Keeper of Secrets (фрагмент)

Расстояние не имеет значения. Нет никакого «здесь». В геометрии под пурпурными небесами свой особенный сок: все равноудалено, все удалено, все равно и всеравно. Оборачиваться вперед. Подниматься вниз. Время не имеет смысла. В языке хаоса нет такого слова: они не знают сегодня и завтра, они не способны взять в толк маленькую трагедию, заключенную в простом человеческом слове «было»: ничто не пройдено, ничто не заканчивается и все грядет. Осколки империй до сих пор разлетаются в пустоте: калейдоскоп вещей и жизней, сплетение криков. Там, за ними, отблески первобытных костров; истоки варпа. Там, за ними, беззвездный мрак вакуума миллиарды лет спустя. Там, здесь, внутри, снаружи: не существует мест и границ. Это девственная абиссаль, не рассеченная никакими координатами. Путешествие разума: слои образов, обличья и личины. Пучина живая и чувствующая знает лишь один предел – тонкую кожу, клубящуюся красками, нереальными цветами, каждый из которых – пурпур. Он-она сжимает тонкие руки – изящным жестом, драматически-наиграно. Отразилось в сияющих кольцах поле смыслов. Гнилая глина. Колючие клетки. Клешни и клювы. Кривой полумесяц – прищуренный глаз: зрачок пылает, смотрит, ищет. Он-она показывает тонкие клыки. Замирает, распластавшись. Сладкая грязь пятнает мерцающую кожу, нежную, как лепестки. Сладкая взвесь пеленает, жадными пальцами лезет в приоткрытый рот, он-она вываливает острый язык, отплевывается, откатывается, пригибаясь, как боец под обстрелом. Замирает, пригнувшись: слышит, как содрогается варп, но зрячая буря да канет мимо. Нет. Глаз-полумесяц распахнулся в полнолуние. Слепое бельмо с зенита на половину неба – рушится сверху, придавливает так, что не шевельнуться, не вспомнить себя. Продавливает собой и рушит, все рушит ударом мягких копыт. Все обращает в черезу концентрических кругов, в спираль. Подчиняет последовательности, перемалывает причинность. Грохот присутствия нестерпим: ужасающее Оно, окутанное мускусным смрадом, звучит как заглавная нота оркестра, заходящегося в агонии. Пляски судорог на рычащих струнах. Что-то кричит от боли под копытами, истыканными золотыми гвоздями. Шепот миллиардов исповедей истекает и заворачивается сладострастным шелестом тьмы: что будет, если миллиарды самых постыдных тайн выкрикнуть во весь голос? Шаги великого Оно. И поле смыслов восходит. Над плоским горизонтом: чудовищный свет. Еще не облик, но уже скоро. Уже почти. Oh, be a fine girl, kiss me – и угасают осколки иллюзорно путеводной звезды. Она не ведет, а тащит; необозримую даль опрокидывает как чашку и закручивает в спираль. И повзрослевшей Принцессой мешает ложечкой свой бурбон, нависает над кукольным домиком: как там ее Дракон? И снова ломая логику, раскатывается волной: Оно все еще охотится, Оно идет… Причины не успевают за следствиями. Оно идет. Движется, смещая знаки своего присутствия. Восемьдесят восемь сторон не-света затягивает в оскверненную свастику; что было незыблемым и ровным лучом, изогнулось дугой. Уже слышны голоса демонической свиты. Кличи райских зверей, песни райских дев. Ангелы. Демоны. Древняя фреска и свита мифического Иеговы среди гаснущих лучей не [существующего] солнца. Бездна душ воет и колотится в припадочном стакатто под белесой луной, бледной как рыбье брюхо. В воронке спирали. В воронку глотки. В плоскость зрачка, распахнутого как пасть. Океан розовых облаков повторяет очертания смерча. Тень над ним принимает вид вытянутой морды: Оно настигает. Показывается само. Исторгает себя в пространство. Изящный исполин с лошадиной головой, левая верхняя грудь целомудрено прикрыта по обычаю служителей Князя. На дне воронки он молитвенно складывает ладони, поджимает чудовищные клешни, отрываясь от пространства, отрешаясь и ища: мутный глаз нависает и тащит к себе. В себя. Собой. И ему-ей нечем быть. Воплем взрезая предопределенность, пытается убежать из спирали наружу. Но все по дуге, все вбок – это почти невозможно. Все возможные [там] остаются [здесь]. Он-она знает, что никто не придет. Три – исчезли и затаились [исчезнут, исчезают, не существовали никогда и нигде]. Размазывая краски на коже, стискивает собственное горло, корчится в ужасе, когда безумный ветер гневного Оно рычит и швыряет, обдирая шкурку, забираясь внутрь. Смыслы переламываются, выстраиваясь новым порядком: еще немного и Оно сотрет его-ее окончательно. Опуская руки, слушает рассыпающуюся песнь золота на запястьях. Последний отзвук себя. Наивная убежденность в том, что эта причинность чем-то лучше любой другой, что уже расплавлена и обращена вспять. «Я [был, есть, буду] здесь. Меня помнят. Ты меня помнишь.» Воля всесильного Оно исправляет и это. – Иди, я открою. Черные глаза с тонкой золотой радужкой: недоверчиво расширенные кольца. Открой мне. Открой, видишь, меня почти [не осталось, нет, никогда не было]. – Имя! И он-она отдает шифр от себя, покорно и безропотно. И кто-то давно знакомый ключом этим, острием имени рассекает саму реальность. Спасает, потянув уродливую перчатку из керамита и стали, обвитую шестью липкими языками, зовет прикоснуться. Отдаться. Отдает. Забирай. Не удержав равновесия, он-она падает на пол, на шершавый рокрит и целует его, еще дрожа от ужаса небытия, еще не веря в то, что существует. И длится.