Нечто большее

«Демон», — раздавалось вслед приглушённым от страха шепотом, испуганным до оторопели. Мадара подыгрывал, молчал, будто не слышит, а сам давил тонкую, зловещую ухмылку — ему льстило. Счесть его человеком невозможно: он в каждый бой кидается, как в последний, ревет, вгрызаясь в плоть диким зверем, рвёт ее, глотая кровь, кости ломает голыми руками, выламывает суставы, разрывая связки; он уходит, оставляя за собой влажный, тёплый след и кучу трупов, обезображенных и слабо походящих на людей. Кровь врагов струилась за ним вертлявыми ручейками, блестящими на солнце, пыталась нагнать, уцепиться за ступню, но пересушенная земля глотала все до остатка, пока Мадара тащился домой. Он шел уставший и понурый, горбился, вымотанный, и еле перебирал ногами. Пальцы от напряжения дрожали, чуть не роняя рукоять. «Демон», — шептали вслед чужаки за горящий взгляд, за улыбку смерти и смех над жестокостью. «Демон», — повторяли свои же, и в голосе их не было восхищения. Мадара шел, а вокруг — перед ним и следом — запах крови и мяса, металлом оседающий на язык. Его подошвы шаркали, а пыль цеплялась за влажные ткани. Приоткрытые губы, воздух хватающие тонкими струйками, короткими рывками, сплошь покрыты багровым налётом и пылью. Глаза его, пьяные, перед собой ничего не видели. Он всегда, сразу закрывался у себя, молчал днями и никого, даже брата, видеть не хотел. Ни души к себе не подпускал, не раздавал приказов и напутственные речи не говорил. Весь клан погружался в зловещую тишину, страшащую неизвестностью. Мадаре нравилось прозвище: кто, как не демон, пара богу. Кто, если не он, сможет тягаться с Хаширамой. Тот уподобился богу силой, но Мадаре эти титулы не нужны. Он давно согласился быть этим демоном во плоти, воплощением жестокости, предвестником безжалостной смерти, ведь иначе выжить не получится. Мадара давно отрицал, что есть в нем хоть что-то человеческое, но, когда тащил на себе брата, с которого кровь лилась, когда его губы шептали, что все будет в порядке, а люди перед ними расступались, опуская взгляд, казалось вдруг, что он все же человек. Внутри что-то трепетало, металось, готовое вырваться вот-вот, гнетущее и тревожное. Мадара думал, что его всего-то тошнит. Он сглатывал, зажимая точную, глубокую рану. Ткань мгновенно пропитывалась, кровь быстро доползала до пальцев, а сзади те из смельцов, что смерти не боятся, шептали, что с пробитым легким не живут, что медики не помогут, а чуда подавно ждать не стоит. Мадара не слышал их слов, не хотел их понимать, в голове стучало: паника, страх, первозданный ужас. Он слышал только голос, слабый и хриплый. Булькающий голос, то и дело перебивающийся влажным кашлем, просил и просьба больше походила на мольбу. Он просил их оставить наконец-то, наедине и вдвоем, только его и брата, не нужны им сейчас ни медики, ни шаманы, ни сочувствующие. Мадара сглатывал, оборачивался через плечо, сверкая диким взглядом, и рычал, чтобы все ушли — все, кому жизнь дорога. Дверь тихонько закрылась за последним из кланяющихся, и Изуна попытался улыбнуться, хлюпнул и старался выдавить благодарность. Его хрипы Мадара еле разбирался: Изуна давился кровью, ей же захлебывался, потому наклонился заботливо ниже. У брата подрагивали губы, выпуская тоненькую струйку, но он вздохнул глубже и губы разомкнулись, готовые выпустить звук, но он лишь скорчился, изгибаясь и закашлялся. Мадара дрогнул, ощутив на своем лице теплые капли. Они пристали к коже, остывали мгновенно и на месте их тут же ощущался неприятный холодок. Грязные пальцы потянулись к лицу, смазывая их, и взгляд Изуны, виноватый, видеть было невмоготу. Пальцы его Мадара трепетно обхватил. — Прости, — шепнул