Страх высоты и высокие отношения

Под мерный перестук вагонных колёс обычно задрёмывалось легко – почти как тогда, много лет назад, под ласковое урчание рыжего кота, которого бабушка нежно звала Тиграшей, а дед за вороватый характер именовал Чубайсом. Или под деловитое стрекотание маминой швейной машинки… Да и в целом сама атмосфера поездки по железной дороге отдавала горьким мёдом ностальгии – тоски не по покинутой Родине, а по безвозвратно утраченному детству. Как и во время его ребячьих путешествий, катился по бесконечным гладким рельсам состав, проплывали за пыльным стеклом тёмными громадами дома чужих городов, проносились густо-зелёным хороводом лесные деревья, мчались неистово, громыхая из всех сил и мелькая прерывистой цепочкой жёлтых окон, встречные поезда. В такие моменты по-хорошему думалось о людях: много их, и все куда-то едут, и каждого ждут впереди интересные дела либо кто-то родной и очень славный. Сам он, Серёгин-младший, относился (по крайней мере, на этот раз) к обеим представлявшимся ему категориям пассажиров. Ему предстояло окунуться в непростую, но увлекательную работу в геологоразведочной экспедиции и встретиться с человеком, весьма для него близким и важным, – с Серёгиным-старшим. С отцом. Пухлогубая блондиночка Ника, в недоотношениях с которой Серёгин-младший увяз полгода назад, а теперь пытался выпростаться из них, как мохнатый шмель из липкой паутины, почему-то считала его беспечным мажором – сыном олигарха. В чём-то она была права: насчёт папы-олигарха – в большей степени, насчёт лёгкой жизни его сына – в гораздо меньшей. Серёгин-старший, Виктор Владимирович, разбогатев в лихие девяностые на ушедшей из государственной собственности в умелые частные руки добыче полезных ископаемых, являлся нынче, как тот комичный персонаж их любимого стихотворения советских детей, «владельцем заводов, газет, пароходов». Разумеется, с поправкой на современность: к печатным изданиям прилагался телеканал, а речные и морские суда двигались вовсе не на паровой тяге. И ничего забавного и карикатурного в этом человеке не было: суровый мужик вполне мог отправиться в тайгу или в горы, чтобы лично проконтролировать разработку месторождения. Он всерьёз рулил масштабным бизнесом, не отвлекаясь на досадные мелочи вроде назойливой подружки сына, которой страсть как хотелось пушистую шубку, красненькую машинку и колечко с бриллиантом на изящный пальчик. Сын же, получивший два вузовских диплома по специальностям горного инженера и экономиста отнюдь не за папкины бабки, жил в столице нашей Родины на собственную (пусть не нищенскую, однако и не миллионную) зарплату. И вовсе не собирался, как выяснилось на днях, одаривать Нику какими-либо колечками и устраивать свадьбу с приглашением полутора сотен самых близких Никиных родственников и задушевных подружек – скромненько, по-домашнему. Да он даже не предлагал девушке переехать к нему! Впрочем, Нике и самой неуютно было находиться в московской квартире Серёгина, её выбешивало присутствие некоего Сергея Толоконникова, не гостившего даже, а прямо-таки обитавшего там денно и нощно на правах выросшего с хозяином столичной недвижимости в одной песочнице друга детства. Ника не раз отмечала раздражённо, что оба, похоже, из той песочницы до сих пор так и не выкопались, ибо иной раз начинали вести себя, как мальчишки-дошколята. Поспорив из-за какого-нибудь пустяка, могли разойтись не на шутку и устроить чемпионат по вольной борьбе на диване в гостиной, бой подушками в спальне и гонки друг за другом по пересечённой местности от кухни до ванной. С ужасом в широко распахнутых глазах Ника наблюдала, как сходят с ума два взрослых мужика – коммерческий директор крупной геологоразведочной компании и режиссёр набирающего популярность молодёжного театра. Вспыльчивый Толоконников