но только осень ни при чем

Когда Хуа Чэн поступала на факультет иностранных языков, она точно не думала, что по распределению попадет в группу изучения китайского языка, потому что она же китаянка, она знает китайский, она не может потратить 5 лет жизни на что-то, на что тратит уже 19 лет. За одну секунду в голове всплывают слова негодования, приправленные истеричным смехом и мыслями о будущем превосходстве над своими одногруппниками. И последнее стало ключевым в ее решении не идти в деканат и не объяснять всему преподавательскому составу, что она в этом самом китайском получше некоторых профессоров будет. И, да, нечестно, что лучше она будет только потому, что это ее родной язык. Но и что? Она также всю жизнь учит английский, и все равно знает его лучше носителей, которые your и you’re* не отличают. Все сейчас в равных условиях. И так, ее главным стимулом стало глумление над предстоящей тупостью одногруппников. Неплохая мотивация. Внутренняя? Ну, возможно она узнает новые чэнъюй**. А, возможно, немного, ну совсем немного, заинтересуется преподавательницей древнего китайского, у которой никогда с собой нет ручки, но всегда есть бутылка с водой; и у которой в наличии имелись криво заплетенная коса с прошедшей афганскую войну резинкой и убийственная привычка выпадать из жизни посреди ответа студента, чтобы затем с ангельской улыбкой попросить повторить все выше сказанное, но только с правильными тонами, ибо: «просить не рассказывать о чужой груди, конечно, правильно с точки зрения морали, но с точки зрения секретного*** текста древней медицины, собственно, тоже правильно. И не придерешься». Да, все началось с того, что, как только их курс раскидали на вторые языки, им сразу же поставили 5 пар древнего китайского в неделю, который по программе нельзя было распределить на два семестра, поэтому плывите сосиски, и старайтесь выжить ближайшие 4 месяца. Вся группа повздыхала неделю, а после первой лекции поняла, что никто не заставляет их учить китайский эпохи Троецарствия**** или читать «Ши Цзи»*****, а потом и вовсе оказалось, что сдавать в конце зачет, правда, с оценкой. Все-таки, прикладной предмет. На парах разбирались пути развития иероглифов, как менялось их значение, употребление. В общем, все то, что могло бы быть интересно историкам или лингвистам, которые в будущем собирались работать в тандеме с археологами или этнологами. Опять-таки, интересно – историкам. Группе Хуа Чэн было интересно не ходить на прикладные пары, а появляться только на фонетике и практике и устной и письменной речи. Физкультуры, слава богам, на третьем курсе уже не было. Хуа Чэн же было интересно потому, что это было интересно Се Лянь. Это, как-то, случайно получилось. Хуа Чэн ожидала, что к ним на первую лекцию придет мужчина за шестьдесят в твидовом костюме и с портфелем с кучей ненужных бумаг внутри. А пришла Се Лянь в светло-сером свободном пиджаке, белой майкой под ним, широких черных брюках и белых, наибелейших кедах. И с косой набок. Непонятно только, было так задумано или обладательница длинных волос просто не умела заплетать ровно. Один раз – случайность, но два, три раза? В октябре Хуа Чэн несколько раз хотела подорваться и попросить преподавательницу перестать терроризировать волосы, но еще больше хотелось подорваться и предложить свою помощь, потому что, не поверите, но Хуа Чэн заплетать волосы действительно умела: хотите простую косу, хотите французскую, рыбий хвост, корзинку. Практика в лагере у младшего отряда научит и не такому. Зато, ее дети всегда были самыми ухоженными и аккуратными. В отличие от отряда Хэ Сюань, который из всего научился плести рыбий хвост, и то он выглядел так, будто он крестиком вышивал, а не прядь через прядь пропускал. Детям не особо нравилось, но друга Хуа Чэн они, мягко говоря, очень