ППХ

Хесус устал. Он ни черта не железный, по нему же это видно. Тогда почему он так долго и настойчиво терпит всех пассий Братишкина, всех поклонников Шевцова, всех воздыхателей- себя. Не чувствуя себя нужным по-настоящему никому из них. В то числе- себе самому. Он пытался набить себе цену. Правда. До сих пор пытается. По нему разве не видно? Хесус работает над собой. Он готовит себя. Во всех смыслах. Но он всё ещё не чувствует себя по-настоящему нужным. Как же убого, что никакие убеждения в обратном не работают наверняка, когда не чувствуешь себя по настоящему нужным тому самому, одному человеку. Вряд ли Вову можно назвать человеком после всех тех эмоциональных качелей, на которых он с таким настойчивым, садистским удовольствием катает Губанова уже который год подряд. Вверх- и Лёша чувствует и бабочек в животе, и как колошматит в сердце от предвкушения чего-то хорошего, настоящего, и надежду на прочные отношения. Вниз- и после очередной действительно меткой, брошенной небрежно и потому вдвойне болезненной шуточки/заявления/действия (а то и всего вместе) и Лёша таращится на Вову уже с каким-то испуганным ебалом, а не со взглядом нежного воздыхателя. И вновь отыгрывает камень похлеще милой малышки Даши, лишь бы так же по-детски не расплакаться при всех, когда твою обещанную конфету отнимают прямо перед носом. Возможно, неправильно сравнивать Братишкина со сладостью- в нём куда больше остроты и горечи; но от него у Лёши схожее нездоровое привыкание и периодически сводит зубы. Лёша вообще не очень любит сладкое. Но для него куда реалистичнее и хуже другая загвоздка: он очень любит Вову. Когда Хесус наконец-то, уже поздним вечером, открывает дверь съёмного коттеджа, его тут же подхватывает вихрь, по звукам напоминающий Братишкина. - Старый, блядь, три часа жопу брил что ли?! - Для тебя старался, придурок. - Я тебя и так трахну. - Не сомневаюсь,- Хес показушно поправляет бомбер и в последний момент не может сдержать язык за зубами: - За кем я в очереди? За Стинтом или Жожо?.. Алина уже была? Вова чертыхается и вроде пытается ответить ему что-то подходящее, но его уносит поток из остальных стримеров компании, а Хес заблаговременно прижимается к стенке, сохраняя положение в пространстве, и заодно- самообладание. Хес обводит взглядом помещение и просто не может не заметить массивную и давно знакомую фигуру. Нихера себе, тут действительно разношёрстная компания; таким макаром и Фрики в полном составе, небось, сидят в соседней игровой. Видимо, организацией Вова занимался непривычно на отъебись, раз Хес сейчас действительно видит перед собой этого человека. - Ого! Здаров, Банан. Один? - Дурак, что ли?- Соколов вразвалочку подходит обменяться рукопожатиями и слишком быстро и как-то до неловкого интимно добавляет: - Лёха тебя ждёт, кста. Организацией точно занимался не Вова. Хесус бы не поверил, что тот додумается пригласить бывшего любовника своего- нынешнего, прямо в собственный улей. Хесус отказывается в это верить. Он не способен. Вова бы так не сделал, верно? Они ведь сейчас с Вовой любовники, верно?.. Но, видимо, волнение и перманентная неопределенность заставляют его ноги дрожащей поступью направиться за Бананом прямиком навстречу к не менее хорошо знакомому Шевцову. Хесус давно и отлично понимает на собственном примере, насколько Шевцову некомфортно сидеть в большом скоплении людей. Есть ощутимая разница: до кучи разношёрстная стрим-вписка отличается от их свиданий в нью-йоркских многолюдных кафешках. И тем не менее он пришёл. На что он рассчитывал? Они пьют в компании и общаются на удивление нейтрально. По крайней мере, вроде, шуток про их помолвку было в два раза меньше, чем обычно. Хес умело и непринужденно подхватывал любую тему, которую не менее умело и рандомно начинал Шевцов. Политика? Рядом с этим Шевцовым Губанову всё явственней кажется, что он только делает вид, что шарит за неё. Кинематограф? Психология? Он даже не будет тягаться. Взаимоотношения? Шевцов давно покорил и обезоружил его в этом, в том числе- один на один. А где Вова, интересно? Оказалось, он спросил это вслух у прошатавшегося мимо Мазеллова. - Вован?