мог, кстати, и пивную кружку в гневе швырнуть о стену так, что стеклянные брызги разлетались по всей комнате. И в драках (переходящих впоследствии в беззлобную дурашливую возню) часто одерживал верх, пусть и выглядел тонким саженцем супротив похожего на кряжистый дуб Серёгина. Глядя исподлобья на Толоконникова, Ника цедила сквозь зубы: «Крысёныш!» – хотя и признавала, наблюдая за его быстрыми и лёгкими движениями, что на крысу он вовсе не похож – скорее, на юркую белку или гибкую куницу. Серёгинская же тяжеловесная фигура вызывала у неё, как и у многих, ассоциации с медведем. И это был не плюшевый мишка, как ей того хотелось, а грозный лесной хищник! Планомерно выводя из себя Толоконникова и провоцируя раз за разом конфликты, Ника надеялась, что добрый и сильный Серёгин заступится за свою милую девочку и прогонит обидчика прочь. – Вла-а-ад! – капризно тянула она. Толоконников презрительно фыркал, разъясняя недалёкой, по его мнению, блондинке, что Влад – сокращение от Владислава, а никак не от Владимира. Сам же называл друга не общепринятыми Володей или Вовой, а странным, напоминающим скорее белорусскую фамилию, чем русское имя, прозвищем – Вовчук. Серёгин же, расслышав такое обращение, начинал чуть ли не мурлыкать, как разнежившийся большой кот. И в ответ окликал режиссёра таким же нелепым, словно со страниц советской детской книжки вылезшим, имечком – Сергейка. Сергейка, Гейка – пф-ф!.. И Вовчук, жуть! В итоге на дверь указали вовсе не другу детства, а самой Нике, наивно возомнившей, что она имеет право устанавливать здесь свои порядки и что-то требовать. Она решила было проявить женскую мудрость и превратиться (временно, разумеется!) из скандалистки в идеал покорности и услужливости. Но кто же ей теперь поверит! Возможно, Нике удалось бы вернуть всё на круги своя, согласись она сопровождать Серёгина в значимой для него поездке. Отправилась бы с ним в тайгу, в дикую глушь, где сын должен был плечом к плечу с отцом контролировать ход работ и заодно проникаться суровой мужской романтикой. Однако Нике хотелось совершенно в другую сторону, к тёплому морю и песчаному пляжу. И вообще… что за блажь катить на поезде через полстраны, почему нельзя на самолёте? Вжик – и на месте! Ох, как непросто было бы Серёгину объяснить девушке, что поезд для него – не только душещипательная романтика с воспоминаниями о детстве, но и единственная возможность путешествовать на большие расстояния. Ни один из дипломированных психотерапевтов, к которым Серёгин обращался, так и не сумел помочь ему избавиться от нереального страха высоты. Какая уж тут авиация! Он и в поезде ехать отказался бы, не найдись в онлайн-кассе, где заказывал билеты, места на нижней полке. На ней Серёгин и устроил сейчас свои грузные телеса, ни в какую не согласившись уступить законно купленное место даме преклонных лет, попытавшейся призвать к совести «уважаемого джентльмена». Дама в итоге поменялась с пареньком из соседнего купе. Тот птичкой взлетел под потолок и притих там, слушая что-то в наушниках. На второй нижней прикорнул румяный дедок, прикрывавший лысину вязаной плоской, как блин, шапочкой. Чисто мужской квартет. Может, оно и к лучшему? Слишком утомительным оказывалось для него порой общество представительниц прекрасной половины человечества. При этом если вредную попутчицу есть шанс никогда больше не увидеть, то в жизни оседлой всё гораздо сложней. У Серёгина-младшего была дивная бабушка, придумавшая внуку забавное имечко Вовчук, перенятое другом. И мама замечательная… Мама не была, она есть и сейчас. Загруженность делами мешала навещать её чаще. Наверное, она скучала – как скучал когда-то сам маленький Вовчук по ней, срывавшейся вслед за отцом в далёкие экспедиции. Сына родители если и брали с собой, то ненадолго. Сначала