобы растоптать доверие Гарри?       — А что вы знаете про него?       Люциус остается неподвижным, Гарри физически ощущает его желание открыть рот и высказаться, но что-то меняется в его взгляде, он сквозит осторожностью. Кажется, что свет в кабинете тускнеет, и Гарри слышит свой пульс. Чтобы это ни было, Люциусу страшно.       — Чего вы боитесь? — тише спрашивает Гарри.       Люциус кидает взгляд на дверь, затем обратно. Его пальцы белеют на трости.       — Он сильнее и влиятельнее, чем ты думаешь, — переходит на быстрый шепот. — Он может быть любезным, улыбаться, проявлять интерес, но только до момента, пока ты полезен. Или же до момента, пока ты его не оскорбишь, а оскорбить ты его можешь буквально всем.       Гарри садится в кресле и опирается на локти, что ставит на колени. Он склоняется ближе с неподдельным интересом.       — Как вы его оскорбили?       Люциус хмыкает.       — Я был пренебрежителен к его статусу.       — И что он сделал?       — О, — вдруг выдает Люциус с приподнятыми бровями. Он внимательно изучает Гарри. — Ты выглядишь как тот, кто готов защищать тирана до последнего.       — Я не защищаю его.       — Но ты будешь, — уверенно говорит Люциус. — Это твоя черта, Гарри, каким бы человеком не был твой друг, ты будешь стоять на его защите до последнего.       — В таком случае я буду защищать и вас.       Гарри не отрицает слов Люциуса. Это правда, он костями ляжет за тех, кто стоит его жертвы.       — Осторожнее, Гарри, — предупреждает Люциус. — В своих желаниях отыскать его человечность можешь поплатиться не только ногой.       Гарри непроизвольно задерживает дыхание. Он смотрит на трость, как загипнотизированный, не может заставить себя оторваться.       — Как? — выходит хрипло.       — Статуэткой.       — За что?       — Должна быть причина? — спрашивает Люциус беспечно, но Гарри поднимает пристальный взгляд на него.       — У него всегда есть причина, не так ли?       У Люциуса во взгляде страх мешается с горечью.       — Я был зол, сказал лишнего, упомянул его мать. В ответ он намекнул на мою семью, и я… Я потянулся за пистолетом.       Гарри прикрывает глаза на мгновение, чтобы собраться с мыслями. Его ведет, как если бы он находился на лодке в бушующем океане.       — Люциус, какого черта? — с толикой жалости спрашивает Гарри и не замечает как переходит к имени. — Просто, какого черта?       Люциус делает к нему шаги и, остановившись, приседает на корточки (выходит смазано и неуклюже из-за сломанных костей). Он берет руки Гарри в свои.       — Он играет с тобой, — уверенно шепчет Люциус. — Он играет со всеми нами.       Гарри качает головой.       — Вы не должны рассчитывать на меня в своих играх.       Люциус хмурится и выглядит как тот, кто не верит в услышанное. И как тот, кто впервые смотрит не поверхностно. Он видит не просто Гарри, не просто мальчика, потерявшего родителей, не просто друга своего сына, не просто алкоголика; он видит кого-то большего, кого-то жестче и темнее.       — Мне жаль, что вы будете хромать всю оставшуюся жизнь. Если бы он ударил вас статуэткой по прихоти, то я бы немедленно расстался с ним, но вы полезли за пистолетом. Я не тот, кто должен объяснять концепцию самообороны, Люциус. Мне жаль, правда, — искренно и убито говорит Гарри. — Вы должны понять: если он будет играть со мной, то я приму его вызов, — мягко объясняет он. — Спасибо вам за доверие.       Люциус не оправдывается, не продолжает разговор, он просто кивает и отпускает глаза на их сжавшиеся ладони.       — Надеюсь, я не пожалею об этом.       — Я тоже.

***

      Благотворительный вечер проходит гладко. Гарри возвращается в зал после официальной части и направляется к друзьям, но его останавливает на полпути один из пэров. Том наблюдает из-за плеча Кингсли, и в момент, когда Гарри отвечает одному из пожилых надоедливых и богатых мужчин с язвительной улыбкой — Том чувствует себя на своём месте. Он готов бросить всё и отправиться с Гарри хоть сейчас домой, хоть за пределы Великобритании в разгар кампании. Куда угодно, лишь бы ощущать эту крепкую связь между ними.       Гарри, почувствовав прожорливый взгляд, знает кому он принадлежит, поэтому, посмотрев через плечо собеседника, он встречается взглядом с Томом. И через весь зал, сквозь толпы людей, мельтешащих от одного столба к другому, Гарри ощущает эту связь, красную нить между ними.       И Гарри улыбается.

***

      На главной странице тиража фотография Тома и Гарри: между ними переплетенные руки, Том целует тыльную сторону ладони Гарри, а Гарри смотрит на него, как на пришествие самого, чёрт возьми, Иисуса. Вопрос: «Кто кого возвышает на пьедестал?».