Изуна. Мадара резво замотал головой в ответ, прикрывая глаза. Прохладные пальцы щеку царапали, и Мадара прижимал их сильнее, брал крепче, пытаясь отогреть. Мадара не хотел верить, что Изуна умрет. Он был убежден с детства и убеждался раз за разом, снова и снова: Изуна рожден, чтобы жить. Он должен улыбаться и смеяться, должен дышать, есть и пить, Изуна должен жить, и Мадара был готов поступиться ради него гордостью, честью и всем, что имел. Он повторял ему это изо дня в день, но слушать тот не хотел. За свою жизнь, ускользающую, Изуна не цеплялся вовсе, он смирился слишком быстро и смело прощался. — Я не боюсь умирать, — хрипел он, — все будет хорошо. Я всего лишь один из, а тебе нечего беспокоиться о каждом трупе. Ты справишься, Мадара, обязательно справишься. Победа будет за тобой. Он пытался улыбаться тонкими губами, кривил их ласково и обманывал. Мадара видел только застывшую в складочках кровь и все больше уверялся, что никакой он не демон и всю жизнь врали. Он человек. Человек, который боится, которому больно, который может плакать и гордость его душит не меньше, чем других. Мадара не сумел выговорить, что любит его, и извиниться не смог. Он пробовал застывшие на языке слова, правдивые и честные, но сглатывал их, проигрывая себе же. Он не должен был выгонять его, не должен был говорить, что главе мелкая сошка не указ, не должен был повышать голос. Изуна утихал, больше не убеждал, что он бесстрашный, перестал твердить о прощальном подарке, заставляя сердце леденеть. — Холодно, — еле слышно прохрипел он, — страшно. Мадара встрепенулся, будто отошёл от лёгкого дрема, несуразно перебирая ногами, спотыкаясь о воздух, подползал ближе, хватая за руку. Напускного спокойствия удержать не вышло. Голос дрожал, неподвластный самому себе, но Мадара, собравшись, сказал, что он рядом, что здесь, был, есть и будет. Он сжимал ладонь, что есть силы, прикусывал губу в кровь, и ждал, замирая, ответа, но остывающие пальцы так и не сжались вокруг его. «Демон», — шептали снова, когда из-за тонких стен доносился утробный крик, вой обезумевшего зверя, отчаянный и несчастный. Мадара очень хотел мира, потому что устал захлебываться в крови. Изуна захлебывался кровью, поперхнувшись миром, и теперь мир нужен был Мадаре лишь для того, чтобы его уничтожить. Уничтожить все, что сможет, убить каждого, кто встанет у него на пути, выжечь эту дрянь с лица земли, оставить за собой ни единой живой души, только реки крови и иссушенную пустошь. Он демон, жаждущий смерти, и вовсе никакой не человек, потому что в человеке столько ненависти уместиться не может. Мадара в бой рвался, точно решив, что он станет последним, и он будет убивать всех, до единого, до последнего, будет биться, пока силы его не оставят, пока последний воин может стоять. — Человек, — сказал ему Тобирама с едкой ухмылкой на холодном лице, — человек и не больше. Жалкий и слабый. Наточенный, полированный клинок в руке держался крепко, нависая точно над сердцем, которое Мадара предпочёл бы не иметь. Тобирама не играл и не забавлялся, не щекотал холодным металлом шею, и пугать не пытался. Лезвие не хуже зеркальца отражало солнечный луч, который тонким, вытянутым бликом бродил по лицу, раздражая глаза. Сил хватило лишь на зажмуриться, и ядовито усмехнуться Тобираме в ответ он не смог, спустив ему эти слова, пусть бы они стали последними, которые придётся услышать. Он жалок и слаб, иначе бы не проиграл. Жалость и слабость Мадара привычно презирал и себя не обделил. Он жалок в своей слабости и слаб в своем одиночестве и горе. Когти сточились, пообломались, и за жизнь цепляться стало нечем. Мадара всегда думал, что им с Хаширамой суждено