считалось, что он слишком мал, чтобы месяцами жить в брезентовой палатке или в избе с печью, для которой приходилось колоть дрова. Когда же подрос и окреп достаточно, чтобы управляться и с небольшим туристским топориком, и с вёдрами, в которых играючи таскал воду из лесного родника, оказалось, что школу пропускать нельзя категорически, – и его по-прежнему оставляли с бабушкой и дедом. И почему он решил, что Ника поедет в тайгу с ним, как мама с отцом в те далёкие годы? Чего ради вообще ввязался в эту авантюру? Нет, не о поездке речь, а о попытке отношений с Никой. Не получалось у них ничего, выходило какое-то бледное подобие добропорядочной парочки. А как иначе, если рядом живым укором совести крутился мелкий бес, старательно изображая, как он рад за лучшего друга, к которому если и испытывает какие-то чувства, так исключительно братские. Толоконников при Нике даже почти не повторял их старую, лишь им двоим понятную шутку. На самом деле это была и не шутка вовсе. Сергей очень серьёзно произносил – как и тогда, в первый раз, будучи шестилетним пацанёнком с разбитыми коленками: – Вот скажи мне, почему ты – Серёгин? – Потому что фамилия такая, – терпеливо разъяснял тот, зная уже, что за этим последует. – А вот и не фамилия! А потому что Серёга – это я. Значит, ты мой! Ласковый и стыдный жар охватывал Владимира при этих словах. Он вздрагивал, поводил плечами, мотал коротко стриженой (в детстве – по школьным правилам, а нынче – чтобы скрыть наметившуюся на макушке лысину) головой. Старался избавиться от этой порочной тяги, от «неправильных», как пытался себе внушить, ощущений. Они же друзья! Росли вместе – практически братья, так ведь? Да, был в юношестве между ними «эксперимент» – что ж, многие через такое проходят. Хорошо, что сумели приостановить безумную страсть, а то ведь могло бы случиться непоправимое: перегорели бы, охладели – и прощай, дружба. Или поссорились бы. Влюблённые могут повздорить и расстаться из-за какой-либо глупости, а друзья… Друзья способны разругаться вдрызг, подраться даже, а потом помириться. Ох, как они иной раз мирились! Бурно, страстно, отчаянно – до лиловых засосов на шее одного и расцарапанной спины второго. Не по-дружески совсем это выглядело, не по-братски. Конечно, подобное случалось, если не было рядом той самой Ники. Или кого-то ещё из тех девиц, что появлялись в жизни Серёгина время от времени. Их было немало – пытавшихся разбавить собой невесёлую холостяцкую, как им казалось, его жизнь. Собственно, было их даже несколько меньше, чем смазливых парнишек, липнущих к Толоконникову, – в творческих кругах, где тот с успехом вращался, некая половая нетрадиционность не осуждалась, считалась даже модной. В последний раз внезапная ссора, обратившаяся жарким примирением, накрыла их перед самым отъездом. Вещи были собраны, билеты куплены, а надоедливая Ника в очередной раз бесцеремонно выставлена за дверь. Они заказали пиццу, и чёрт дёрнул Толоконникова высказаться в том смысле, что у принёсшего коробку доставщика задница очень так даже ничего. Нет – чёрт дёрнул Серёгина упрекнуть товарища в излишнем внимании к чужим задницам. Ох, зря они затеяли тогда бессмысленный и беспощадный спор, пронизанный… нет, не ревностью, а просто-напросто обоюдным дружеским беспокойством о моральном облике собеседника. В процессе взаимных пререканий Толоконников в запале схватил так некстати пиликнувший о пришедшем сообщении смартфон Серёгина и, резко высказавшись насчёт «какой-то заразы, которая ему пишет», вышвырнул в открытое для проветривания окно. Оба замерли в растерянности, наблюдая, как дорогущий аппарат втыкается в сугроб. И тут же, не накинув курток и не сменив домашние тапки на уличную обувь, рванули вниз по лестнице. Благо, недалеко было бежать – Серёгин с его боязнью высоты и квартиру