уважали, а грубо говоря, слегка побаивались, поэтому ходили так, как руки Хэ Сюаня того пожелают. А руки Се Лянь желали, чтобы весь аккуратный ее образ чем-то был нарушен. Се Лянь свой предмет очень любила. Возможно, настолько, что не оставила даже крупицы любви для других, поэтому никто особо и не загорался интересом. Это было неприятно и досадно, и она могла бы давно перестать так тщательно готовиться к парам, искать информацию и вычитывать новые опубликованные статьи на китайских и английских языках, но это было бы уже некрасиво по отношению к самой себе. Она любит то, что делает, уважает себя и свой предмет. Если другим неинтересно – она будет делать это для себя. Да и она понимала, что история древнего китайского действительно не та тема, которая будет пользоваться популярностью в европейской стране, где люди отдают предпочтение истории близлежащих стран и изучают индоевропейскую ветвь языков. Но, в действительности, одно заинтересованное лицо, она, все же, нашла. Хуа Чэн слушала. Или делала вид, что слушала, но взгляд ее всегда был обращен на Се Лянь. Она ничего не писала, но на вопросы отвечала правильно, тесты писала на высшую оценку, а домашнее задание всегда было готово. По сути, Хуа Чэн свою мотивацию восполняла по полной программе. На столько по полной, что преподаватели фонетики и ПУПРа****** разрешили ей не ходить в течение семестра и сразу придти на экзамен. Хуа Чэн, все же, иногда приходила, чтобы посмотреть, как ее одногруппники совсем не продвинулись в китайском. «Третий тон, солнце, мне так жаль, что они с тобой делают». Хэ Сюань припоминал, что и английский кое-кому нелегко дался, и, конечно, приводил в пример позорнейший случай на кассе, когда девушка попросила член, а не колу.******* С тех пор Хуа Чэн если и пьет газированную воду, то пепси. А члены… ну, они ее никогда и не интересовали. Ее, на самом деле, никто не интересовал. Кроме Се Лянь. Или предмета Се Лянь. Древнего китайского. Предмет не был сложным. Сказывался тот факт, что пары были либо сдвоенные, либо каждый день, что, на самом деле, совсем неудобно. Потому что Хуа Чэн могла бы подготовиться куда лучше, если бы имела больше времени. Она бы, может, целую брошюру составила по иероглифам династии Цин, и как они видоизменялись до династии Сун, но все, что она успевала – это подготовить презентацию по отдельно взятым иероглифам, прочитав перед этим авторитетную литературу, чтобы не оплошать перед той, перед кем допустить малейшую ошибку было стыдно. А, и отрепетировать взгляд, которым она неизменно одаривала аудиторию, и который говорил «какие вы ничтожества, это же так просто». И не важно, что эта самая аудитория помимо древнего китайского еще и правописание иероглифов учила, переводила тексты и боролась с третьим тоном. Хуа Чэн в свое время и английский учила, и китайский, потому что в три года уже нужно бы с пиньина******** переходить на нормальную письменность. Се Лянь же, казалось, была приятно удивлена и этому: мягко улыбалась, спрашивала, какой литературой пользовалась студентка, советовала других авторов, и неизменно ставила в журнал наивысшую оценку. Хуа Чэн вроде бы была довольна, а вроде бы требовала от себя большего. Она способна на большее. А еще она хочет всегда видеть улыбку Се Лянь. Потому что от ответов других студентов она улыбалась мучительно и вынуждено. Она вообще была улыбчивой. Хуа Чэн не может и припомнить лицо преподавательницы без изогнутости губ с нюдовой матовой помадой на них и льющегося меж мягкого звука. Нюдовая помада, кажется, была ее визитной карточкой, и как ровно был нанесен карандаш чуть темнее цветом. Настолько ровно, насколько неровно была заплетена коса. Хуа Чэн не понимала, как такое возможно. Где-то в середине октября Се Лянь пришла на пару с едва ли заплетенными волосами: пряди были слабо переплетены друг с другом, а концы плавно и ровно ложились на ткань кремового свитера. Резинки не было. Преподавательнице явно доставляли дискомфорт поминутно вылезающие петухи, которые красиво обрамляли лицо, но выглядели очень хаотично в самом плохом смысле этого слова. И как бы она не заправляла их за уши, как бы не пыталась вновь вернуть их на прежние место – во что-то, едва напоминавшее косу – становилось только хуже. Хуа Чэн как никогда хотелось встать позади преподавательского стула, пропустись волосы меж пальцев, расчесывая колтуны, которые не могли не появиться от такого небрежного обращения, и заплести самую простую, но так идущую Се Лянь косу. В конце пары Хуа Чэн положила на преподавательский стол резинку из прозрачной белой ткани с вышитыми серебряными бабочками. А на следующий день Се Лянь пришла все так же с кривой косой, но с кривой косой, заплетенной резинкой Хуа Чэн. Пришла с ней и через день, и через неделю, и так до конца семестра. - Се Лянь 26 и она аспирантка, - говорит Хэ Сюань, параллельно прописывая кандзи. В университете сейчас проходит день открытых дверей, и их на два дня освободили от занятий. У Хуа Чэн есть время проанализировать современный международный договор и сравнить его с договором имперского периода, а у друга – поплакать над языком, который ему предстоит учить еще два года. - Я знаю. - Откуда? - Это есть на сайте вуза. Я понимаю, что ты из деревни, и что интернет для тебя откр… - Поселок городского типа! – обрывает Хэ Сюань и делает вид, что ищет, чем бы кинуть в подругу, потому что ее ухмылку стереть с лица очень и очень хочется. Да, Се Лянь аспирантка, осталась на кафедре, и, кажется, надолго. Хуа Чэн выяснила это в первый же день знакомства. Еще она выяснила, что у Се Лянь есть кошка Жое, друзья в Китае, к которым она уезжает каждый год на все лето, кузен младшеклассник, который оставляет под фотографиями девушки непонятные комментарии (зачастую, они приятные, но сленг действительно непонятный); еще девушка живет одна (ладно, с кошкой), любит выкладывать в сеть процесс готовки и окончательный вариант получившегося блюда, и окна ее квартиры круглый год украшает гирлянда, мигающая приятным белым светом. Они сталкиваются в кофейне напротив университета, и Се Лянь дружелюбно приглашает студентку присоединиться. Это одновременно и странно и странно приятно. Хуа Чэн не может отказать. Разговаривает, в основном, Се Лянь. Говорит об иероглифах, о том, как деканат в этом году хотел убрать ее предмет из курса для китаистов, и оставить только у археологов, о том, какая радость для нее – слушать ответы Хуа Чэн. А для Хуа Чэн радость – слушать Се Лянь. А затем Се Лянь предлагает написать у нее курсовую в этом семестре, и Хуа Чэн соглашается. Правда, в официальном документе написано, что Хуа Чэн числится по научной деятельности у преподавателя теории перевода, но девушка не хочет расстраивать аспирантку. Она бы не простила себе, если бы увидела на этом красивом лице перекошенные грустью губы и опущенные под ресницами глаза. А с остальным она разберется. Они договариваются обсудить тему в пятницу, а перед этим Се Лянь оставляет девушке свой номер телефона и почту. Назвать контакт Хуа Чэн хочет по-особенному, но Се Лянь это делает за нее. Теперь в ее телефоне числится номер с красивым именем «谢怜·͜·♡ ꒱». На прощание Хуа Чэн говорит, что если Се Лянь не с кем поговорить (о научной деятельности, конечно же) – то она всегда рядом. Прямо в телефоне. Девушка на прощание касается рукой чужой руки и говорит быть аккуратнее, когда преподавательница чуть не врезается в стеклянную дверь входа метро. Прямо как врезалась в память Хуа Чэн. Теперь у Хуа Чэн есть номер, с которым она, кажется, ничего не собирается делать, хотя хочется сделать очень и очень многое.