умереть вместе, в бою, поразив друг друга ровно в одну секунду, в одно мгновение. И умирать придётся вместе, бок о бок, но Хаширама твёрдо стоял на ногах поодаль, а Мадара был согласен умереть от руки Тобирамы. Тобираме эту честь он готов простить, а себе забыть это унижение — по крайней мере рука у него была точна и метка. Его отрешенный взгляд едва ли говорил, что тот хочет играть и ранить, истязать — Тобирама хотел бы разделаться с ним поскорее, не оставляя ему ни одного лишнего вздоха. Вся его жизнь давно начала казаться лишь чередой глупостей, следующих одна за другой, и теперь он точно в этом убеждался. Должно быть самое его появление на этот свет оказалось последним везением и первой неудачей. Он с детства совершал лишь глупости: глупо сошелся с маленьким Сенджу, наивно лгал себе, что ни единого понятия не имеет о его происхождении, потому что тот показался слишком мил, по-детски красив и совсем по-взрослому смел. Он продолжал раскидываться сокровенными мечтами и наивными обещаниями, не желая с ним расставаться. Но и отказался от него легко и по-глупости, сделав больно, но лгал себе, что растерянное лицо друга — от злости, от ненависти к его клану, к каждому, кто по крови Учиха, и к нему тоже, а вовсе не от обиды, не от того, что маленькое сердечко сжалось до боли. Мадара глупо полагался на слова и учения праотцов и легко отказался от самого светлого, что имел, но забыть Хашираму с легкостью не вышло. Он врал себе и обманывал всех вокруг, словно глаза его, завидев главу Сенджу, светятся не от радости, словно улыбается той же мерзкой, зловещей ухмылкой, а не легко кривит губы от счастья, словно рвется к нему только чтобы убить, а вовсе не от того, что подпускать других непозволительно близко не хочет. Его считали плохим главой. Не глупым — этих слов не позволяли, но Мадара себе соврать не сумел: его уважают из-за его силы, из-за нее же боятся и перечить не решаются. Мадара молчаливо соглашался: он и сам не считал, что клан при нем расцвел, он и сам сосчитал давно перебежчиков. Он бы и сам убежал, убежал к Хашираме под крыло, под его защиту, чтобы видеть его улыбку, чтобы знать, что он рядом, но Изуна слушать не хотел, Изуна им не верил, а Мадара не мог объяснить, почему Сенджу верить нельзя, а Хашираме довериться стоит. Мадара глупо продолжал идти на поводу у слов брата и наказов предков, чтобы в конце концов лишиться брата и всех предков проклясть. Мадара никогда не желал Хашираме смерти. Он не мог и не хотел быть сильнее Хаширамы, а Хаширама всегда говорил, что еще и его, Мадары, крови на своих руках не переживет. Мадара хотел Хаширамы только внимание, только Хашираму рядом, а вовсе не Хаширамы бездыханное тело со вспоротым животом, не хотел видеть его разлитую кровь, которую жадно пьет земля. Мадара никогда не желал ему смерти, предпочел бы смотреть, как тот стенает над убитым собственными руками братом и даже забыл бы, как честный Сенджу поступился своими словами, забыл о своем обещании, обменяв брата на мир. Мадара не желал Хашираме смерти лишь от того, что жить без него не хотел. Хаширама считал его человеком. Не слабым и жалким, он говорил, что Мадара сильный и добрый, умный и честный. Таким человеком Мадара, пожалуй, хотел бы стать, хоть вся человеческая сущность ему претила. На проверку он оказался человеком, но другим, состоящим целиком из злости и желчи, из тоски и ненависти. Ничего общего не было со словами Хаширамы, но ради него Мадара бы постарался стать и добрым, и умным, и честным. Хаширама оказался тоже всего лишь человеком: он злился на Тобираму, окрикивал его жестко, смотрел на него взволнованно, забито, но своей всего-навсего человеческой жизнью