Сказка со счастливым концом

«Я проклят»

Парень так искренне был в этом убеждён, из-за чего у всех остальных людей в городе складывалось ощущение, что он либо чокнутый, либо бредит, ведь просто не могли понять, как настолько очаровательный юноша может не видеть собственного достоинства? Его тело не было усыпано родинками или шрамами; тонкие, но крепкие руки никогда не изнывали от чрезмерно тяжёлой работы, а ладони не были покрыты мозолями; у него было аккуратное, просто прелестное лицо без изъянов; а ещё русые, кучерявые волосы, которые на солнце блестели, словно слиток золота. «Боги любят его», — с самого рождения твердили на каждом углу. Даже когда он, ещё будучи мальчишкой, вдруг стал таким высоким, что его стройное тело стало отдавать болезненной худобой; даже когда он неловко сталкивался с кем-нибудь или, роняя яблоко, поднимал его и вытирал о свою белую рубаху. В этом маленьком городке, больше похожем на огромную деревню, его знали все. Любили, восхищались. Наблюдали за тем, как он летним днём сидит в саду под деревом и читает. Или как он сквозь крону дерева смотрит на небо, приятно щурясь от солнца. Юношу радостно встречали везде — от постоялого двора до княжеской усадьбы. Везде ему улыбались, рассыпались в поклонах и робко благоговели перед его почти что божественной красотой. Никто не говорил об этом вслух, чтобы напрасно не гневить небесных покровителей, однако в их глазах читалась почти что рабская покорность этому обаятельному личику. Он улыбался, пытался говорить, но все его попытки утопали в чужом шёпоте. Никто не любил его. Все восхищались его телом. Антон был самым одиноким юношей в этих краях. Он не уединялся — просто сиротливо сидел вдали от ежедневной рутины города, с какой-то грустью и едва скрываемой завистью глядел на компанию ребятишек. Они были в грязной, потрёпанной одежде, бегали друг за другом и ерошили испачканными в грязи пальцами волосы. И всё равно выглядели счастливее и намного красивее, чем Антон. Он был словно грёбаная древнегреческая статуя — идеальный, пропорциональный, заслуживающий восхищения. На мрамор приятно смотреть. На ощупь же он — обжигающе холодный. Антон позорно сбежал. Просто ушёл до наступления рассвета и брёл в темноте по колее, смотрел на звёзды, которые ещё ярко светили и совсем не думал о том, что поступает неправильно. В городе его ничего не держало, кроме всеобщего пустого обожания. Так восторгаются внезапным приездом бродячего театра; путешественником, который по ночам в кабаке рассказывает обо всём, что повидал, и показывает диковинки из-за границы; внезапным звездопадом или первым снегом — далёкими и мимолётными вещами. Дорога закончилась. Антон даже не разбирал, куда идёт, его просто вели ноги. Словно божественная рука всё это время направляла его в какое-то определённое место — иначе юноша не мог объяснить, как он попал на эту поляну. Небольшая речка, рядом с которой стоял дом с водяной мельницей; поле, усеянное цветами; а вокруг, словно сторожа у ворот замка — старые, высокие деревья. Лес был со всех сторон от поля, но почему-то не внушал страха. Наверное, если бы поблизости водились дикие животные, то они бы с радостью вышли в жаркий лес попить из ручья. Да и мельница не выглядела такой уж старой и побитой. Антон смотрел на полянку так же, как все те люди смотрели на него — с нескрываемым восхищением. Возможно, как и всё другое, оно приестся и станет обыденностью, но ведь его никто не держит в этих краях. И парень обустроился в маленьком домике, даже не подозревая, что был прав. Он не нашёл этот дом сам — невидимая сила привела его сюда, как Тесей из лабиринта Минотавра — с помощью клубка ниток. Арсений, наблюдавший за юношей всё это время, лишь улыбнулся. По правде говоря, Боги давно уже старались не вмешиваться в дела людей, но то и дело от скуки на своих «небесах» спускались вниз, на Землю. Арсений и сам так часто развлекался — не так, как некоторые другие — не строил людям козней, не крал их животных и не портил хозяйство; и уж тем более не насиловал милых девушек (и мальчишек тоже!), оставляя после себя полубожественное наследие. Антон ему просто понравился. Идеально вылепленный, словно чьи-то умелые руки старались многие годы. Закусывая губу, Бог нередко думал, что он — остаток чьего-то не очень приличного божественного пребывания в обители смертных. А впрочем — ему было всё равно. Смертный мальчишка всё равно был так очарователен, что хотелось касаться его, быть с ним, слушать его… Сперва он зацепился за тело. Простой человек не может быть так красив — чёртово произведение искусства. И Арсений принялся наблюдать, словно сам себя дразнил и хотел довести до какой-то точки кипения, когда поймёт наверняка одно из двух: либо он нуждается в нём до безумия, либо он перегорел. Арсений не просто смотрел; он жадно поглощал какой-то странный свет, который изучал мальчишка. Радовался его улыбке, словно случилось какое-то чудо. Хотя, Антон и был тем самым чудом, на которое Бог уже давно не рассчитывал. Вообще-то Арсений считал, что уже мало что может его удивить или сильно завлечь: он жил слишком долго. Быть бессмертным — та ещё мука. Особенно, если привязываешься к чему-то настолько хрупкому и ранимому, как люди. По сравнению с могущественными Богами, которым, наверное, придётся увидеть конец этой Вселенной, люди были как цветы — слабые, красивые и простодушные. Однажды — это было так давно, что уже даже время стёрло все скучные остатки чувств и воспоминаний — Арсений уже позволил себе полюбить человека. Тогда он безрассудно прыгнул в воду, не проверив ни глубину, ни температуру. В холоде тело свело от озноба и судороги. Он пошёл ко дну. Тогда его использовали. Растоптали. Предали. Арсений не любил ходить по граблям, поэтому и не рвался на амбразуру; он просто наблюдал. Антон одинокий. Читает много книг, заботится о животных и все силы тратит на то, чтобы содержать местную маленькую библиотеку в порядке. Он широко улыбается — и тогда даже непонятно, зачем нужно вообще солнце. Мальчишка пытается пойти на контакт. С ним мало кто разговаривает на отвлечённые темы. Но в такие моменты он безумно счастлив — это почему-то действует на Арсения, словно наркотик. Сразу становится легче и радостнее. А потом наступает ломка. Антон редко бывает настолько радостным. Как правило им лишь любуются, а потом, томно вздыхая, когда он не слышит, говорят: «Он так хорош, я рядом с ним чувствую себя уродливой». Арсений злится — на глупых людей. Арсений надеется, что никто из них не сделает никакой глупости, не навредит его милому мальчишке из зависти. Арсений хочет обнять Антона. Впервые эта мысль появляется, выжигая всё внутри, когда юноша плачет. Сидит на самодельных (из верёвок и досок) качелях, ссутулив плечи и опустив голову, и плачет. Так тихо, прикусывая губу, чтобы не закричать. Арсений едва различает жалобный скулёж. Антон в городке ломается, превращается в кладбище несбывшихся надежд. Сам у себя шёпотом спрашивает, стоит ли ему изуродовать себя, чтобы другие не сторонились его. Даже ищет взглядом какой-нибудь камень: можно сломать пальцы, выцарапать что-то или разбить им голову. У мальчишки дрожат руки. Арсений впервые понимает, что ему всё равно, как будет выглядеть Антон. Он боится только одного: ему — Антону — будет больно. Мальчишка будет кричать и, возможно, даже умрёт, потому что никто не придёт ему на помощь. Божественной волей он направил мальчишку прочь из города. Привёл его в место, где ему наверняка будет комфортно. Антон мог бы выбрать уединение осознанно, ведь это лучше, чем бесконечное страдание среди тех, кому ты не нужен. И вот теперь, когда мальчишка лежал на траве, наслаждаясь лёгким летним ветром, Арсений и сам спустился на Землю. Обернулся слишком резким прорывом ветра. Антон вздрогнул. Не почувствовать, что одиночество нарушено, было невозможно. Только не тогда, когда кто-то