- брови подвыпившего Ильи ползут вверх в задумчивости. Он честно пытается помочь другу, которому не менее искренне сочувствует. Но Хес уже запоздало осознаёт, что они оба как-то проебались, начав эту тему. - Честно..- Илья даже склоняется, чтобы ответ звучал максимально интимно. Это создает по-дружески-доверительную атмосферу?-... Не помню точно, но в последний раз был с Максоном. Они чето выясняли, и кажется, заперлись в одной из комнат.. Хес слишком быстро кивает, прерывая его. Он не чувствует, как палится. Ему кажется, что он делает всё наоборот. То есть, правильно. - Лады, лады, не будем мешать мексиканской парочке съемкам 50-ти оттенков.. Его слишком обескураживающе внезапно перебивает Шевцов. - А ты кстати в курсе, что вышла вторая часть? Хес молчит, так как ему понадобилось даже перевести взгляд на подвыпившие очи Шевцова. - Чел, ты же знаешь, я и за нормальными фильмами не особо слежу. А ты у меня за эту хуйню спрашиваешь? Кажется, Лёха начал ему что-то отвечать. Главное, что не казалось- ибо на этом подзатуманенный всего лишь нескольким шотами разум Губанова сосредоточился- очень неудобный Илья куда-то исчез, как и появился. - ..И че, они ещё "жёстче" ебались?- Хес просто попытался поддержать разговор, слыша, что Лёха всё ещё старается ему что-то объяснить. - Ну типа,- Шевцов сбился и хмыкнул,- Но не так жёстко, как мы в последний раз. - Ты же знаешь, я не люблю такую хуйню. - Знаю, сладкий. И потому всецело готов исправиться. Хес промаргивается и пытается улыбнуться, сбавить тон: - Лёх, ты ебнулся? Я стесняюсь. Банан, вообще-то, всё ещё здесь. Но и это не работает. Банан всегда был на стороне Шевцова. Хесус убедился в этом ещё на второй день после их знакомства с последним. Серёга отшучивается, мол, чего он там не видел. Хесу глубоко похуй, он даже не слышит. Он гораздо больше сконцентрирован на том, насколько же внимательно и не иронично на него в это время смотрит Шевцов. Банан всё понимает. - Пойду ещё бухла принесу. Они остаются одни. И продолжают эту хуйню. - Лёх, ты меня уже взглядом раздеваешь. В курсе? - Хес.. - одного взгляда достаточно, чтобы удостовериться, насколько Шевцов уже пьян. Да что там- Хес научился различать степени градуса Прядко по интонации. В прошлый самый последний раз Шевцов признавался ему во многом: нужном и ненужном, связанном с ним и с ними; пытался гладить его руками и словами, всхлипывая невпопад. Но Шевцов мог быть честным и перед собой, и перед Хесом, а потому наутро стойко убеждал их обоих, что больше такого не повторится, и нет желания пить в компании даже Хеса. Подтверждал, что им бывает хорошо друг с другом и без алкоголя. А сейчас подливает ему виски. Хес морщится - умело делает вид, что отпивает. Как называется эта степень отчаяния?.. - ...еблан. Я соскучился. Пиздец как. Пойдем? Он же не спросит, "куда?" Он слишком хорошо всё понимает. И он сам ещё не осознаёт, насколько же быстро для себя он уже готов подняться и последовать за ним. - Лёх..я стесняюсь. - Кого? Чё заладил-то, дурачок. Я ж тебя никогда не обижал. - Эт да,- Хес трёт плечо, пока идёт за ним. Сколько, интересно, здесь комнат? Раз даже им хватило. Хотя вполне вероятно, они одни из последних, кто напился настолько, чтобы потрахаться "при всех". Хес ложится на кровать. Она приятно прохладная. Он даже расставляет ноги. Но едва Шевцов касается их и пытается развести чуть шире- что довольно невинно для них- Хес дёргается. - Ты че? Солнце, разве я хоть раз тебя обижал?... Не бойся, Банан не зайдет. Он не настолько тупой. Хес тоже хочет верить, что больше всего он сейчас переживает, что их застукает старый общий знакомый. - А, да?.. ну да,- Хес пытается заставить себя расслабиться и для этого даже лечь поудобнее. Шевцов оглаживает его худые ноги. Такое привычное ощущение. И не менее привычные- последующие действия. Почему Хесус сейчас себе с усилием напоминает это? - Как же ты пахнешь..