пожертвовать решился легко. Его губы шептали что-то вдобавок к словам о мире, что-то понятное лишь Тобираме, от чего тот мотал головой еле-еле, а взгляд его менялся на испуганный, слезливый. Взгляд этот вызывал на измотанном лице Мадары еле заметную, но искреннюю тонкую ухмылку. Мадара же думал, что сил улыбаться у него уже не будет. Хашираме Мадара хотел дать шанс, был готов ему довериться и попробовать мира, вкусить детскую мечту, и проверить, а так ли она хороша, как он представлял или быть может в разы лучше. Рука у Хаширамы теплая и гладкая, обхватывает уверенно и крепко держит. Ее не хочется выпускать, хочется вцепиться так, словно жить без нее невозможно. Сзади Хаширамы — Тобирама. Он стоит в первых рядах, самых ближних к главе и, кажется, даже выступает на полшага из стройной шеренги. Стоит, задрав нос, спокойный и твердый. Все Сенджу в одинаковых нарядах сливаются в одного, становятся и на лицо совсем похожими, но Тобирама из них выделяется, цветом и выправкой. Хаширама его легко находит, оборачиваясь всего на секунду, задерживая на нем взгляд на мгновение, не позволяя себе улыбки, и тут же выпускает руку. Мир заключен, а Мадара в намерениях Сенджу хотел бы убедиться прочнее и руку подержать подольше. Лицо Тобирамы ему кажется неприятным, ледяным, а взгляд чересчур жестким: ему не сравнится с теплым цветом глаз брата. Мадара Хашираме улыбался: тот увел его сразу же, неловко взяв под руку. С Хаширамой хотелось говорить и наговориться, но и намолчаться рядом он был бы не против. Он был весел, но обычная широкая улыбка казалось чуть уже и напряженней. Хаширама увел его к склону, радостно рассказывая о планах. У Мадары планов не было, но Хаширама увлекал его вслед за собой. Хаширама, казалось, думает о чем-то своем, хоть и говорит без умолку, повторяется часто и взволнованно озирается. Мадара хотел бы спросить, что с ним, но больше хотелось попросить прощения, хоть он был и вовсе не обязан. Он старался сказать, что Хаширамой дорожит, как никем другим, да и дорожить больше некем, но все мысли складывались сумбурно и больше походили на жалкую просьбу его не бросать. Он верил, что сказать — обязательно, но красивые речи говорить не был научен, а искренне рассказывать о сокровенном было непривычно. Мадара боялся быть осмеянным и оказаться ненужным. Слова подбирались трудно, он мялся, пялясь вдаль, и в конце концов выдавил тихое, невзрачное: — Не хотел тебя терять. Хаширама в ответ вдруг приглушенно рассмеялся. Короткий смешок, несдержанный, заставил оглянуться, глупо хлопнув глазами. Хаширама смеялся не над ним и не над его словами, он смеялся чему-то своему, чуть покачивая головой. — Ты правда думал, что я его убью? — он поднял взгляд, в котором не было никакой угрозы, но вздрогнуло тело само, — Тобирама может быть худшим из людей и лучшим из всех ублюдков, но я не соглашусь променять его ни на что. Он тонко улыбнулся, заставив и чужие губы изогнуться в ответ. Мадара чуть подумал и заулыбался шире: Хаширама и сам говорит, что брат его худший из ублюдков. С Хаширамой было хорошо. Мадара чувствовал рядом с ним непозволительную легкость и ожидаемое волнение. У Хаширамы громкий и звучный голос. Он разносится раскатами по округе, эхом отскакивая от скал и деревьев. У него оглушительный смех, закатистый и искренний. Мадаре их громкости не хватает вовсе и кажется вечно, что звуки эти ускользают от него. Хаширама близок и далек, он удивительно неразговорчив и глядит на него с состраданием, которое щемит сердце. — Мадара, — негромко позвали его, а на плечо мягко легла рука, — ты хочешь о нем поговорить? Он обернулся, не сумев выдержать лица. То вмиг приняло выражение отчаяния, которое