Вечность на двоих

— Вы меня сейчас сожрёте, граф, — тихо засмеялся Руневский. Но не отстранился. Дашков вонзил клыки чуть глубже, и рот наполнила тёплая вкусная кровь. Ощущение было потрясающим. Вероятно, каппы чувствовали то же самое, питаясь себе подобными. Разум заволокло красным маревом, в ушах оглушающе загрохотал пульс. Дашков резко втянул воздух носом и буквально захлебнулся запахом Руневского. Соль, металл, порох, какой-то одеколон, отдающий холодом и морем. Представители всех древних вампирских родов пахли для Дашкова одинаково омерзительно: сырой могильной землей и разложением. Люди, впрочем, пахли не намного лучше. И только Руневский был для Дашкова как глоток самой жизни. И как бы Дашков не изгалялся, как бы не старался убедить Руневского, а по большей части себя, что они не ровня по положению и происхождению, все было пустое. Никого Дашков так страстно не желал, никого так горячо не ненавидел. От предвкушения покалывало кончики пальцев и сбивалось дыхание. Дашков слизывал кровь с прокушенной шеи Руневского, присасывался вновь, кусал и оттягивал кожу, снова кусал и никак не мог остановиться. Не мог насытиться. Спустя столько лет, столько тайных встреч и проведённых вместе часов, Дашков все ещё не верил, что Александр Константинович Руневский, тот самый Руневский, что на публике вёл себя с ним бесконечно отстраненно, подчёркнуто безразлично, а порой возмутительно дерзко, наедине позволял Дашкову превращать свою шею в безобразную рваную рану. Это было чудно и волнительно. А порой Дашкову казалось, что он просто сошёл с ума, и происходящее ему лишь грезится. Но вкус чужой крови во рту, твёрдые плечи под пальцами, звук дыхания и шорох ткани доказывали то, что все происходит на самом деле. Руневский тем временем положил руку ему на затылок и как будто сильнее отклонил голову, открывая доступ к шее. Другой рукой он проворно скользнул вниз, меж их телами, и настойчиво прижал ладонь к паху Дашкова. Из горла невольно вырвался стон. Руневский надавил на член сильнее, уверенно погладил сверху вниз и обратно, потом обхватил ствол через ткань, крепко сжал пальцы. Воздуха стало резко не хватать, горло словно сдавила невидимая рука. Дашков вынужденно перестал терзать подставленную шею, только напоследок длинно провел языком по заживающей ране. Черта с два, Петр Аркадьевич. Только умалишенный добровольно откажется от такой выдающейся регенерации. Не говоря уже о долгой насыщенной жизни. Подумав об этом, Дашков снова широко лизнул манящую впадину между шеей и плечом. Уткнулся носом, будто нырнул в кружащий голову запах и, даже не видя лица Руневского, почувствовал, как он улыбается. — На кровати будет удобнее, право слово, граф, — донесся сверху ласковый шёпот. – Я безусловно разделяю ваше нетерпение, но все же… Дашков не дал ему закончить. Усилием воли ушёл от пьянящих прикосновений и практически рухнул на колени перед Руневским. Ох, как же он соскучился. Со всеми этими анархистами, большевиками, эсерами, Кровяниками и прочими врагами империи Дашков уже забыл, когда они вот так в последний раз проводили время наедине. Они и раньше-то не особенно часто встречались неофициально, так сказать. А теперь, когда в стране что ни день, то великое потрясение, они вообще виделись нечасто. Нынешняя встреча тоже вышла спонтанной. Изначально у Дашкова были совсем другие планы на вечер, и он вовсе не собирался посещать особняк Руневского. Получилось как-то само собой. Хотя… к чему оправдания? Дашков понял, что придёт сегодня к Руневскому ещё тогда, когда они прожигали друг друга взглядами на заседании кабмина. Пока Столыпин старательно убеждал присутствующих в необходимости снова стать людьми, Дашков в красках представлял, как накрывает губами искривившийся в усмешке рот Руневского, сминает тонкие губы, проталкивает между ними язык. А Руневский в ответ зарывается пальцами ему в волосы, мягко массирует затылок. Картинки были настолько реалистичными, яркими, что впору было снова начинать себя за них ненавидеть. Дашков зажмурился и с рыком уткнулся носом в пах Руневского. Твердый член, пока ещё скрытый слоями ткани, проехался по щеке, знакомый аромат смазки защекотал ноздри. Бедра под ладонями напряглись и задрожали. Плохо соображая от возбуждения, Дашков непроизвольно зарычал и оскалился. — Быть может, люди не так уж неправы, когда называют нас животными. – Скорее всего, это должно было прозвучать иронично, но голос у Руневского под конец фразы сорвался на глухой шёпот. Дашков поднял взгляд и столкнулся с потемневшим тяжёлым взглядом Руневского. В глубине его зрачков полыхал адский огонь, и в этом огне сгорало все, что так или иначе разделяло их, и сам Дашков в нем сгорал тоже. Одежда мешала. Застывший истуканом Руневский совсем не помогал. Дашков