Я

Вам удобнее, если я буду писать на китайском или на английском?

谢怜·͜·♡ ꒱ И так и так, я думаю? 谢怜·͜·♡ ꒱ На самом деле, мой разговорный китайский не самый выдающийся: я мало знаю сленговых фраз, а сокращения в интернете так совсем не понимаю. 谢怜·͜·♡ ꒱ Поэтому, пожалуйста, будь ко мне снисходительней.

Я

Я бы не стала писать сокращения в общении с вами.

А затем, поразмыслив, добавила.

Я

Я же не Пэй Мин.

谢怜·͜·♡ ꒱ О, он легенда нашей кафедры. 谢怜·͜·♡ ꒱ Ши Уду до сих пор не может забыть его выступление о личной жизни императора Сяоай-ди*********. 谢怜·͜·♡ ꒱ Какая там была тема реферата?

Я

Свободная.

谢怜·͜·♡ ꒱ He said I support straights’ rights 谢怜·͜·♡ ꒱ rights to shut up**********

Я

Попросили не писать сленг, а сейчас используете его против меня.

谢怜·͜·♡ ꒱ Прости, не удержалась. А Хуа Чэн не удержалась и влюбилась. Тему курсовой они выбрали, но Хуа Чэн пока ничего не начала писать. Это так безответственно и так на нее не похоже, но она все равно уделяет больше времени подготовке к парам аспирантки или же общению с ней по телефону. Потому что Се Лянь поняла слова «вы можете поговорить со мной» буквально. Хуа Чэн совсем не жалуется, она думает, что это ее лучший сон. Девушка пишет, когда найденная ею статья опирается на спорную теорию появления языка; пишет, когда нужной ей статьи нет, и приходится писать самой, чтобы затем опираться на свои же исследования; пишет, когда кошка погрызла всю бумагу на столе, которой (случайно) оказались тесты вашей группы, и придется писать их заново. И много-много смайлов, которые так ей подходят. В одном сообщении Хуа Чэн отчетливо чувствует разочарование: «Кафедре не понравились кексы, которые я приготовила вчера (ты видела их у меня в блоге) (да, Хуа Чэн подписалась на блог). Возможно, я неправильно следовала рецепту?» И Хуа Чэн, пишет быстрее, чем успевает подумать: «Я хочу их попробовать. Уверена, они вкусные». Хуа Чэн видела все комментарии друзей Се Лянь Му Цин и Фэн Синя, где они яркими эпитетами описывают тыквенный пирог аспирантки, который на вкус был как залежавшийся в обуви носок (никто такое не пробовал, но все уверены, что так бы носок и ощущался). Хуа Чэн это не останавливает. Се Лянь просит зайти ее после пар на кафедру, где только ее и ждет вишневый кекс. Ну как кекс. Это должно быть кексом, потому что форма и цвет – все дает понять, что это кондитерское изделие. Выпечка. На вкус это похоже ни на что. Оно и безвкусное, но вишня отдает былой кислинкой, и почему-то все вместе дает ощущение мокрой тряпки. Такой, знаете, сырой, трехдневной. Опять-таки, никто такое никогда не ел, но есть уверенность, что такой у тряпки вкус. Хуа Чэн не меняется в лице, только глаза прикрывает, когда сглатывает первый кусок. - Очень вкусно, ЦзьеЦзье, - Хуа Чэн теряет остатки вежливости, и, сама того не осознавая, называет девушку так: так по-домашнему, по-близкому. У Се Лянь краснеют кончики ушей: может быть от того, что Хуа Чэн похвалила ее готовку, а может из-за обращения. Прошлого время с тех пор, когда кто-то называл ее так. - Я…Я могла бы приготовить еще что-нибудь для…тебя? – то ли спрашивает, то ли утверждает старшая. Хуа Чэн бы кивнула и на то и на другое. – Что тебе нравится? - Се Лянь. Мне понравится все, что ты приготовишь. Это стало ее вознесением и погибелью. У аспирантки было много энтузиазма. Кто-то бы сказал, что слишком много, но Хуа Чэн видела счастье в глазах напротив, и