- Шевцов ощутимо проходится носом по его паху, притирается лицом о внутреннюю сторону бедра, вызывая на нежной бледной коже табуны мурашек. Хес дёргается как минимум от сенсорной перегрузки. Пиздец, а ведь они даже не разделись. - ...Ты точно дверь закрыл? - Мне себе дороже. Ты же знаешь. И Хес помогает ему до конца стянуть с себя лимитированные затасканные штаны с черепами. Шевцов не менее откровенно прижимается лицом к его уже обнаженным ногам. - Ебать, ты че, вчера брился? - Нифига подобного. - Тогда, знаешь, как там было..у кого-то по типу Кровостока: фиг поймёшь, ты так регулярно стараешься, или просто 24/7 настолько идеальный. Хотя в последнем я не сомневался. Шевцов заслуженно не производит впечатления человека, тратящего лишние слова на комплименты. Так и есть. Лёха Шевцов никогда и никому не говорит комплиментов чаще и искренней, чем Лёше Губанову. Хес не может сдержать улыбки. Он расслабился достаточно, чтобы почувствовать, как в следующий момент Шевцов, оглаживавший его бедра, скользнул одной рукой ему под свитшот - который Хес всё равно не снял бы, дабы не остаться полностью обнажённым- прямиком на грудь, а другой ощутимо смял его задницу. Они шарят друг по другу руками, сминая, стискивая, оглаживая тела друг друга. Они оба показывают друг другу, как соскучились. Ублажать Хесуса- это наука, и Шевцов обожает постигать её вновь и вновь. Ублажать Хесуса- это искусство. Сам Хесус всё больше напоминал Шевцову произведение искусства, а значит, и обращение с ним должно быть соответствующее. Бережное, с неподдельным, но не слишком броским восхищением - Хес должен вспомнить, что как минимум для Шевцова он всегда будет по-своему ценен и уникален. Шевцов не отказывался от своих слов, когда говорил, что ни одна девушка не требует к себе столько нежности в обращении, сколько - Губанов. В глубине души Айтипедии даже нравилось, что есть кто-то, нарушающий его правила в отношениях к пассиям- это исключение нелишний раз контрастно их подчеркивает. А то, что сам Хесус Айтипедии очень даже сильно нравился, последний никогда принципиально не скрывал- политика честности работает в обе стороны. - Оближи, солнышко,- и да, в такой фразе- и никакой пошлости. По крайней мере, пока. Пока их игра только начинается, и опытный в обращении с Хесом Шевцов делает всё максимально ненавязчиво, даже ласково, тем не менее неотступно распаляя медленно зарождающееся желание в дорогом ему партнёре. Хес не должен почувствовать, что его хотят именно отыметь; использовать, как приятную подстилку или спермоприемник. Он должен заметить и осознать, что его любят, и хотят любить ещё сильнее и глубже. И не просто кто-то, а он, Шевцов. Его Шевцов, с которым они так давно и сильно любят друг друга. И Хес вспоминает это, судя по тому, насколько беспрекословно и невозмутимо он принимается обсасывать пальцы, запихнутые ему в рот, пока снизу его продолжают сжимать и аккуратно облапывать. - Какой же ты горячий..- непонятно, глаза Шевцова блестят уже из-за возбуждения или просто из-за бликов на очках,- ..Прости, что не был рядом так долго. Это оказывается всем, что он способен выжать вслух. Но и этого кажется уже излишне много; уже одно это признание-извинение, будь Прядко не только брутальным тру активом, но и ссыклом, могло бы замотивировать слиться, как-нибудь грязно отшутиться, лишь бы сплюнуть с губ раздражающий, непривычный ванильный привкус. Хес же только мычит что-то в ответ тем же невозмутимым тоном, пока пальцы пропихивают уже неприлично глубоко в его рот. Но высоко выстанывает, когда его совсем уж неприлично сильно сжимают за чувствительный сосок. - Ох, блядь..