кое-как справился с пуговицами на его брюках, лишь чудом не вырвав их с мясом, и поймал губами качнувшийся перед лицом ствол. Сжал солоноватую головку и лизнул сочащуюся смазкой щелку. На языке осел терпкий вкус. Руневский наконец растерял свою выдержку. Стоило Дашкову чуть сильнее обхватить губами его член, чуть глубже пропустить его в горло, и он принялся толкаться Дашкову навстречу, рвано, почти грубо двигая бедрами. А ещё Руневский начал трогать его везде, куда смог дотянуться. Невесомо перебрал волосы, погладил по затылку, скользнул ладонями на плечи. Но самым главным поощрением для Дашкова стали его тихие короткие стоны. Будто Руневский сдерживался из последних сил, но все равно проигрывал. Ему, Дашкову, проигрывал. Ради одного этого Дашков готов был перевернуть мир, забыть обо всех и обо всем. Потому что эти стоны, это сорванное дыхание, эта дрожь, это искаженное гримасой удовольствия лицо, этот острый кадык на запрокинутой шее, который порой хотелось вырвать клыками, а сейчас вылизать, — все это было только для него. Дашков старательно двигал губами по члену, помогая себе рукой. От ощущения нежной кожи во рту и под пальцами перехватывало дыхание. Гладкая головка то скользила по небу, проникая в самое горло, то толкалась за щеку, делая происходящее невыносимо пошлым. О своём возбуждении Дашков не думал. И прикасаться к себе намеренно не хотел. Хотя сдавленный бельем и одеждой член явно требовал внимания. Но Дашков понимал, стоит притронуться к себе, и он мгновенно кончит, не испытав даже сотой доли того удовольствия, на которое рассчитывал. Увлекшись друг другом, они совсем забыли об окружающем мире. Поэтому внезапный стук в дверь показался Дашкову громче взрыва. — Александр Константинович, вы у себя? Конечно же это была она — отвратительная протеже Руневского. Ярость вскипела волной, стремительной и смертоносной. Не помня себя, Дашков рванулся к двери. В голове красным факелом полыхала единственная мысль: «разорвать на куски, уничтожить». Руневский в один миг оказался рядом и перехватил его поперёк туловища. Дашков что есть силы рванулся прочь. Отросшие клыки царапнули кожу на нижней губе. Дашков зашипел, раздражаясь ещё больше, дернулся в удерживавших его руках. — Тише, граф, смените гнев на милость. Виска коснулись губы, потом задели ухо, обдавая дыханием. Волоски на загривке встали дыбом, по коже побежали мурашки. — Не трогайте девушку. Она сейчас уйдёт. Никто не посмеет зайти сюда без моего дозволения. Нам с вами больше не помешают. Словно подтверждая его слова, за дверью послышался звук удаляющихся шагов. — Вы так тревожитесь за нее, — тихо заметил Дашков. Прозвучало как будто с обидой, которую вовсе не хотелось демонстрировать. — Скорее, не хочу портить вечер разного рода недоразумениями, — отозвался Руневский, обнял крепче, с явным намеком вжался твёрдым членом в задницу Дашкова. – Пойдёмте все же в постель. Сколько можно оттягивать неизбежное? От его тела шло приятное тепло, лёгкие поцелуи за ухом успокаивали и возвращали мысли в нужное русло. Дашков прикрыл глаза от удовольствия, а в следующее мгновенье очутился на кровати. Голова коснулась мягких подушек, Руневский устроился сверху, придавливая к матрасу и недвусмысленно демонстрируя свои намерения. Взгляд у него был странный: тяжелый и нечитаемый. Дашков облизал губы, и Руневский уставился на них. А в следующую секунду они поцеловались. Поцелуй вышел глубоким и долгим. Обстоятельным. Жар, что тлел внутри весь день, вспыхнул вулканом. Дашков утонул в касании губ, в столкновении языков, в переплетении дыхания. Ощущения стали такими яркими и сильными, что перехватило дыхание, и воздух показался таким плотным и вязким, что его не получилось вдохнуть. Сердце застучало в горле. Дашков рванул с плеч рубашку Руневского – ткань затрещала, пуговицы посыпались во все стороны – и нетерпеливо прошипел прямо в приоткрытый рот: — Действуйте, граф. Ну же. Чего вы ждёте?! Руневского не пришлось просить дважды. Похоже, его тоже основательно проняло. Дашков глазом не успел моргнуть, как остался без одежды. Он нетерпеливо раздвинул ноги, Руневский поймал его за лодыжку и прижался губами к косточке. В этом простом жесте было столько нежности, что под рёбрами затянуло сладко-сладко. Вскоре спальню наполнил пряный запах масла. А между ягодиц толкнулся скользкий палец. Пальцы на ногах поджались, Дашков напрягся, закусил губу. Они давно не были вместе, и первое проникновение наверняка будет болезненным. Пока Дашков привыкал к ощущениям, Руневский добавил ещё один палец, осторожно двинул ими внутри. По телу прошла волна дрожи. Дашков выгнулся, задышал чаще, жар внутри растекся по венам огненной рекой. С каждой секундой удовольствие только множилось, уверенно вытесняя боль. Дашков ерзал по