Куда бы путь меня не привёл

Мама, я герой книги и видимо Достоевского,

я упорядоченно хаотичен

и от любви, что сжимает мне глотку - зол

я человек без лица,

без имени и без места.

Я — лишний везде

куда бы путь меня

не привёл.

      Из сиплого горла вырывается смешок.       Телефон, лежащий на тумбочке, разрывается: Гермиона ему пишет и звонит как заведенная, без конца и края; ты где, почему не отвечаешь, что случилось, опять отходы жёсткие были, ну ты держись, сильный, сможешь, получится, сейчас я что-нибудь придумаю и приеду обязательно, ты только держись, слышишь? Ради Бога, Христа, Иуды, без разницы, только держись, пожалуйста, умоляю, я же не смогу без тебя, я же…       Антонин как-то болезненно хихикает, видя всплывающие окна уведомлений на разбитом экране. Он не помнит, даже когда его, собственно, разбил; возможно, что он сделал это даже от скуки — не вечно же ему слушать этот скучный трёп.       У него однокомнатная квартира в самой пизде Лондона, куда Гермионе добираться, как пешком до Африки, но она молодец, держится: тратит последние деньги со стипендии на такси и каждый раз едет к нему, как самый верный в его жизни пёс.       Он понятия не имеет, когда в его жизни появилась Гермиона. Он, блять, даже не знает, когда он вообще с ней познакомился, где и зачем — сейчас она приносит лишь проблемы и лишнюю головную боль.       Конечно же, он её бросал. Хуеву тучу раз.       Орал на неё как не в себя, срывал голос, бил посуду — как ебаная последняя истеричка, — но не бил. Не совсем же идиот.       Грейнджер вообще херова альтруистка, лезет со своим синдромом спасителя туда, куда её не просят, и думает, что она единственная героиня на всем белом свете, и её удел — спасать жизни наркоманов, чьё счастье уже даже не виднеется на дне бутылки.       Интересно, она вообще задумывалась о том, что её подвиги, в общем-то, никому и не нужны?       Она чуть более прикольная, когда он трезвый, и чуть более сексуальная, когда он суёт экстази ей под язык. Чуть более раскрепощенная, когда Антонин на пошатывающихся ногах хромает к своей отцовской коллекции пластинок и показывает ей несколько песен, давая послушать. Она откидывается на старую, оборванную спинку его дивана и прикрывает глаза, растворяясь в чистом неприкрытом удовольствии. Иногда у него есть даже настроение играть: он подсаживается к ней диван, крутит её локон на палец, что-то горячо шепчет ей на ухо, прикусывая мочку, а она кивает, что-то мычит невпопад и тянется к нему, как кошка за лакомством: мурчит, трется, скулит, мол ещё ещё ещё, ластится, клянётся, что это все, последний раз, она больше его не побеспокоит, не приедет, только поцелуй, говорит, и все, я уйду, испарюсь, только поцелуй, ладно?       Когда он прикусывает её нижнюю губу и слышит сдавленный стон, то знает — она снова врёт.       Таких как Гермиона в простонародье ещё кличут «дурочка с переулочка» : короткая юбка, цветочные духи, хорошая фигурка и плохая компания, — ну, что-то вроде Антонина, — которая медленно превращает её жизнь в ад.       Она пишет ему письма о любви — настоящие письма, на листах А4, — исписанные вдоль и поперёк о её великих, конечно же, чувствах; она читает ему Маяковского дрожащим голосом и плачет, когда он вышвыривает её вещи на порог.       Все её смятые письма спрятаны в ящике под ключ.       Антонин — мальчик, который вырос, но чувство потерянности так и осталось. Он напоминает самому себе ебаного сопливого поэта, по которому тащатся все старшеклассницы; только он прошёл рубеж своей жизни, когда курил сигареты с чьих-то бледных костлявых девичьих рук.       Антонину Долохову двадцать пять, и у него нет абсолютно ничего, кроме кокаина в кармане и горстке жалких слов, что печатают в местной газете. Он уверен, что он сторчится через несколько месяцев. До смешного просто, скучно, и обыденно — Гермиона будет делать свой типичный стандартный обход и заметит, что жилка, ранее рьяно пульсирующая на шее, больше не пульсирует. Что сердце уже не бьётся и покупать еду больше некому. Она, наверное, будет плакать, нет, даже рыдать, лить слезы ручьями, пока не найдёт себе ещё одну заблудшую душу. Она, наверное, кто-то вроде ебаного Иисуса Христа.       Он делает затяжку, и в его голове проскакивает мысль:       Наверное, он все же оставит свои пластинки Гермионе.