он пытался скрывать, стоило ему покинуть свой дом и остывающее в нем тело. Хашираме вышло кивнуть — закивать, пока губы искажались страдальчески. Нижняя подрагивала чуть сильнее, верхняя — незаметнее, но также тянулась, превращаясь тонкую, напряженную полоску. Мадара зажмурил глаза, а пальцы вцепились, сжимая ткань штанов. Выдохнуть получилось рвано, хрип вышел недостойный, жалкий и до дрожи искренний. — Я не хотел видеть, как он умирает, — прошептал он неуверенно, — но оставить его не мог. Он все твердил, чтобы я лег спать, отдохнул, а в конце, в самом конце, говорил, что ему страшно. И холодно. Мне до сих пор страшно, Хаширама. Я не смог его уберечь. — Прошло слишком мало времени, — негромко сказал он, погладив плечо, — я буду рядом. Тебе это нужно. Мадара выдавил полуулыбку и подался к нему ближе, чтобы уткнуться лицом в грудь. Хаширама неуверенно покосился вниз, не спеша замыкать руки, засомневавшись. Он медлил не секунду и не две, огляделся сперва туда-сюда, и все же положил ладонь на спину, прошептав: — Тебе это нужно. Мадара закивал, обтираясь лицом о мягкую ткань хаори. От Хаширамы приятно пахло, запах забивал ноздри, терпкий и нежный. Хаширама гладил спину, осторожно, и Мадара больше не хотел говорить, он хотел бы остаться в этих объятьях навсегда. Хаширама молчал, но осмелился обхватить его обеими руками. У Хаширамы густые волосы, прямые и гладкие. Мадара пытался, как завороженный, ухватить их, пропустить между пальцев, но те ускользали, развеваясь на ветру, уворачиваясь и шепча: «Не твое». Мадара так и стоял с протянутой рукой, неловко сжимая немевшие пальцы, а Хаширама оборачивался, улыбался ему, пусть улыбкой напряженной и странной, но Мадара улыбался ему в ответ. У Тобирамы неприятное лицо. У него слишком резкие скулы, тонкая, выступающая линия челюсти и чересчур острый подбородок, который он обычно горделиво задирает вверх, презрительно хмыкает и смотрит сверху вниз даже на Хашираму. У него неприятный взгляд, холодный и колкий, обжигает льдом и цепляется надоедливым репьем. Несуразно большие глаза смотрят диким, красным прищуром, без спроса пролезая под самую кожу. У него резкий, грубый голос, заставляющий сжиматься: не от страха — накатывала ярость, раздражение. У Тобирамы скользкая улыбка и кривые губы. На них этот жест ложится нехотя, липнет настырно, выдавая нервную, неестественную ухмылку. Она пристает словно грязь к содранной коже: и неприятно, и убрать еще хуже, вызывает резкое желание ударить, чтобы сделать неровные губы еще безобразнее. Тобирама совсем не умеет улыбаться, не кажется милым и покладистым, не может сойти за приятного человека. Тобирама некрасивый мужчина, хоть красивых мужчин, не обезображенных войнами, Мадара видел немного, но Тобирама был точно худшим из них. Его не обезобразили шрамы, сама природа наградила его лицом жестоким и отвратительным. На брата он был совсем не похож. Мадара сомневался: а братья ли они, и желал сомневаться в этом до последнего. Но Хаширама этого ублюдка упрямо называл братом, любимым, единственным, дорогим и дражайшим. — Тобирама на тебя вовсе не похож, — негромко сказал Мадара, закрываясь сильнее обычного. Он подтянул колени к груди, руками их обнимая. Он хотел безопасности: больше и сильнее, хоть с Хаширамой рядом ему было тепло и спокойно. Мысли о Тобираме навевали ужас, неприязнь и тревогу. Мадара слегка наклонил голову, чтобы видеть друга. Тот, услышав имя, сразу же заулыбался улыбкой нежной, радостной, заставляя искалеченное сердце сжаться в обиде. — Да? — Хаширама хлопнул глазами пару раз, задумчиво перевел взгляд в небо, — он копия мамы. Она, говорят, была самой красивой женщиной в клане, — он