очень долго смотрит, словно ждёт чего-то. И Антон поднимается на локтях. Он всё ещё расслаблен, разморён тёплым солнцем, журчанием ручья и тем приятным ощущением лёгкой щекотки, которым отдавали прикосновения травы и цветов. Он смотрит. Зелёные глаза кажутся ещё ярче на фоне поляны, а светлая кожа и пшеничные волосы так хорошо смотрятся, словно он был рождён, чтобы в свободной рубахе лежать тут. Словно нарисованный. Произведение искусства. Арсений мягко улыбается. Вокруг голубых глаз появляются маленькие морщинки. Арсений искренен. Мальчишка чувствует это. И долго ловит его взгляд — совсем не такой, каким на него смотрели до этого. Будто его любят, будто это к нему пришли. Не посмотреть, а поговорить. Расстояние между ними заполняется невысказанными словами и чувствами. Арсений уже знает, что по уши в юноше, в каждом движении его руки, в каждой его мысли; Арсений ждёт слов — они окончательно прикуют его к парнишке. Антон заинтересован, даже по глазам видно, как работают в его голове шестерёнки. О чём-то думает. Долгих сто сорок шесть секунд, а потом запрокидывает голову, подставляя её солнцу. Арсений шумно выдыхает, когда видит длинную шею и выпирающий кадык. Антон дразнит его? Зачем он это делает? — Как мне следует к Вам обращаться? — внезапно спрашивает Антон. Глубоко дышит, словно боится, что этого лёгкого, наполненного ароматом цветов ветра может не хватить ему. — Арсений. Они много общались. Антон никогда не спрашивал, из каких краёв к нему пришёл Арсений; не удивлялся тому, что каждый вечер он уходил, словно растворяясь в лучах закатного солнца. Говорили об искусстве, цветах, сортах яблок и даже о том, как лучше замесить тесто, чтобы испечь хлеб. Мужчина смотрел на мальчишку с какой-то иронией в тот момент, когда разговор заходил о каких-то хозяйственных вещах. Руки Антона не хранили на себе следов тяжёлой работы. Антон был по-детски горделивым и самую малость обидчивым. Взгляд, которым его смерил Бог, расстроил его, а вместе с тем заставил двигаться, заставил доказать, что он не бесполезен и беспомощен. В очередной день Арсений ел чёртов хлеб, приготовленный руками его одинокого, прекрасного мальчишки. И не мог поверить, что человеческая еда может быть такой вкусной. Арсений учил его играть на музыкальных инструментах. То и дело он приходил к парню то с дудочкой, то с лирой — он брал что-то небольшое, что легко помещалось в больших, красивых ладонях мальчишки. Ему нравилось. Так сильно увлекала музыка, что он никогда не переставал улыбаться. «Сыграете для меня?» — попросил он однажды, легко проводя кончиками пальцев по струнам. Лира тихо задребезжала, заполняя тишину и несколько сантиметров расстояния между ними. «Как я могу ему отказать?» — подумал Арсений, забирая музыкальный инструмент. Кончиками пальцев он коснулся чужой руки. Специально. И не подал виду, что ему было это нужно и что он утопает в юноше, когда тот вздрогнул, покрываясь мурашками. Мужчина играл, глядя только на лиру под пальцами, а Антон не мог смотреть ни на кого другого — только на Арсения. Он часто — всегда — ловил на себе взгляд мальчишки. Он не смотрел на него как другие Боги — то с завистью, то со злобой; он смотрел на него так, как ребёнок смотрит на отца, который вернулся из долгой поездки; как после изнурительной жары люди смотрят на барабанящий дождь; как влюблённые в тени деревьев перед самой разлукой. В его взгляде было так много любви и обожания, какой-то тоски и неугасающего желания встретиться ещё. Зелёные глаза Антона заставляли всё внутри Бога перевернуться. И, пока ещё не поздно, надо было бежать от него. Этот смертный мальчишка мог привязать его настолько, что он отказался бы от всего божественного, чтобы просто жить с человеком. С человеком, хрупким, как полевой цветок. А они ему шли. Арсений захлёбывался своей любовью и беспомощностью; знал, что надо остановить себя, пока другие не прознали, пока Антону не грозит опасность. Знал, что