предпочёл приобрести на втором этаже. Смартфон нашли, он не разбился и даже включился, высохнув в тёплом жёлтом кругу под настольной лампой. Однако сообщение, пришедшее последним, оказалось удалено. – Я идиот! – ударив себя сухим кулачком в грудную клетку, заявил, искренне раскаиваясь, Толоконников. – Да ладно, – махнул рукой Серёгин. – Наверняка это была какая-нибудь ерунда. Не стоит переживать. Толоконникова всё равно дико трясло: от нервов или от холода – не понять. Серёгин обнял его, чтобы согреть и успокоить – и… в общем, на поезд они едва не опоздали. И чудом избежали аварии, мчась на вокзал с таксистом, которому приплатили за скорость и риск. …Дребезжала чайная ложка в стакане с остатком заварки на дне. Дедуля похрапывал. В сползших с головы уснувшего парнишки наушниках мурлыкала негромкая музыка. Прислушавшись, Серёгин вдруг понял: с полки, что над ним, никаких звуков не раздаётся. Это значило, что либо Толоконников притих и замышляет какую-нибудь каверзу, либо… его там просто нет. Серёгин отбросил одеяло, встал, заглянул на верхнюю полку. Да, постель оказалась пуста. Куда же понесло этого искателя приключений в ночном вагоне? Из коридора донёсся взволнованно что-то доказывающий голос, знакомый до боли. Вот куда этот несерьёзный человек снова вляпался? Глаз да глаз нужен за творческой личностью, что только и знает, как творить и вытворять. – Что случилось? – зашипел Серёгин, втаскивая Толоконникова в купе за ворот толстовки и набрасывая на плечи ему, озябшему в вагонном коридоре, одеяло. – Заблудился, – шёпотом, стараясь не разбудить соседей по купе, ответил он. – Как тебя угораздило? – Покурить вышел. – Ты же некурящий, горе луковое! – Ну… подышать кислородом в тамбуре. На луну в окно посмотреть – она этакая сегодня круглая, вальяжная, а из нашего окна её не видать. – Насмотрелся? – хмыкнул Серёгин. – Ага, – простодушно кивнул Толоконников. – Вернулся в купе. Вот честно – думал, наше. Стакан в подстаканнике на столе, апельсины – всё точь-в-точь. И ты дрыхнешь. – Я?! – Так я сразу не сообразил, что усы, как у гусара, не могли у тебя за какой-то час вырасти. – Ты… приставал к постороннему мужику? – Но я ведь думал, что это ты. Вовчук, не злись, я… – Не злюсь я… Я в бешенстве. Болтаешься по ночам незнамо где, лезешь незнамо к кому! – Ты ревнуешь? – Делать мне нечего. Я за тебя беспокоюсь, Серёж. Сергейка… Он… что-то сделал тебе? Ударил? – Не успел. – А почему ты орал в коридоре? – Не орал я, – буркнул Толоконников. – Извинялся. – Так громко? – В самый раз. – Хватит болтать. Спи давай. – Ты уж определись, родной, – спать мне или давать. – Не смешно. Ох… Что ты делаешь? Люди кругом. – А мы тихо – да? Не услышит никто. Всё-таки услышали, наверное, потому что с утра оба соседа на них странно косились. Дед – настороженно, а пацан – с доброжелательным этаким интересом. Серёгин читал где-то на просторах интернета, будто молодёжь нынче подросла весьма толерантная. Ну, и ладно! Поезд, наконец, затормозил на нужной станции. Это даже не станция была, а так – остановка без названия, обозначенный трёхзначным числом километр. Ни перрона, ни знака-указателя. Стоянка – две минуты. Они еле успели бросить рюкзаки в снег и спрыгнуть сами. У Серёгина после таких упражнений неприятно закружилась голова. Чтобы отвлечься, он схватился за смартфон… и разочарованно охнул. Аппарат работал исправно, однако сети в этой глуши не было. Он не мог ни проложить маршрут по электронной карте, ни позвонить отцу. – Нас никто не встретил, и сейчас мы потопаем в лес по сугробам? – догадался Толоконников. – Всё верно, кроме сугробов, – успокоил его Серёгин. – Дорога должна быть… где-то. В итоге они обнаружили просвет между соснами и утрамбованный железными гусеницами трактора снег. И двинули по этим следам в чащу. Идти было