Амариллисы

Мерзкая вещь — это ваше утро. Драко в лучшие-то свои времена ненавидел рано просыпаться. Сейчас он с трудом заставляет себя открывать глаза. Но уроки никто не отменял, и никакие цветочки от них не освободят. Точнее, в случае с Драко освободят, но ему самому совесть не позволяет прогуливать. Столько шататься по судам, добиваться своего освобождения и возвращения в Хогвартс, чтобы завалить ЖАБА из-за сраных амариллисов? Даже если эти бутончики разрывают тебе легкие и не дают тебе нормально дышать? Нет. Малфой открывает глаза в больничной койке. В очередной раз. Была бы воля Помфри, она бы давно его в Мунго отправила, так ведь тот едва ли не слезно просил ее оставить в секрете его болезнь. Как будто все остальные ученики школы не видят, как тяжело кашляет слизеринец и оставляет в салфетках лепестки цветов. «Тебе стоит просто признаться предмету своего воздыхания, мой дорогой!» — щебечет медиведьма, а у парня силы остаются только глаза закатить. Ха, это на словах так просто, а на деле Малфой знает, что с вероятностью в девяносто процентов умрет, как только услышит ответ. Ну или буквально через пару дней. Такова уж суть этой херни: взаимно — живите вместе долго и счастливо, нет — умрешь от чертовых растений у себя в органах. Вчера опять стало хуже, и в лазарет его, еле дышащего, довел Тео. Поппи дала какую-то микстуру, и стало легче. Он даже уснул. А сейчас вот проснулся. Попытался сесть, но голову прострелила вспышка боли, и Драко со стоном повалился обратно на жесткую койку. В горле запершило, и он закашлялся. На ладони, поднесенной ко рту остался амариллис. Распустившийся. Малфой вымученно улыбнулся — это что-то новенькое. Собрав всю волю в кулак и положив цветочек, по краям испачканный в крови, на тумбочку, поднялся с кровати и дошел до столика с микстурами. На вкус они, конечно, как моча (не то, чтобы Малфой пробовал мочу), но пока они помогают от отвратительного чувства распятия и заполненности легких, он готов пить их в любых количествах. Еще некоторые усилия понадобились, чтобы переодеться, и вот слизеринец шепотом говорит о своем уходе и покидает крыло. В столовой все прежнему: громкие взрывы смеха, разговоры и веселье. Но все прекращается, будто по щелчку, как только он заходит в Зал. Как в дешевом фильме, все взгляды обращаются к нему. Сочувствующие, довольные, завидующие даже, хотя Драко не понимает, чему тут можно завидовать. И если на остальных ему абсолютно начхать, то под тяжелым и безучастным взглядом его главной проблемы у него подкашиваются ноги. Это больно. Осознавать, что ты не нужен своей чертовой влюбленности. Поттер улыбается краешком губ и отворачивается к Грейнджер. Кашляет слегка. А значит, шансов на взаимность вдвое меньше: Гарри кто-то нравится. Скорее, младшая Уизли, но тогда непонятно, почему он ей не признается и не заживет счастливо. Как бы то ни было, а «Мальчику-который-везде-блин-поспел» он не сдался. Легкий оттенок грусти перекрывают бабочки в животе и острый прилив нежности. Невозможно не любить такого Поттера: растрепанного и немного помятого после сна, с яркой улыбкой, обращенной к друзьям. Жаль, что не к нему. Драко бы хотел, чтобы Гарри хоть раз так искренне ему улыбнулся. Но он не улыбнется. Не своему злейшему врагу, человеку, строящему ему пакости с первого курса. Поттер все еще ненавидит его или, по крайней мере, безразличен. Если это не так, то Малфой готов поверить, что «Герой Магической Британии» хорошо играет на публику. А уж это точно неправда. Поток мыслей прерывает толчок в грудь плечом и чужое грубое: «Что встал, как камень». По сердцу и легким. Легким, наполненным чертовым кровавым букетом. Тут же буквально прошпиливает, выворачивает наизнанку и отбирает весь чертов кислород. Тут же слезы выступают на глазах, потому что больно. Больно. Как же отвратительно б о л ь н о. Драко несколько секунд тупо разевает рот, чувствуя себя рыбешкой на суше, а потом начинает кашлять. Громко и надрывно, выплевывая