облизнул губы и скромно добавил, — а я всего лишь похож на отца. Мадара Сенджу Буцуму совсем не помнил. От мужчины в его памяти остался лишь смутный, неясный образ с грозным взглядом и неприятной ухмылкой. И образ этот точно говорил, что красивого в Хашираме гораздо больше чем отцовского. — По-моему, — Мадара мило улыбнулся, — ты очень красивый. Сенджу ничего не ответил, только усмехнулся, откидываясь на землю. Мадара помялся и постарался лечь поближе. Грозные окрики Тобирамы Мадару заставляли злиться, растерянное лицо Хаширамы заставляло злиться сильнее. Мадара боялся оставлять их наедине: он Тобираме никак не мог доверять, а тем более доверить Хашираму. Слова Тобирамы — злые и обидные, хоть тон его спокоен. Он бьет больнее любых ударов — оправдания Хаширамы слабые, в них не поверил бы и сам Мадара. Он мог бы до хрипа, до последнего вздоха спорить с Тобирамой, если бы тот не говорил жгучую правду. Он не прикрывал ее витиеватыми фразами, не обходил колючие слова — выкладывал все как на духу. Согласие Хаширамы ударяет поддых — Мадара не хочет слышать больше и слова. Сколько бы не был прав Тобирама, Мадара хотел верить, что Хашираме он все объяснит и объяснится. Докажет, что если только Хаширама доверится ему — он не подведет, больше никогда его не подведет, будет жить его мечтой и все дела совершать в его имя. Он станет тем человеком, которым Хаширама захочет, которым Хаширама его считает. Ради него Мадара готов меняться, готов учиться. Пусть от него отвернуться все: его люди, сам дайме, если Хаширама останется с ним — у него, у них, все получится. Мадара устал убеждать вокруг всех, что Хаширама ему не важен, устал лгать себе. Ложь его неправдоподобная, но он все считал наивно и глупо, что совсем не почувствовал в самую первую встречу что-то важное, что-то особенное. Им с Хаширамой никак нельзя по отдельности, их что-то тянет, соединяет, и бороться с этим смысла нет. Хаширама к себе не приглашал, обычно уводил куда-то подальше: то на поляну, солнечную и открытую, то на скалистый уступ, где ветер веял детскими воспоминаниями, то вел в лес, густой, проводил какими-то знакомыми лишь ему тропками. Он легко запрыгивал на ветку потолще, скрываясь от глаз в увесистой листве, и Мадаре руку не подавал — он запрыгивал следом, усаживался поближе, касаясь бедром чужого. Хаширама оправлял рукава хаори, пялился на ноги: свою и чужую, плотно прижатые друг к другу. Мадара хотел его ухватить за руку, еще раз и понежнее, совсем не как глава враждебного клана, заключающий мирный договор, а как друг, как близкий человек, не на глазах у людей, не перед чужими, чтобы осталось это только между ними. Мадара осторожно провел подушечкой, чуть задевая неровным краем ногтя, по тыльной стороне сжатой ладони, обвел костяшку, и гладил до самого запястья, с интересом сдвигая тонкую ткань желтоватого цвета, приоткрывая предплечье, покрытое тонкими, темными волосками. Хаширама не двигался, и Мадара осторожно накрыл ладонь, совсем не сжимая, оставляя касание вовсе случайным и ненамеренным. Сенджу обернулся, глядел в глаза, а Мадара его теплого взгляда выдержать не мог: улыбался невольно и смотрел на нос, опускался к губам, которые то приоткрылись, то схлопывались мелкими движениями. Хаширама улыбнулся сперва, следом рассмеялся, отворачиваясь. Рука из-под ладони выскользнула, мелькнула над головой и опустилась на плечо. Мадара очень хотел рассказать, что помнит, как маленький, смелый Сенджу его целовал на слабо. Он вспоминал это с тонкой улыбкой: Хаширама его долго подначивал, пока Мадара, смущенный до невозможности, объяснял, что так нельзя, лепетал, что целовать можно только девочек. Хаширама смеялся ему в