- не больно же? Ебать ты горячий. Чувствую себя школьником-смермотоксикозником. Хесус успевает даже пошутить про "как обычно?", пока в него аккуратно вставляют сразу два пальца. Перед Лёшей он даже выделываться не будет. Ему действительно ни капли не дискомфортно. Шевцов настойчив и нежен одновременно. Удивительно притягательное сочетание. Хесу нравится. Ему определенно нравится, как его методично разрабатывают сразу несколькими пальцами. - Не зажимайся, детка.. ебать это сложно. Я бы уже вставил. - Так чего ты ждёшь?- Хес сам не знает, как, но ему удалось- видимо, в сумбурном порыве- подтянуться к Шевцову и призывно чмокнуть его в краешек губ. Лёха пристально смотрит на него и хмыкает. Главное, что он продолжает свои действия пальцами. Хес чувствует, как в него входит третий. Хес чувствует, как его нежно-розовые соски поочередно ласкают и уже не так сильно, но ощутимо стискивают пальцами. Хес чувствует, как над его телом сопят, сдерживаясь, чтобы не отыметь. Хес чувствует, как его уже пожирают и трахают одной парой внимательных ледяных глаз. Единственное, чего он не чувствует- это дискомфорта или сожаления. Хес даже позволяет себе слегка улыбнуться от этих мыслей и издать очередной полусдерживамый стон. - Мм, блять,- цедит Лёха сквозь зубы, разминая его подрагивающее колечко и и другой рукой лапая различные участки его тела, до которых только дотягивались его загребущие лапы,- уже льнёшь..ну, заебись. Нравится тебе? Нравится тебе, как тебя ласкают? У тебя уже сосочки вспухли. Не больно, красавица? Я ведь могу остановиться. Только это никому из нас не нужно, правильно? Хес одобрительно мычит и подставляется под настойчивые ласки. Он вытирает испарину со лба, на котором растрепалась вся его получасовая башня, на которую ему сейчас уже так похуй, и сипло выдает: - Лёха, блядь, родной. Ну пожалуйста... Ну хули ты тянешь... - Мм? - Блять...войди в меня уже. Трахни меня. Пожалуйста. Прошу. Мне очень это нужно. Я скучаю по твоему члену. - Ох...,- Шевцов даже замирает на долю секунды. Поток признаний от любого из них, при всём опыте совместной жизни, по-прежнему каждый раз трогает не меньше, чем удивляет,- я тоже ебать, как соскучился. Люблю тебя, Афродита. Ты совершенен. - Так че ты медлишь, еблан?- сквозь зубы выпаливает Хесус неожиданно для самого себя, и тут же, хлопая ресницами, стыдливо заливается краской. Лёха оторопело смотрит на него долю секунды. И смех и грех. Не надо думать о том, что Хес проигнорировал лёхино и так крайне редкое признание в любви, ещё и такое ванильное. Стоит подумать о том, чтобы наконец дать Губанову то, чего он так сильно и неприкрыто хочет. - Это даже забавно,- Шевцов подавляет смешок и сразу кажется сильно трезвее Хесуса: - Настолько тосковала по моему члену? Хес, ты опять превозносишь мои ожидания. Иди сюда, малыш,- жарко хрипит он, когда склоняется слишком близко к лешиной груди, и тот в этот же момент ощущает проникновение в себя. - Аа..а-ахх,- выдыхает Губанов слишком расслабленно, слишком сладко, слишком довольно. Краем уха он слышит такое же донельзя довольное хмыканье Шевцова где-то над собой. - Всё так же умело принимаешь меня. Блядь. Как же это хорошо. Хесус снова согласно мычит. Он действительно доволен тем, как в нем двигается Шевцов. Размеренно, выверенно. Задевая все сладкие точки. Аккуратно и напористо раздвигая податливые, но слишком тесные стеночки. Толкаясь из раза в раз всё удачнее и сильнее. Хесус откидывает голову на подушки в смутной и тщетной надежде, что челка его башни спадет с глаз. Чего он не совсем ожидает, так это