Холод

Это война с тобою — сражение слов В этой войне пули лучше цветов Я не хочу проиграть, я и так потеряла Много красной жидкости Боишься крови — прости Алёна Швец — Цветы лучше пуль

Светлые глаза, похожие на осеннее небо. Такие же дикие, смотрящие цепко, не дающие отвести взгляд, заставляющие просто молча смотреть, не в силах вымолвить ни слова. Молчащие глаза, кричащие, приказывающие замолчать, дождливые, холодные, как зима, тёплые, как мягкая кошачья шерстка. Банально было бы сказать, что Розетт в них тонул или задыхался, но именно это и происходило. Он был бы рад даже удару. Мучительным ожогам, расцветающим цветами, зато от неё.

*

Розетт любил розы, какими бы банальными не являлись эти цветы, как бы его не тошнило от этого сладкого запаха и как бы сильно шипы на тёмных стеблях не раздирали его бледные ладони. Может Розетт любил, когда ему делали больно. Себе хоть не лги, Розетт, ты даже цветки любить не умеешь. Розы красивые. До одури. Темно-бардовые. Как вино или кровь. Розетт неосторожно — даже не пытался таким быть — накрыл пальцами стебель, сжал ладонью, переломил. Когда он влюбился, то начал притворяться. Пытался быть идеальным, фарфоровой куклой, которую можно поставить в любую понравившуюся позу и нарядить так, как душа пожелает. А как иначе получить любовь в ответ? И понял, что приворяться больше нельзя. Ей это не нравится. Розетт ей нужен настоящим, не картонным. И Розетт честно пытался понять, как порвать эти ниточки, с помощью которых на его лице держалась маска. Он думал, что снял её. Пытался снять, тихо роняя слезы. Холодный, осенний ветер заполнил сад, тихо затянув какую-то песню в пасмурном небе. Розетт поправил плащ на плечах, шмыгнул носом. С ладони на подмерзшую траву капала кровь. Сапоги испачкались. Холодно. Коже холодно, губам, рукам и сердцу. Непонятно, как любить, если притворяться — и лгать, лгать, лгать — запрещают. Так ведь гораздо проще. Никому не нравится что-то простое, лежащее на поверхности, что-то некрасивое, не идеальное. Ты, Розетт, не умеешь любить.

*

Осенний сад уже был мёртвым, застывшим, приготовленным к тому, что совсем скоро его накроет белоснежное, пушистое одеяло. Розетт в холодной тишине срывал последние, уже убитые морозом бутоны дикой розы, прямо с ветвями, укалываясь о шипы. Намеренно сжимал крепко-крепко, раздирал, закатав рукава рубашки до локтей, с каким-то ожесточением ощущал, как кожа рвётся, как боль тихо укалывает, как эти багряные бутоны тихо смеются, издеваясь. Злился на себя за свои чувства, на своё сердце, не способное любить так, как надо, без притворства и фальши, и эта злоба вскоре выдохлась, вытекла через тонкие, длинные царапины. Розетт тяжело вздохнул, шатнулся и оглядел свои дрожащие руки. Изуродованные предплечья и зверская боль вызвали у него тошноту, он ощутил запах крови. Розетт панически огляделся, в какой-то лихорадке посмотрел по сторонам, почти прижал пульсирующие жаром и болью предплечья к животу, но вовремя спохватился — рубашка будет алой. На несколько секунд он ощутил себя потерянным, оторванным от всего света, одиноким как никогда, но затем заставил себя успокоиться, утер с ресниц слезы, которые всё продолжали душить. Розетт заплакал, тихо всхлипывая, думая о том, что фальшивок не любят. Ему до безумия холодно, он замерзает прямо изнутри. Он устал. Он фальшивка в аккуратной маске, которая любит розы из-за того, что те означают — такую лживую, возведенную в нелепый апофеоз — любовь. Держит осанку, ходит плавно и мягко, размеренно жестикулирует и не открывает рот без разрешения, расчесывает свои золотые волосы, которые иногда безумно сильно хочется отрезать осколком стекла от его разбитого зеркала (может, ей не нравится длинные волосы?..). В зеркале отражается фарфоровая фигурка, идеальная, с румяным, симпатичным личиком, руки и ноги которой держатся на веревочках. Было проще притворяться, но Герда сожгла верёвки, и теперь Розетт рухнул, потеряв свою опору, разбился. Почему нельзя притворяться? Розетт, почему для тебя любовь — это ложь, лицемерие и до боли идеальная красота? Красивые строки в книгах — фальш. Алые розы, означающие страстную любовь, приносят лишь боль, а их запах, ровно как и запах крови, вызывает у Розетта тошноту. Сердце сжали мысли о том, что Розетт заслужил эту боль и свои разбитые чувства — он ведь это заслужил, игрался с Гердой, а теперь ему нельзя страдать и жалеть себя. Он любил розы. Теперь же ему бесконечно больно и удушливо даже думать о них. А какой смысл? Если такие холодные, зимние глаза никогда не взглянут на него хотя бы чуть теплее. И не надейся, Розетт.

*

Когда серые глаза Герды обратились дождливыми небесами, Розетт подумал о том, что, возможно, она волнуется о нём и ей на него не наплевать. И когда Герда мягко обняла его, выронив тихий всхлип и шепнув «я такая идиотка», Розетт наконец все понял. Герда шептала извинения, ругала себя, с остановившимся шоком и ужасом разглядывала его руки, на которых выделялись шрамы с запекшейся кровью, а Розетт и не думал о боли, наплевал на то, что позволяет сейчас Герде видеть его неидеальность. Он с тихим, уставшим счастьем думал о том, что его любят даже изуродованным, а не только лишь тошнотворно идеальным. С этим же чувством он вдохнул её запах и разрешил себе расслабиться в её теплых объятьях, надеясь на то, что она сумеет согреть его и заклеить трещинки на его фарфоровой, бледной коже. Позволил себе выдохнуть. Всё осталось позади. В первый раз они слишком поторопились и выронили любовь, которую пытались выстроить из воздуха, но сейчас, кажется, всё хорошо. Выдохни, Роз.