ответ, щёлкал по носу и объяснял, словно взрослый, что целовать можно кого угодно, если любишь, если человек дорогой и близкий, и заключал, что вот Мадару он, пожалуй, очень даже хочет целовать. Мадара робел, от беспомощности злится и от отчаяния кричал: «Раз хочешь, давай!», уверенный, что тот не осмелится никогда и ни за что. Хаширама, удивлённый, поумолк, цыкнул недовольно, губы надул, но тут же хитро улыбнулся на мгновение и следом прижался сухими губами своими к его на целую секунду. Мадару оглушил пронзительный смех, Хаширама бегал вокруг него, и смеялся, смеялся, пока сам он стоял столбом, хлопал удивленными глазами и на пробу касался пальцами губ, сверяя касания. Подушечки ощущались совсем как губы мальчика, только вот это этого прикосновения совсем не бросало в жар. Он побоялся спугнуть мгновение, потому промолчал, улыбаясь доброму воспоминанию и хотел как в детстве уснуть, откинувшись на чужое плечо. Раньше Хаширама был смел на долгие объятия, на касания необязательные, но теперь все это Мадаре казалось хорошим сном, хорошим настолько, что, проснувшись, ощущаешь холод разочарования. Хаширама все также ему улыбался, и Мадара хотел поцеловать близкого, дорогого и любимого человека. На людях Мадара с Хаширамой появляться не любил. Хашираму от лишних глаз хотелось оберегаться, не показывать его и хранить поближе к себе. С ним рядом он почему-то часто стеснительно отводил взгляд, тушевался и долго думал, прежде чем ответить. Хаширама его искреннюю небрежность простил и понял, но вел он себя совсем недостойно главы гордого клана. Хаширама к себе не звал, но и приходить не запрещал. Мадара не напрашивался, но твердо уяснил, что Хаширама будет рядом, когда ему это нужно, а потому и гостем непрошенным он никогда не станет. Мадара шел быстро, уверенно, решительно перебирал громкие и правильные слова, честные. Хашираму он хотел увидеть скорее, но подходя ближе — крался, привычно внимательно озирался, и шаги его стали совсем бесшумными. Он засомневался, потому вокруг дома бродил долго. Тот был хоть и слеплен на скорую руку, но выглядел вполне добротно. Свет гас постепенно, пока только одни седзи не просвечивали теплым отблеском изнутри. Туда он и шагнул, догадавшись, что это должно быть спальня, ведь время было позднее. Он осторожно ступил на веранду, почти растеряв смелость, когда скрипнула половица. Но занес ладонь, осторожно ударить костяшками, как расслышал голос, растягивающий чужое имя: — Хаширама! — ласково до неверия, — Хаширама! — нежно до обиды, — оставь ты это! Мадара сжал резко кулак, опуская взгляд вниз. Его вдруг пробило на жалкий смех. Смешок вышел тихий, неясный, а Мадара собственным ушам не верил. Громкий, грозный голос вдруг оказался приглушённым и сладким до омерзения. Он расслышал торопливые шаги, скользнули фусума, и Мадара притаился. Собственный вдох казался громким, а выдох оглушительным. Он прикрыл ладонью лицо, а немеющие пальцы сами потянулись к сёдзи: те чуть скрипнули, заставив сердце замереть, а по спине прокатиться холод, но тонкая, в палец, щель не привлекла ничьего внимания. Он заглянул, задержав дыхание, чтобы убедиться: Тобирама и правда способен говорить ласково и нежно, тихо и прилежно. Младший Сенджу, расслабленный, с тонкой улыбкой, сидел на футоне. Лёгкая одежда на нем висела как-то несуразно, совсем неприлично, а пальцы на голых ступнях постоянно сжимались. Хаширама беспокойно ходил по комнате, а пронзительный взгляд снизу следил точно за ним. Он мелькнул несколько раз совсем рядом, заставив леденеть, но стоило ему подойти опасно близко, негромко его окрикнул тот самый незнакомый Мадаре голос: — Иди ко мне, — позвал младший, — не мельтеши. Хаширама