тяжело – пусть и не сугроб, куда проваливаешься по колено, но всё же и не ровно расчищенный московский тротуар. Вокруг на много километров вперёд и в стороны были только белый снег и красноватые стволы сосен. Только эти два цвета – и всё. Чтобы увидеть зелёную хвою, следовало задрать голову, сделать это Серёгин не решался: высота – такая штука, не обязательно карабкаться на дерево, достаточно взглянуть на его верхушку – и всё, обморок. Придётся тогда Толоконникову с ним возиться, а ему и без того несладко. Он заметил, что его спутник оглядывается по сторонам уже не с тем ярым любопытством, что в начале снежно-соснового пути, а с неясной тревогой. – Что происходит, Серёж? – Слышишь? Воют. Волки, наверное. – Собаки. Мы же в сторону посёлка идём. – Не набросятся? – С чего бы!.. Ты… боишься, что ли? – А если и так? Я здесь первый раз, знаешь ли. Тайгу до этого только в кино видел. Это ты у нас смелый до невменяемости, потомственный геолог. – Никакой я не смелый, ты же прекрасно знаешь, чего я боюсь. – Высоты, да! И ещё – признаться хотя бы себе самому, что мы с тобой – никакие не друзья. – Что ты несёшь! Конечно, мы друзья, только… – Только такие, что могут время от времени переспать друг с другом, а потом делать вид, будто… ничего особенного не случается. Да? – Да. То есть… Нет, Сергей, всё не так! У нас с тобой… – Высокие отношения! – нашёл определение Толоконников. – Так вот почему ты этого так боишься – тоже страх высоты. – Не смешная шутка, – хмуро заметил Серёгин. – Я и не шучу. Вовчук, я… А, ладно, потом! Кстати… в детстве же ты так сильно высоты не боялся. По деревьям лазил, как шустрая белка. – Это ты, Сергейка, как белка. А я – как неуклюжий медведь. С зажмуренными глазами карабкался, если помнишь. Залезть мог, а посмотреть по сторонам или вниз – ни за что! – Правда? А я думал… – Что притворяюсь, да? – Нет. Что ты преодолеваешь страх. – Я и преодолевал. Особенно когда с тобой рядом. – Понятно. А сейчас… сможешь? Во-он на то дерево. – И не уговаривай! О, смотри – мы пришли. Чёрт! Тут никого нет, что ли? Серёгин предполагал, что раскинувшийся между сосен посёлок встретит его радостным гомоном живущих здесь геологов и обслуживающего персонала, звонким лаем ездовых собак, но… стояла тишина. Сизый дымок вился над одной лишь трубой, и навстречу им выбежал (и оскалил зубы) один лохматый чёрный пёс. Наверное, тот самый, чей вой Толоконников принял за волчий. Вслед за собакой неторопливо вышел пожилой мужик в телогрейке, штанах на вате, валенках и меховой шапке. Посмотрел пристально на гостей, неловко застывших посреди дороги со сброшенными с плеч рюкзаками в руках. – Это что же – сыновья Вик Владимыча, что ли? – поинтересовался он вместо приветствия. – Похожи, разбойники… Особенно ты, толстый крендель! Они растерянно поздоровались и спорить не стали. Хотя, конечно, было обидно, что его назвали толстым, а Толоконников ошалел слегка от того, что его произвели в «сыновья» и что он тоже «похож». С какой вообще стати? – А где все? – поинтересовался Серёгин. – К месторождению двинули, форс-мажор у них образовался. Всей толпой, даже бабы. На снегоходах, на собачьих упряжках, а кто и на лыжах. Только мы с Мухтаром остались сторожить. А какого кренделя вы приехали, если велено было погодить? – Кем велено? – не понял Серёгин. – А депешу разве не получали? – Какую… депешу? – Сообщение. На телефон. Не пришло? Я же специально в город ездил, где связь ловит. На телефоне всё, что Вик Владимыч продиктовал, набил и по номеру, какой он сказал, отправил. Эх, ненадёжная техника! Говорил я ему – лучше было бы по старинке телеграмму послать. Серёгин и Толоконников переглянулись, сообразив: это могло быть то самое сообщение, пришедшее перед эпичным полётом смартфона через форточку в сугроб. А ведь можно было, наверное, как-то