будто стебли пускали свои ростки по ее рукам и ногам и грудной клетке. Нет слов, которые могли бы передать, как прекрасна Се Лянь, когда так увлечена чем-то, будь то готовка или разговоры об истории. На китайском они общались мало: у Се Лянь иногда проскальзывал южный говор, которого она стеснялась, а Хуа Чэн находила это очаровательным. - Это то, что делает тебя тобой. Самобытной. Следующим днем аспирантка написала пост о культуре южан в Древнем Китае в блоге, и обещалась попробовать приготовить что-то из традиционной кухни региона. Фэн Синь попросил не издеваться так, иначе он вынужден будет «написать в министерство культуры по делу об осквернении святынь». Хуа Чэн этому комментарию сразу же поставила дизлайк и оставила свой комментарий. «Надеюсь, я буду первой, кто попробует блюдо». Хуа Чэн начала писать курсовую. Так и закончила – написала за день и половину ночи. Но отправлять Се Лянь ее она не стала. Боялась. Казалось, что все их общение держится на одной связующей – научная работа. Это так глупо, Хуа Чэн понимала, но еще она понимала, что после завершения семестра их с Се Лянь даже это не будет связывать. Се Лянь думала иначе. Она знала, насколько Хуа Чэн способная, и поэтому просила скидывать ей курсовую частями – чтобы подольше растянуть общение. Хуа Чэн же и этого не делала, и это удручало. Одним днем Се Лянь написала девушке, что произошла ужасная ситуация, и что ей очень-очень жаль. Ответ последовал через 40 секунд. А через 32 минуты раздался стук в кабинет. Хуа Чэн. Взволнованная, неровно дышащая и раскрасневшаяся. И Се Лянь, которая была бледная с бегающими глазами. И в руке у нее порванная белая резинка с серебряными бабочками. Это, должно быть, шутка. Хуа Чэн складывает два и два мгновенно и пытается не рассмеяться: то ли от своего дара нарисовать себе наихудший исход, то ли от серьезно-раскаянного выражения девушки. Она достает из кармана рюкзака ровно такую же резинку и кладет на преподавательский стол. - Тебе стоит только попросить, ЦзьеЦзье. Я для тебя все сделаю. - Твои резинки очень красивые. Я искала их в магазинах, но нигде не нашла. - О, это легко объяснить – я сама их делаю. - Это…это прекрасная работа, Хуа Чэн. Я бы хотела купить их у тебя. - В этом нет необходимости. Я же сказала – тебе стоит только попросить. ЦзьеЦзье. Хуа Чэн произносила с нежностью и благоговением. Как никто никогда не произносил. Она вообще все так произносила, что касалось Се Лянь. И Се Лянь не могла устоять. Она не устояла уже тогда, когда студентка на первом семинаре вызвалась отвечать про судьбу несчастного иероглифа, включив при этом презентацию на 32 слайда. Не понятно, что зацепило Се Лянь больше: такой ответственный подход к уроку, или же то, как Хуа Чэн уверенно держалась, перекатывая ручку; как она поправляла очки, что вечно скатывались на переносице; как виднелись ее ключицы из неглубокого, но широкого декольте алой блузы; или как в конце своего выступления она произнесла: «На этом у меня все. Выступление не сравнится с лекциями преподавательницы, но у меня еще весь семестр впереди». Она, правда, слушала ее лекции. Девушка в этом году особенно упорно рвалась работать уже в преподавательском составе, а не аспиранткой на кафедре. Девушка молилась всем богам, что она все еще аспирантка. 谢怜·͜·♡ ꒱ Моей подруге Му Цин понравились твои резинки. 谢怜·͜·♡ ꒱ Точнее мои. 谢怜·͜·♡ ꒱ Которые твои. 谢怜·͜·♡ ꒱ Ты поняла же, да?