больше не надо приходить, но всё равно к обеду сидел вместе с ним на поляне. Они плели венки. Свой мужчина положил на русые волосы мальчишки и от одного его вида какой-то трепет накрывал его. Счастье. Оно витало повсюду, если рядом был Антон — слабый, хрупкий и прекрасный. Он ощущал себя чашей, которую постепенно наполняли. Он чувствовал, что в какой-то момент всё невысказанное; всё, что его переполняло, выйдет наружу, перельётся через край. Нет, рядом с Антоном Арсений не боялся предательства. Он боялся только того, что зайдёт слишком далеко, возжелает для него бессмертия или обречёт на муки; боялся, что другие Боги сделают с ним что-нибудь — никто не хочет делиться с «простыми смертными». Любовь Бога и человека — просто сказка. Но Арсений давно перестал верить в них; тем более — в сказки со счастливым концом. Антон словно почувствовал какую-то грусть и безысходность, которой дышал мужчина рядом с ним. Молча жался немного ближе, специально долго надевал на его голову венок, чтобы прикоснуться к его тёмным волосам, растянуть момент… Мальчишка хотел показать: вот он, рядом, и так будет всегда. Но на следующий день Арсений не пришёл. С рассвета и до самого заката Антон ждал его, глядя на сплетённый вчера венок. Он болезненно вздыхал, словно был серьёзно простужен. И всё его тело ломило, как от сильного жара, — рядом не было Арсения. Без него размеренная жизнь Антона словно сломалась. Два дня прошли как целая вечность. А мальчишка всё ждал, смотрел на ручей и ничем не мог наслаждаться. Его приковали, отравили, сквозь него проросли корни — он был весь (целиком и без остатка) Арсения, был привязан к нему и мозгом, и сердцем. Его обострённые эмоции ощущались почти физически — как засуха для растений. Он увядал.

«Вдруг так тихо сделалось в моём мире без тебя»

Тогда его уединение было нарушено. Не Арсением, а девушкой, в которой тяжело было не узнать Богиню. Наверное, не узнать божественное существо невозможно. Они красивы, от них исходит особенная энергетика. Многие из них излучают это невероятное властное спокойствие, на лицах некоторых из них печать возвышенности. Она — внезапная гостья Антона — была такой. Она пришла к нему сюда не просто так и была совершенно уверена, что ей не скажут «нет». Злить Богов? Кто вообще рискнёт этим заниматься? — Я польщён Вашим вниманием, — склонил перед ней голову Антон. У него был безрадостный, обречённый голос. Сейчас — в эту самую минуту — он собирался сделать то, чего себе не позволял ни один смертный. И он знает, что девушка не простит ему этого. — И Вашим предложением тоже, но я не могу принять его. Я не буду Вашим мужем, Богиня. Её уверенность и спокойствие рухнули. Этот мальчишка действительно отказал ей? Злоба, гнев, непринятие — всё это исказило приятное, красивое лицо девушки. И солнце, кажется, стало немного тусклее, а ветер словно хотел уничтожить все цветы. Антон обнял себя за плечи и вздрогнул. Даже если она убьёт его в этот момент, он хочет лишь одного — ещё раз увидеть Арсения. — Я не хочу гневить Вас, Богиня, — снова заговорил мальчишка, вынуждая собеседницу выгнуть бровь. Она словно искала подвох в его словах. — Правда, не хочу. Но ещё больше я не хочу предавать того, кого люблю. Она злобно фыркнула ему в лицо. — Я могу проклясть тебя или даже убить, — она использует последний аргумент, способный склонить юношу на её сторону. Всё же она обещала ему долгую жизнь, любовь, достаток, признание его невероятной красоты — всё, что могло соблазнить людей, а он так легко отказался. Богине показалось, что он даже ни секунды не подумал. — Воля Ваша, — в очередной раз склонил он голову. Антон ждал, когда она что-то сделает. Даже если превратит его в муху — неважно. Мысли об Арсении дают силы противостоять этому. Но где же он сам? — Твоя любовь погубит тебя, — хладнокровно заключила Богиня. Антон почувствовал, как что-то сильно кольнуло его. Он сложился пополам, оседая на землю. Сильный