попытаться восстановить утраченную информацию. Только они за пару часов до отправления поезда предпочли заняться совсем другим!.. Что же теперь делать? – вконец растерялся Серёгин. – Не назад же ехать! Где нам остановиться можно, дедушка? – улыбнулся старику Толоконников. – И как вас, кстати, по имени-отчеству? – Без отчества можно, дедом Мишей зови, – хмыкнул тот. – А ночуйте, братишки, у меня. До Вик Владимычева дома неблизко, транспорта у меня никакого, кроме лыж и санок. Да и мне провожать вас некогда, собрались мы с Мухтаром капканы проверить. А вы устраивайтесь, хозяйничайте тут. Щи в печи, картошка есть – перекусите с дороги. Можете баньку истопить. Только с водой и дровами сами управляйтесь. Сумеете? – Постараемся, – пообещал Серёгин, вспоминая, как всё это он когда-то проделывал, будучи подростком. Давно не практиковался, но он справится. Они вместе справятся. Почему-то ни одному из них в голову не пришло, что дедово «проверить капканы» – это не прогулка на несколько часов. Следовало предполагать что-то подобное, видели ведь, что старик погрузил на санки, в которые впряг Мухтара, палатку, консервы и котелок. Взял и охотничье ружьё, а второе оставил «братьям». Его не было уже трое суток – стоило начинать беспокоиться. Ночью в тайге кто-то выл – и это, скорее всего, был уже не Мухтар. Серёгин, устроив в рюкзаке десятилитровую бутыль под воду, отправился к роднику. Вдвоём могли бы принести больше, но Толоконников с утра пожаловался на головную боль. Градусника в избе деда Миши не нашлось. Серёгин, приложившись губами ко лбу занемогшего, решил, что температура не слишком высокая, не больше тридцати семи, однако лучше в таком состоянии по лесу не бродить – мало ли. Толоконников подозрительно легко, без споров и капризов, согласился остаться дома и завалился на кровать с обнаруженной на полке среди справочников огородника и прошловековых «Роман-газет» книжкой «Рассказы о Шерлоке Холмсе». – Ружьё возьми, – напомнил он. – Волки шастают. – Непременно, – кивнул Серёгин, хотя тащить с собой и рюкзак с бутылью, и ружьё, и держать в руках лыжные палки, казалось ему страшно неудобным. Однако ходить без опоры на лыжах (пусть и широких, охотничьих) он так и не выучился. Всю дорогу он думал, что вернуться надо как можно скорее. Донимала его какая-то невнятная тревога. Волки молчали на этот раз, зато повалила мелкая снежная крупа, усилился ветер – похоже было, что скоро начнётся нешуточная метель. Когда вернулся, тревога обернулась реальной паникой. Толоконникова в доме не было. Совсем. На кровати лежали книжка и скомканная пропитанная болезненным потом футболка. Серёгин прошёлся по всей избе, заглянул на чердак и в погреб. Добрёл, проваливаясь в успевший замести дорожку снег, до отдельно стоящей бани. Пусто. Он вернулся, поискал в доме снова, надеясь, что тот просто спрятался куда-то ради розыгрыша. Нет – не было его, не было! И его верхней одежды не было. Оделся, ушёл. Куда – непонятно. Следы если и были, то их уже занесло снегом. Почему ушёл – обиделся на что-то, сказанное Серёгиным? Бред… Или не бред? Возможно, не отреагировал сразу, но прокручивал в голове несколько дней ту беседу. «Высокие отношения…» – «Несмешная шутка…» Зачем, зачем он ляпнул про шутку тогда? Понял теперь: несмотря на вечно ёрнический тон, для Толоконникова это – всерьёз. Для них обоих – всерьёз. Ведь это же его Сергейка! Неужели, чтобы осознать, как этот человек ему дорог, следовало потерять его? Вот куда понесло бестолкового? Может, и не из-за обиды он удрал, а прогуляться пошёл, проветрить больную голову от печного угара? Всё равно – опасно одному бродить и по тайге, и по абсолютно пустому посёлку. Темнота, мороз, метель, волки… – Сергей! Сергей-ка-а! – попробовал докричаться до потерявшегося он. Схватил ружьё, выпалил