простыням и шире разводил ноги, пока Руневский его смазывал и растягивал. Чуткие умелые пальцы действовали аккуратно, но уверенно. От сладкого тянущего ощущения в низу живота хотелось кричать. Томительное ожидание настоящего вторжения превращалось в муку. Руневский будто специально испытывал его на прочность. Все сильнее заливал маслом ложбинку между ягодиц и собственные пальцы, а потом загонял их в растянутую дырку вновь и вновь, доводя до исступления. Когда к заднему проходу прижалась головка, Дашков закрыл глаза. И тут же почувствовал, как век поочерёдно коснулись губы. Руневский легко поцеловал его перед тем, как резко толкнуться бедрами и войти одним движением на всю длину. Потом он замер, а Дашков обхватил его за шею, притянул к себе и укусил за плечо, разделяя таким образом боль на двоих. И лишь только она стала утихать, Руневский задвигался. Сперва он не торопился. Толчки были глубокие, но неспешные. Дашков подавался ему навстречу, подхватывая единый слаженный ритм. Каждое движение отзывалось внутри сладкой болью, удовольствие волнами прокатывалось по телу, кружа голову, заставляя почти терять сознание. Постепенно мир сузился до них двоих: бесконечные толчки, шлепки кожи об кожу, горячее загнанное дыхание. Движения Руневского стали быстрее и резче, трение внутри больше не причиняло боль, а лишь распаляло. Дашков закинул ногу ему на талию, раскрываясь сильнее, и начал подмахивать, с каждым разом принимая член все глубже. Ещё глубже, ещё сильнее, ещё, ещё… Кажется, Дашков все-таки закричал, когда Руневский просунул руку между их телами и обернул кулак вокруг его члена, истекающего смазкой. Он точно кричал, потому что в осколках воспоминаний сохранилось, как Руневский пытался заткнуть ему рот поцелуем, а он вместо ответа лишь беспомощно всхлипывал в него, кончая бурно и долго. Тело трясло крупной дрожью, Дашкова выламывало, будто в припадке, но он продолжал насаживаться на член Руневского, чувствуя, как задницу заполняет тёплая сперма. Потом они лежали в тишине, переплетясь руками и ногами, и не хотелось думать ни о будущем, ни о прошлом. Хотелось остановить этот единственный момент, пока ничто не имело значения. Дашков повернул голову в сторону и встретился с внимательным взглядом Руневского. — О чем вы хотели поговорить, граф? Вы ведь пришли ко мне за этим, – произнес он так уверенно, словно мог читать мысли Дашкова. — Вы себя недооцениваете, — отозвался Дашков. Голова ещё плохо соображала, мысли текли лениво и явно не поспевали за языком. — Просто я хорошо знаю вас, — парировал Руневский. Судя по настойчивому тону, отступать он не собирался. Хотя Дашков и считал, что негоже переходить к делам, когда лежишь после соития на перепачканных семенем простынях, но разговора, видимо, было не избежать. Впрочем, он действительно явился сюда, чтобы кое-что прояснить. — Расскажите о приватной просьбе нашего уважаемого министра. — Всего-то? — изумился Руневский. — Но полагаю, вы не хуже меня знакомы с подробностями. В чем же тогда дело? — Просто хочу знать, кого вы собрались излечивать от вампиризма? Ну, кроме, Столыпина, разумеется. Себя? Молчание, повисшее в спальне, было густым и тяжёлым. Дашков смотрел на сжатые в тонкую линию губы Руневского, на проступившие от напряжения линии скул. В глаза смотреть боялся. Потому что страшился прочесть там самый нежеланный ответ. — Моя подопечная. Алина, — издалека начал Руневский. – Так вот. Она совсем не рада своему новому статусу. Я рассказал ей о поручении Столыпина. Про то, что можно излечиться и снова стать человеком. На что она с великой радостью согласилась. Придётся опробовать лекарство, если оно, конечно, существует, на ней. Значит, не на себе. Дашков шумно выдохнул и только в этот миг понял, что пока слушал Руневского, задержал дыхание. Он нервно и все-таки с огромным облегчением рассмеялся. — А вы уже решили, что человеком хочу стать я. И заволновались. И даже вопреки своим убеждениям приехали ко мне без предупреждения. Неужели, Дашков? На вас это совсем не похоже. Руневский вовсю упражнялся в остроумии. Правда, беззлобные шпильки отлетали от Дашкова, как елочные иголки. На них не получалось ни злиться, ни обижаться. — Даю слово, граф. Лично я собираюсь раздражать вас ещё долгие, долгие годы, — голос Руневского звучал бы убийственно серьезно, если бы не искорки смеха, плясавшие на дне зрачков. — Да хоть целую вечность, — впервые легко согласился с ним Дашков. — По людским меркам, вообще-то, это и будет целая вечность. Наконец Руневский улыбался тепло и открыто. Улыбались даже его глаза, прямо-таки светились счастьем, и морщинки-лучики разбегались от внешних уголков к вискам. Дашков постарался запомнить этот момент и эту улыбку. Потому что именно они теперь составляли его бесконечность.