крупные цветы вперемешку со сгустками крови. Привлекая к себе внимание всех, сидящих в зале. Он пытается отвернуться и не показывать этот ужас (Драко забавно надеется, что кто-то еще не знает, что он умирает), но ноги не слушаются и не держат. Из носа и рта течет кровь, и наверняка он выглядит ужасно. Больно, невыносимо больно. Малфой правда думает, что умирает. Последнее, что он слышит, перед тем, как упасть, встревоженный гул толпы. Из рук выпадают белые амариллисы, окрашенные в уродливый красный кровью. *** Яркий холодный свет неприятно режет даже сквозь закрытые веки, и, пожалуй, в голове Драко сейчас только просьба его выключить, а больше ни одной мысли. Но вместо голоса изо рта вырывается непонятный хрип. Свет тут же приглушают, а на лоб заботливо ложится холодная повязка. Помфри что-то говорит про микстуру, но он не слышит. Пытается сесть. Не разжимая век, чтобы не закружилась голова. Почти не дыша, потому что больно. Ему больно делать абсолютно все, даже жить. Ожидаемо больно и нечем дышать, а в груди давит и давит, и ощущение, что легкие заполнены до самой трахеи, а бронхи заменились цветами. Драко кашляет и чувствует на языке очередной бутон. Или даже не один. Локоть, на который он опирается, дрожит, трясется, как осиновый лист на ветру, и он нелепо заваливается на правый бок, но чувствует чью-то крепкую широкую ладонь, не дающую упасть. Явно не ладонь медиведьмы. Глаза против воли распахиваются, и в сумраке Малфой видит высокий больничный потолок, ищущую что-то в шкафчике Поппи. И темные вихры Героя Магической Британии. А он что здесь забыл? Он хмур. Темные брови задумчиво сдвинулись к переносице, а острый взгляд с беспокойством скользит по лицу Драко. Ну, наверное, тот и правда выглядит не очень. Но с беспокойством? Поттер? Парень с тяжелым вздохом потирает глаза, нагло пользуясь тем, что его держат, и не опираясь сам, а после выплевывает еще парочку чертовых окровавленных цветов. Поттер глядит почти с ужасом. Плевать на Поттера. Ложь. Если бы ему было плевать на Гарри, он бы не отхаркивался отвратительными амариллисами. — Что ты здесь забыл? — Прокашлявшись снова, хрипло интересуется Малфой. Ему действительно интересно, почему он не со своей ненормальной рыжей подружкой. — Почему ты не признаешься, Малфой? — «Мальчик-который-похоже-беспросветный-идиот» на вопрос решил не отвечать, вместо него задав тот, которого он боялся. — Что? — Ты ведь даже не пытался, верно? — Гарри смотрит непроницаемым взглядом, и из-за него очень неуютно. — Поттер, ты не понимаешь о чем говоришь, — парень устало прикрывает глаза. Простой диалог отбирает слишком много сил — это ненормально. Вместо ответа Гарри поднимает голову и обращается к колдунье, подозрительно долго стоящей у шкафов: — Мадам Помфри, а я умру после того, как моя любовь умрет из-за того, что испугалась мне признаться? — Смотря как сильно вы любите этого человека, мистер Поттер. А у Драко что-то щелкает. Он знает. Знает и пришел поиздеваться. Мудак, какой же мудак. Обидно и досадно. И в груди как-будто что-то разрастается, протыкая легкие, стремясь дальше — к гортани, к ребрам, к сердцу. А к горлу сразу подступает ком, и дышать нечем совсем-совсем. И руки дрожат ужасно. И еще ужаснее, что Поттер слышит чертову апневстию и сиплое дыхание через раз. Оборачивается и двигается тут же ближе. За руки хватает, дергает на себя, произносит требовательно: — Дыши. — А сам на панике, глазами стреляет Помфри, чтобы быстрее микстуру свою нашла. Чтобы спасла. Малфой руки вырывает и обхватывает себя за плечи, горбится и пытается. Честно пытается вдохнуть хоть каплю кислорода и не начать кашлять. Кашлять нельзя. Вместе с кашлем из горла полезут цветы, и Драко абсолютно не уверен, что они будут без стеблей в этот раз. Не выходит дышать. И непонятно от чего задыхается больше: от цветов, заполнивших легкие, или от паники, что Поттер рассказал всем. Чувствует на своем плече кисть, резко дернувшую на себя, и позволяет