в воздух. Безрезультатно. Не откликнулся никто. Не мог он далеко уйти, ведь прошло не так много времени. А если потерял сознание? Немудрено с головной болью. Или, упав, повредил ногу, не может идти. Надо обежать окрестности, поискать его. Да, легко сказать – обежать. Даже на лыжах это не выйдет так быстро, как кажется. А вот если влезть на высокую сосну, можно сразу окинуть взглядом большое расстояние. Если влезть… Карабкался вверх Серёгин, как в детстве, – зажмурившись. А затем прижался к стволу, обхватил его крепко руками и ногами, строго-настрого запретил себе паниковать и дрожать (не очень подействовало, если честно) – и распахнул глаза. Из-за метели видимость была почти нулевая. Однако фигуру человека на белом снегу можно было бы разглядеть. Всматривался, но не видел – ни шагающего по сугробам, ни упавшего. Зато заметил приближающиеся силуэты человека и собаки. Дед Миша с Мухтаром – ух, наконец-то! Когда Мухтар, понюхав футболку, обнаружил Толоконникова спящим на свёртке из тёплой одежды вместо подушки в огромном закрытом сундуке, Серёгину захотелось одновременно и встряхнуть за плечи этого мастера розыгрышей, чтобы не вздумал больше устраивать такие жестокие шутки, и крепко обнять и расцеловать – ведь вот он, жив-здоров, ничего с ним не приключилось, какое счастье. А тот, удивлённо захлопав глазами, облапил сначала лизнувшего его в нос мокрого от растаявшей на шкуре снежной крошки пса, а затем повис на шее у наклонившегося над сундуком Серёгина. – Ты что творишь? – прошипел тот, не совсем понимая, за что ругает его, – за провокационные нежности на виду у деда Миши или за дурацкий розыгрыш. – Не сердись, Вовчук! Я же только попугать тебя хотел, – признался он. – Удалось, – согласился Серёгин. – Как дети малые! – хлопнул мозолистыми ладонями по коленям в ватных штанах дед Миша. – Один в прятки играет, второй, как птица, на суку сидит!.. – На суку? – изумился Толоконников. – Ты… влез на дерево? – Посмотреть решил, куда тебя, дурака, занесло, – буркнул Серёгин. – Преодолел свой страх высоты ради меня? – Пришлось. Ты же знаешь… что Серёгин я не только потому, что фамилия такая, – он покосился на деда Мишу, задумчиво взирающего на обнимающуюся парочку, и сказал ему решительно. – Вы, дед Миша, конечно, как человек старой закваски, вправе выгнать нас на мороз или застрелить из ружья, если вам что-то в нашем поведении не нравится. Но… мы не братья, мы… – Да понял я, – добродушно ухмыльнулся старик. – В тот раз для смеху сболтнул. Знаю ведь, что у Вик Владимыча один сын. Доложил я ему, что вдвоём вы прибыли, а уж подробности, если захотите, сами расскажете. – А что, так заметно… подробности? – смутился вдруг Толоконников. Серёгина заинтересовало другое: – Вы были у отца? – Да, добрался, навестил. Всё хорошо у них, скоро вернутся. Так что, ребята, я со всей открытой душой к вам, а вы мне, будто какому-то кренделю… из ружья… эх… – Простите, дед Миша, – выдохнул Серёгин. – Да уж ладно!.. Я тут зайца принёс, освежёванного уже, в сенях оставил. Сейчас в чугун положу, тушить в печь поставлю. А вы давайте-ка принимайтесь картошку чистить… «не братья»! Что такое счастье, конечно, каждый понимает по-разному. Для Серёгина счастьем сейчас было – сидеть с Толоконниковым плечом к плечу, глядеть на пляшущий в печи огонь и осознавать, что все тревоги позади. Или… не все? Предстоял ведь ещё непростой разговор с отцом. Радовало, что обрели они союзника в лице деда Миши – к мнению старого охотника Серёгин-старший прислушивался. А потом, по возвращении в Москву, надо будет объясняться ещё и с матерью… и с Никой… и с родными Толоконникова. Ничего, со всем этим они справятся вместе. Главное же, что сумели вдвоём – именно вдвоём – преодолеть тот самый страх, который мучил Серёгина намного сильней, чем боязнь высоты.