того, что Шевцов подтянется к нему, чтобы убрать каштановые мокрые пряди со лба и даже нежно подуть на него. Главное, не ослабляя свои толчки. Губанову действительно так хорошо. Возможно, он пьяно улыбается. Возможно, он томно постанывает. Это уже крайне много. И те, кто находятся с ним в такой максимальной близости, это знают. Шевцов это знает. Хес чувствует, как твердый, крепкий член пытается пропихнуться в него всё глубже, и невольно ахает. - Ох, еба-ать,- Шевцов делает какой-то сбитый, дерганный толчок, но слишком быстро для пьяного от виски и любви возвращается в выверенный ритм,- еба ты сжался. Ох, бля, из тебя течет, как пиздец. Хес и сам ощущает, что внизу, между ними, слишком, невыносимо мокро. Неужели он столько натёк. Он ведет бедрами навстречу долбящему его члену и судорожно вздыхает под доносящиеся между их телами чавкающие, влажные, тягучие звуки секса. Шевцов сжимает то его тонкие запястья, то худые бедра, то проводит по мраморным ключицам. Оглаживает ребра, и тут же стисиквает пальцами его нежные чувствительные соски, выбивая стон за стоном. Высшая награда. Хес из раза в раз удивляется отдаленным ему в такие моменты рассудком, что он способен издавать такие сладкие звуки. Он старается быть по какой-то всратой привычке как можно тише, даже когда ублажает себя один на один. Но с теми единицами, с кем он раскрывается, не стыдно показаться и заправской порноактрисой. Действительно, по лихорадочным хриплым заверениям Лёхи сейчас, он, походу, стонет, как последняя блядь. Явно не хуже, чем Стинт. Губанов ахает от особенно резкого толчка. Звуки в месте соединения их тел всё более хлюпающие, стоны всё более отрывистые, а сознание всё туманней. «Как же хорошо..»- говорит Хесус сам себе. - Как же я рад,- отвечает ему Шевцов отчего то вслух. Но, кажется, они действительно разошлись не на шутку. - Грубо...Л..Лёша..эт-то грубо...- невнятно бормочет Хесус, не осознавая, каким голодным взглядом он сам сейчас впивается в процесс их соития за почти не выходящим до конца влажным твёрдым членом Шевцова, тут же вновь исчезающим в глубинах его естества. - Хес, золото.. блядь, прости,- в который раз матерится Шевцов и вдруг прижимает его не просто своим телом, но ещё и рукой к простыни. Хес всё равно не может сбежать. Его ноги слишком разведены, колени слишком дрожат, а дырочка слишком жадно стисиквает таранящий её член. - Ахх!.. эт-то слишком..- вновь жалобно выстанывает Хес, заламывая брови и закатывая глаза. - Да-да, любовь моя, я сейчас..- Шевцов хочет сказать, «я сейчас сбавлю темп, прости», но не говорит ничего, ибо до него доносится пьяный выдох: «В..воваа-аа...». Не говорит ничего, и кажется, совсем неиронично и не показушно, он ебет Хесуса, как блядь. Именно, что ебет. Как тот не любит. Или, вернее, не любил. Видимо, было достаточно, чтобы того отымел Братишкин. Всей нежности и терпеливости Шевцова, которые тот догое время собирал в глубинах своей души буквально по крупицам, оказалось ничтожно мало перед бесцеремонным и грубым хуем Братишкина. Они оба во всех смыслах уроды, мрази, эгоисты. Но неужели у Хесуса всё настолько плохо с чувством вкуса? Скорее, с самооценкой. Но Шевцов больше всего сейчас не хочет верить, что его член оказался не таким приятным, а главное, нужным Губанову, как член этого малолетнего ветренного выблядка. Он отказывается верить своим ушам, до которых явственно донеслись слишком, непривычно несдержанные ахи Хесуса. Не хочет верить своим чувствам, которые словно пропитались ещё большим ядом. Не хочет верить своим ощущениям; особенно приятным ощущениям, ведь Хесус сжал его так, словно он умрет, если член Шевцова (или уже не Шевцова.?) хоть на лишний миллиметр выйдет из него. Шевцов не хочет верить в то, что он сам завелся от этого едва ли не меньше. Что он, похоже, разошелся