Я

Да, ЦзьеЦзье, я поняла.

谢怜·͜·♡ ꒱ Есть ли возможность как-то ей их переслать?

Я

Извини, ЦзьеЦзье. Они только для тебя.

谢怜·͜·♡ ꒱ Она заплатит?

Я

С вас 50 рублей.

谢怜·͜·♡ ꒱ Так дешево?

Я

ЦзьеЦзье, это шутка. Они только для тебя, я не буду повторять дважды.

谢怜·͜·♡ ꒱ ...но ты уже?

Я

1:1

В конце ноября Се Лянь приходит на пару в кремовом вязаном платье и с распущенными волосами. Прям, специально распущенными. Они даже уложены. На запястье тонкий золотой браслет и в дополнении к нему два золотых кольца на среднем и безымянном пальцах. Просто и красиво. И очень идет девушке. Хуа Чэн глаз отвести не может. Но почему так? Нет, Се Лянь всегда красивая. И утонченная. И красивая. Хуа Чэн теряется на долгую секунду. - Ты прекрасно выглядишь, Се Лянь. Распущенные волосы тебе очень идут. Ходи так чаще. - Но тогда я не смогу носить резинку Хуа Чэн, - бесстыдно заявляет старшая и демонстративно вынимает прозрачную белую ткань из внутреннего кармана сумки. Хуа Чэн сглатывает. А на следующий день Се Лянь получает бесчисленное количество резинок с серебряными бабочками на белой и красной тканях. Хэ Сюань говорит подруге пригласить «крашиху» куда-нибудь. Хуа Чэн неприятно морщится и говорит другу заткнуться. По большей части потому, что Хэ Сюань прав. Близится конец семестра, а она сделала ровно ничего, чтобы как-то приблизиться к той, у которой ее сердце. Ну, она знает о ней намного больше, чем Се Лянь знает о девушке, но это заслуга интернета и привычки Хуа Чэн проявлять сталкерские способности, когда что-то является предметом ее интереса. Но Се Лянь не что-то, а кто-то. И всю эту информацию она бы хотела узнать лично от нее, а не от Му Цин, которая в комментариях припоминает привычку старшей засыпать с открытым окном, а среди ночи просыпаться, потому что все пальцы на ногах промерзли, и даже носки не спасают. Фэн Синь под фотографией старшей в темной комнате, освещенной только тусклым пламенем свечи, припоминает, как долго они выбирали этот особенной запах аромосвечи, только чтобы Се Лянь после пятиминутного использования сказала, что от запаха ей становится дурно. И приходится открывать окно. Чтобы потом ночью проснуться и закрыть его. Ей достаточно и одного присутствия Се Лянь рядом. Достаточно видеть ее глупые смайлы в сообщениях, кушать безвкусную вкусную выпечку и обсуждать науку. И узнавать мелочи о ее жизни. Но не из ее уст. Однажды Се Лянь приходит в очках с толстой круглой оправой. Хуа Чэн и не знала, что та носит очки. Они смотрятся не к месту. Нет, к образу они подходят: классические черные штаны и белую рубашку еще ни один аксессуар не портил. Но они не украшают ее лицо, а наоборот – отвлекают от красоты девушки. Возможно, тонкая оправа легла бы мягкой тенью на ее скулы, и силуэт вышел бы слаженный. Но грубая оправа тяжелым грузом смотрится на переносице, и Хуа Чэн хочется подойти и исправить все это безобразие. И добавить что-то свое. К примеру, оставить отпечаток ее темно-коричневой помады на чужих щеках. Или губах. Хуа Чэн глаз оторвать не может. И не может больше терять ни дня. И Се Лянь это видит.

Я

3207778***********

Погодя секунду, Хуа Чэн отправляет:

Я

53770************

И в ответ ей приходит: 谢怜·͜·♡ ꒱ Наконец-то. И это действительно наконец-то. Хуа Чэн приглашает ее в ресторан. Не самый дорогой, но с вкусной кухней из морепродуктов и неплохим набором вина. Банально до ужаса. Се Лянь, одетая в шелковую струящуюся юбку малинового цвета, и прозрачную блузу цвета слоновой кости, и Хуа Чэн в бордовом платье с длинными рукавами – они действительно подходят друг другу. Красиво. И были красивы густые волосы аспирантки, локонами спадающие на плечи, заколотые по бокам. И очки. Хочется сделать многое: сказать, как Се Лянь роскошно выглядит, и как ей идут собранные волосы, открывающие вид на едва видневшиеся скулы с уже покрасневшими кончиками ушей. От того, что Се Лянь все видит. Хочется сказать о первом дне, когда Хуа Чэн только взглянула на ту, от кого больше не могла оторваться. О том, как хочется съездить вместе с ней в Китай, и попробовать там действительно китайскую кухню, и желательно приготовленную самой девушкой. Хочется просто держаться за руки и идти рядом. Быть рядом. Начинать день с поцелуев и заканчивать объятьями. Хуа Чэн это и говорит. - Я хотела бы знать тебя, ЦзьеЦзье. - Я тоже этого хочу. - Чтобы я узнала тебя? - Знать тебя. Знать, какого это – целовать Се Лянь (девушку мечты? свою девушку?), какого это – когда твои пальцы смело лежат на талии, и какого это – видеть, как цвета двух помад смешиваются с друг другом. Хуа Чэн счастлива. Наверное, все эмоции, что переживает девушка можно описать действительно только этим словом – счастье. В конце вечера Хуа Чэн просит девушку передать ей телефон, находит свой контакт и переименовывает. У Се Лянь теперь есть Сань Лань. При знакомстве люди узнают имена друг друга, верно? И девушка хочет, чтобы Се Лянь знала ее как Сань Лань. И как никто не знает.