Кладбищенский сад

Чуя вздрагивает всем телом, резко и глубоко, выдыхает что-то неразборчивое, хриплое и, закусив губу, бессильно падает на грудь Дазая, слабо обхватывает ватными руками его шею. Измученно затихает Накахара – и все звуки в комнате отправляются на тот свет, не желая мешать двоим, которые сливаются в одно, наполняясь приятной усталостью. Влажная рыжая прядь теперь покоится на глазах Осаму, как шёлковая повязка, и невнятный интерьер спальни вместе со всем окружающим окончательно затуманивается, пропадая из поля зрения. Никому здесь и не нужно ничего видеть. Вымотанный Чуя проваливается в сон, а Дазаю достаточно одного лишь чувства его присутствия, заполняющего весь мир: прохладная кожа, тихий, но частый-частый стук сердца, волосы в беспорядке, слабое тёплое дыхание, припухшие губы, шея, расцвеченная его метками. Осаму кажется, что сейчас он задохнётся от не очень понятных, но естественных и прекрасных ощущений, которые заполняют его всё больше, не встречая сопротивления. Пусть проникнут так глубоко, как это возможно, отпечатаются на его теле, заполнят лёгкие, как холодная грязная вода, утопят, поглотят с головой. И сделают так, чтобы он целиком принадлежал Накахаре… Осаму не кажется. Глаза прорезает свет, такой же ярко-беспощадный, как и проснувшаяся вместе с Дазаем боль в груди. Рот наполнен кровью, которая нехотя исчезает в раковине под колючими струями холодной воды вместе с помятыми, порванными тонкими иглами частичек цветов. Одеться удаётся без происшествий, что бывает редко: не одна рубашка отправлялась в мусор с бордово-красными дорожками на воротнике, и не один галстук оказывался покрытым лепестками, имевшими вид небрежных мазков масляной краски. Очередная упаковка обезболивающего остаётся пустой, а таблетки, противно, по-медицински сладкие, начинают неспешно и приторно растворяться на языке. Кто-то, может, и догадывается – по случайным алым точкам на раковине и листах бумаги, по постоянному кашлю и прижатой ко рту руке, по нарочито заметной кружке с противовирусным поверх многочисленных отчётов, по скорбному, отчаянному взгляду, в котором сквозит восхищение и который направлен на человека из рядов противника. Но все, кто далековато зашёл в логических расчётах, странно тактичны, молчаливы и предупредительны, как с намёком подавший леденцы от простуды Куникида. Осаму платит ему за это банальное прикрытие слабыми благодарными улыбками и немного большим, чем обычный для него абсолютный ноль, старанием в работе. Но только немного. Первая причина этой оговорки состоит в том, чтобы постараться не вызывать особых подозрений и тревоги, что крайне трудно, почти невозможно, имея предпоследнюю стадию, дальше которой стоят только гроб, чопорно-грустные лица, искусственные букеты и непритязательный серый камень с двумя датами и именем. Вторая обусловлена фактически этим же. Нет сил, просто совершенно нет. Можно рвать жилы, полностью состоять из энергетиков и кофе, но идеально работать и вести себя невозмутимо является невыполнимой задачей для человека с кровавым месивом вместо лёгких. Сейчас там уже целые растения с красно-ржавыми пятнами на стеблях, слипшиеся комки багряных лепестков – настоящий кладбищенский сад. Обезболивающие, даже едва ли не на грани смертельного количества, не дают эффекта. На краткие, неописуемо крошечные промежутки времени помогает алкоголь. Стакан за стаканом, со звоном скапливаясь на стойке бара в каком-то захолустье, медленно, по миллиметру отравляют своим сорокаградусным ядом корни этого сада, разъедают лепестки, оставляют язвы на стеблях, растворяют нераспустившиеся бутоны. Красно-оранжевые разводы распадаются на нитки, медленно ложатся на дно. В жидком янтаре виски плавает, издевательски покачиваясь, нетронутый цветок, который хоть сейчас можно везти на выставку. На выставке такое не примут: дамочки, насквозь пропитанные смесью настоящих цветочных ароматов и дешёвых духов, суеверны. А паучья лилия на них, должно быть, нагонит больший страх, чем настоящий труп. Болезни и пожары, несчастья, небесные кары – все страхи мира в изящном цветке с лепестками, похожими на бордовые иглы. Дазай во всё это не верит и никогда не опирался на предсказания из прошлого, символизм и спутанные загадочные объяснения, столь же притягательные, сколь и совпадающие с бредом старого пациента деревенской клиники для душевнобольных. Но даже он понимает, насколько многое говорит биологический вид зарослей в его лёгких. Хиганбана – смерть: его смерть, скорая, мучительная и неотвратимая, ожидаемая почти с радостью и несущая с собой всепоглощающую боль, и смерть Чуи, произошедшая так незаметно для внешнего мира лишь потому, что явилась не остановкой сердца или необратимым сбоем работы мозга, а исчезновением человеческого. Он лёг на операционный стол, не выдержав тысяч лепестков белых нарциссов, сотен бессонных ночей в слезах и крови, десятков недель в отделениях неотложной помощи, нескольких клинических смертей и кратковременной комы. Осаму стоял около больничных дверей и ждал возможности извиниться за свой запоздалый ответ на чувства, принёсший столько мучений. Ждал, что домой они пойдут вместе, когда Накахару в очередной раз откачают. Ждал он зря: Чуя вышел бесчувственным, равнодушным и спокойным. И не оглянулся на Дазая, который посреди лета вдруг стал захлёбываться кашлем. Осаму тоже мог назначить время, позволить вырезать из себя кровавый сад вместе с бесконечными мыслями и снами. Но он полюбил яркую режущую боль, пряно-металлический вкус крови на языке, с трудом возможное тяжёлое дыхание, колыхавшее колючие цветы, лёгкие касания лепестков на губах – потому что это был Чуя. Крошечная и невесомая, разрывавшая на куски его часть – часть Чуи. Это было всё, что мог получить от него Дазай, как мог к нему приблизиться, прикоснуться. Это - и сны, мир из мечтаний, обрывающихся с рассветом. Накахара стонет в поцелуй, прижимаясь крепче, ближе, словно боясь потерять Осаму навсегда. Дрожащими, слабеющими пальцами расстёгивает рубашку, через раз пропуская пуговицы, и, притворно смущаясь, просит его раздеть шёпотом, от интонаций которого сносит голову. Тихонько скулит, шире разводя колени, принимает в себя пальцы и бессильно выдыхает, когда Дазай касается губами косточки на щиколотке. Сжимается, влажный, разгорячённый, и подаётся вперёд, вскрикивая. Прикрывает затуманенные глаза и расслабляется, позволяет донести до кровати или укрыть и обнимает уже в полусне. Если бы Осаму мог отмотать время – он убил бы себя, медлительного и нерешительного идиота. Убил бы, точно. Это последнее, что проскальзывает через навсегда отключающийся разум. Сквозь сонную артерию прорастает свежий стебель, пускает тёмный бутон, который распускается на шее мёртвого тела и даёт начало упрямо пробивающим мёртвую пыльно-серую землю лианам. Они увивают сначала могилу, а затем превращаются в пышный сад, наполняя заброшенное кладбище приторным гнетущим запахом.