так, что уже не Хес, а кровать жалобно постанывает от их животного соития. Шевцов тупо пялится из-под запотевших стекол очков на блестящее от пота, румяное от разнеженности тело Хесуса. На алые щеки и приоткрытые полусухие пухлые губы, с которых то и дело срывается очередной, до не адекватного томный вздох. На тонкую шею, тонкие запястья, точёные скулы, ключицы и ребра, очерчивающиеся на молочной мягкой коже. На эту белую, чистую кожу, покрытую жемчужинками пота. На ярко голубые глаза, прикрытые поволокой желания и прядями отросшей, сбившейся темной челки. Дурацкий, остоебелый в своем совершенстве Губанов по-прежнему ненормально, до одури совершенен. Шевцов смотрит на это всё и уже не понимает, восхищается он этим до боли в грудной клетке, или его просто сейчас почему-то стошнит. Он делает грубый, глубокий, протяжный толчок, вкладывая в него всю свою любовь.. ненависть. Ненависть. Любовь. И тает от переизбытка контрастов. Потому что в этот же момент Хесус сжимается на его члене как ебаная заправская Карина Стримерша и влажно кончает, буквально сквиртит, видимо, тоже от обилия и переизбытка чувств. Шевцов протяжно охает, матерится, и так же протяжно кончает прямо в жаркую глубину родного тела, ибо ощущения уносят остатки здравого смысла. Больно. Это так хорошо, что плохо, или всё же настолько плохо, что даже хорошо? Он смаргивает выступившие в уголках глаз невольные слезы и ему почему-то кажется, что Хесус в этот момент делает то же самое. Шевцов - чисто по привычке- аккуратно выходит из податливого, разнеженного, родного тела, и дрожащей рукой стягивает со взмокшего ебала очки, шумно дыша. Всё ещё слишком шумно. Какой-то посторонний звук. - Лёш, ты че..- Шевцов щурится и в край к ебеням не может осознать, что Хесус сейчас рыдает. Судя по судорожным всхлипам, до нелепого сдерживаемым сглатываниям и подрагивающим плечам, всё, блядь, именно так. Шевцов, всё же в прострации, то ли от ухудшения зрения, то ли после оргазма, тянет руки к плечам Хеса, судя по всему, чтобы привести их в рановесие. Оглаживает хрупкую грудную клетку, такую- блядь, привычную, родную. Всё же нет. Что-то совсем, пиздец как не так. Щевцову непривычно видеть перед собой Хесуса плачущим навзрыд. - Неужели всё же больно?- собственный голос спустя время их любви в тишине, наполненной звуками и мыслями, кажется до нереалистичного хриплым и приглушённым. - Та не..- Хес вытирает сложенными пальцами нос, как ебаная аристократка. Его плечи всё ещё вжаты в голову, а голова так и клонится, чтобы избежать зрительного контакта.- Хуйня какая-то..забей. хз, чёт расчувствовался. Шевцову мерзко окончательно именно от этого. От того, как легко и непринужденно Хесус- так же легко и непринужденно, как в начале занимался с ним долгой, нежной прелюдией- подобрал нужные и максимально ущербные, до холодного пустые слова. Прям на отьебись. Он мерзкий до отвращения в своей двуличности и скрытом блядстве. Шевцов смаргивает ещё раз. И уже куда более отчётливо видит перед собой зашоренного паренька с осунувшимся, но по-прежнему правильно красивым лицом, которое тот старается держать максимально нейтральным и отчужденным. И на котором сейчас так беспалевно видна вся потерянность в себе, своих чувствах и в жизни. Шевцов делает глубокий вдох и ощущает, как на дне его груди что-то теплится. Если более вдумчиво, то остаток чувств. Если совсем ванильно, то последняя надежда. Если вконец сопливо, то... Любовь. - Лёш..я хуй знает до конца что с тобой сейчас творится, но ты всегда можешь не только рассказать мне, но и на меня положиться. Я буду рядом и помогу тебе, как только возможно. Я рядом. И улыбка, которой одаривает его затраханный во всех смыслах Хес, одновременно горькая и счастливая, стоит всего спектра пиздеца, что испытывает из-за этого Аполлона-Афродиты Шевцов.