упасть в чужие ладони, одна из которых тут же зажимает рот. Гарри смотрит в глаза, сидя так близко. Непозволительно близко. — Дыши. Через нос дыши. Драко глядит на него сухими глазами и пытается снова. Забавно. Многие, зная, что сейчас могут умереть, плакали бы, а он только пытается понять, за что его так разыгрывают. Сипит загнанно, через раз, но дышит. Подбегает Помфри, и с микстурой дышать становится легче. Малфой, до этого весь напряженный, натянутый, как струна, расслабленно и изнеможенно падает на койку. Он опять пережил дурацкий приступ. А еще Поттер знает. Ужас. А Гарри наваливается сверху, прижимаясь лбом к чужому лбу, и его самого едва ли не трясет. У Драко нет сил, чтобы скинуть его. Желания тоже нет, если честно. — Тебе не стыдно меня так пугать? — Бурчит куда-то в щеку, неожиданно проводя рукой по белесым взмокшим волосам, путаясь пальцами в прядках. — Поттер, иди ты уже со своими тупыми шутками, — Малфой устало пытается скинуть чужую руку и отвернуться. Не выходит ничего, потому что вездесущий Поттер ловит его ладонь и переплетает с ним пальцы. И этот жест такой щемяще-нежный, что колет сердце. Потому что не может это быть правдой. Потому что он — Драко — скорее всего, умер, и сейчас доживающий последние секунды мозг проецирует его самые сокровенные фантазии. — Мне не смешно. — Ну давай, ты мне сейчас признаешься, а я отвечу тебе взаимностью, — Гарри прижимается щекой к переплетенным ладоням, и ластится о них, как домашний кот. И слишком это неправдоподобно. И это слишком нравится Драко. — А лучше наоборот! Я признаюсь, а ты ответишь. Малфой мотает головой быстро и отчаянно, пытаясь вытряхнуть уже этот розыгрыш из головы. Чтобы не дать себе бесполезной надежды на то, что это правда. И в очередной раз его отвлекает на себя Гарри, мать его, Поттер, нежно поглаживая тонкую кожу. Его мягкий голос все еще кажется нереалистичным. Чертовой галлюцинацией. — Я влюблен в тебя, Драко Малфой. Влюблен настолько, что цветы появляются и у меня тоже. — Заткнись, Поттер. Прекрати. — Мистер Малфой, я бы не стала отвергать этого молодого человека столь опрометчиво. Все-таки он просидел у вашей койки все то время, что вы были без сознания. Двое суток почти. — Вмешивается медиведьма, и у Драко в голове мелькает мысль о том, насколько ей, наверное, неловко присутствовать при этом разговоре. И больше, в принципе, говорить ничего и не надо. А Поттер ничего и не говорит. Смотрит просто пристально на него. Прямо лежа глядит, подперев щеку двумя руками — своей и чужой — и голову задрав вверх. Чтобы эмоции видно было. Чтобы увидеть все мысли и чувства на чужом лице. И наверное слеза, все-таки скатившаяся по щеке Драко, служит ему самым точным ответом на неозвученный вопрос, потому что он подскакивает, обнимая аккуратно, чтобы не навредить. Драко не нытик. Малфои вообще не плачут. Но он любил так долго, так безнадежно и больно, что не верится. Ни капли не верится, что по-настоящему. Не верится, что взаимно. Не верится, что сам Герой Магической Британии, Спаситель Всего Мира, сейчас положивший руки ему на лопатки и плавно поглаживающий, успокаивая, правда влюблен в него. Но легкие врать не станут? А в легких будто что-то исчезло. Не полностью, но больше не прошпиливает насквозь, лишь заполняя. Не причиняет жгучую боль. И парень пытается поверить. Пытается осознать. А эти нелепые слезы капают. Глупо капают на чужую темную футболку. — Простишь? — Гарри заглядывает в пустые глаза и встряхивает слегка, заставляя сфокусировать на себе взгляд. Серые глаза наконец загораются. Толикой непонимания заполняются. — Я же видел все, понимал. Боялся признаться. Надеялся, что ты первым подойдешь. Простишь? — Нет. — А сам трется о чужое плечо, как потерянный котенок, а сам дрожащими холодными пальцами цепляется за чужие горячие бока, боясь, что тот уйдет, а сам прижимается все крепче. А сам не верит в свои же слова. И Гарри в его слова тоже не верит. Ни на йоту не верит. И поэтому целует.