порыв ветра — и вот он снова остался один в этом поле под знойными лучами солнца. Юноша тяжело вздохнул и посмотрел вверх, на небо, словно хотел разглядеть там Арсения, но тут же зажмурился. Они ведь встретятся ещё? Арсений и в самом деле пришёл. Растерянный, какой-то совершенно не похожий сам на себя. У него под глазами залегли мешки — он не спал те два дня, что его не было. Всё время боролся с желанием посмотреть на Антона, и если для этого не спускаться вниз, то как раньше — тайком. Заламывал себе руки, пытался чем-нибудь отвлечься, смотрел на венок, который для него сплёл Антон. И знал, что уже обречён, что уже не может просто уйти от мальчишки. — Мне жаль, — Арсений знал о выходке Богини, как и о том, что Антону — хрупкому человеку — придётся расплачиваться за то, что он не пришёл, не помог, не остановил… Была ли в этом его вина? — Мне так жаль, Антон. — Не нужно просить прощения, — мальчишка улыбнулся. И первым потянулся к руке Арсения, которая так и зависла в воздухе на полпути к нему. — Что бы она со мной ни сделала, я не сожалею. И вы тоже. Антон склонился, утыкаясь лбом в плечо мужчины. Он так давно хотел провалиться в эти объятия. Он уже чувствовал, что не жилец, что что-то внутри него меняется. Бесконечное жжение в районе груди, которое было вызвано лёгким уколом неизвестно чего, заставляли мальчишку болезненно морщиться и плакать. Ему было невыносимо. Арсений обнял его. Не мог прекратить его мучений, не мог остановить происходящее — только если вернуться, найти Богиню и вынудить снять проклятье, но кто сказал, что он успеет? Он не может оставить Антона одного. Почему он вообще раньше думал, что это ему (им) чем-то поможет. Мужчина прикасался к его телу, гладил волосы. Взяв его лицо в свои ладони, целовал каждый сантиметр — щёки, скулы, нос… Он стирал горячие слёзы, пытался успокоить мальчишку хоть как-нибудь. Антон всхлипнул. Начинал потихоньку успокаиваться, согретый уже не солнцем, а Арсением, который был рядом. Они легли на траву, когда наступил закат. Смотрели, как уходит солнце, а потом и на вспыхивающие яркие звёзды. Иногда переговаривались о чём-то, но в основном в тишине наслаждались объятиями друг друга. Всё было просто — это только Арсений раньше всё усложнял и боялся. Он был единственным, кто виноват во всём, что случится с Антоном. — Спасибо за то, что полюбили меня, — юноша, наверное, хотел что-то ещё добавить, но остановил себя на этом. У него был уставший голос, глаза всё ещё периодически слезились, хотелось спать. — Спасибо за всё…

***

— И что было потом? — учитель выгнул бровь. Говорить со старшеклассниками на уроке литературы о мифах, конечно, было странно, но они пришли к выводу о том, что это будет необходимо — всё же истоки литературы там. И то, что десятиклассница выбрала именно эту легенду, нисколько его не удивляло — любовь прекрасная тема. — Наутро Бог проснулся один, — девушка поджала губы и опустила взгляд в пол, начиная быстро-быстро моргать. Наверное, она растрогалась слишком сильно. Впрочем, судя по грустному вздоху, который прокатился по классу, она была такая не одна. — Ночью его возлюбленный превратился в цветок — в подсолнух. Он долго не мог простить ни себя, ни Богиню. Его захлестнуло отчаяние и злость, и Бог проклял всё человечество. — Как? — слишком громко донеслось откуда-то с третьего ряда. Несколько десятков пар глаз уставились на девушку, отвечающую у доски. — Он обрёк людей, влюблённых невзаимной любовью, взращивать в себе цветы и отхаркивать их. Но, к счастью, Бог сделал так, что это можно излечить. Человек приходит в норму, если его чувства оказываются взаимны. Сейчас все называют это «ханахаки» и считают, что это вымышленная болезнь, однако древние люди верили в это, — закончила десятиклассница. — Молодец, спасибо за прекрасный рассказ, — похвалил учитель, несколько раз мотнув головой, чтобы снять наваждение. И тут же поставил в журнале девушке высший балл.