вздохнул, обернулся, и перед глазами Мадары мелькнула копна волос, привычно раскачивающихся от ходьбы. Хаширама дошел до брата в пару-тройку неторопливых шагов, шлепая босыми ступнями по дереву. Он остановился рядом, склонив голову, подпер руками бока. Тобирама, откинув голову, смотрел на него с легкой улыбкой. — Тебе уже лучше? — наконец-то спросил он. В ответ раздалось довольное мычание. Тобирама покачал головой. — Больше не тошнит? Голова болит? — Не беспокойся, — лениво повторил он. — Снова обманываешь? — с укоризной спросил он, присаживаясь рядом. — Мне уже намного лучше, — тихо, но уверенно сказал Тобирама, — меня не тошнит, голова не болит. Сегодня я хорошо поел, жаль только, что без тебя, иначе можно было бы обойтись без этих глупых расспросов, которыми ты пытаешься прикрыть свою пропажу. И очень зря, твой дешевый трюк не пройдет, я знаю, с кем ты был, и совсем не злюсь. Я чувствую себя хорошо. А когда ты меня поцелуешь, будет и вовсе отлично. Хаширама усмехнулся в ответ и, кажется, поверил. Мадара удивленно выдохнул: он бы такой расслабленной речи никогда бы не поверил — ее говорил Тобирама, который злобно смотрел обычно, грозно окрикивал и всегда щурил глаза. Сейчас его лицо отчего-то вдруг показалось мягким. — Бубнишь и бубнишь, — выдохнул Хаширама, прижавшись ко лбу, — без меня всех успел распугать или остались еще храбрецы? — Ко мне никто не приходил, — безразлично сказал Тобирама, подаваясь ближе. Руки мелькнули на талии Хаширамы в складках ткани. Пальцы сжались, и Хаширама чуть двинулся ближе. — Бедненький… — он огладил скулу, отдаляясь, нежно взглянул в глаза, — как же так? — Мне было хорошо без них, — заверил Тобирама, мотнув головой. Хаширама понимающе покивал, прижался к щеке губами. Тобирама, вредный по рождению, ластился к нему, обтирался и на все касания, даже на непозволительно близкие, отвечал доброй улыбкой. Мадара хлопал глазами, и прислушивался к каждому шороху. Он хотел бы услышать свое имя, голосом Хаширамы, тихим вдруг и в тон второму нежным. — Знаешь, — Хаширама отдалился, присев чуть поодаль, — мне снова отец снится. Тобирама глянул заинтересованно, склонив голову. Мадара прислушался внимательнее, но Хаширама затараторил громче, махнув руками: — Снится мне третью ночь подряд! Переставляешь, каждую ночь снится! Это, наверное, потому что я вспоминаю его последние дни часто. Но знаешь, что самое обидное? Я даже не могу с ним поговорить! А я так хочу! Мне столько хочется ему показать, а сказать еще больше! Я бы все-все ему рассказал. Тобирама, улыбнувшись, вздохнул и откинулся назад, растянувшись на чужом футоне. — Чтобы он наконец-то признал, что Хаширама, сынок, молодец, что Хаширама, сынок, оказался прав, а он старый дурак! — он наигранно насупился. — Ты молодец, Хаширама. И ты был прав, я всегда тебе это говорил… — лениво протянул Тобирама. — Я знаю. Ты-то всегда так считал, а он… он только в моих мечтах способен признать, что в чем-то ошибся. Упертый сукин сын! А как бы я хотел посмотреть на его лицо, увидь он деревню. И название хорошее, да? Тебе нравится? — Отличное название. Хорошо потрудились, — он мягко усмехнулся. — А я бы даже согласен, чтобы он разозлился. Потому что бы злился он на себя, а не на меня. — Какой же ты болтун, — Тобирама потянулся рукой, чуть косясь в его сторону, и ткнул Хашираму по носу, — как начнешь, так не угомонишь. — Говоришь так, — обиженно сказал он, — будто тебе не нравится… — Да болтай, болтай, — он поерзал, — знаешь же, что люблю. Хаширама тихонько рассмеялся, и лицо его вмиг стало довольным. Мадара прикусил губу: он бы с удовольствием послушал рассказ Хаширамы наедине, не перебивая, и ни за что не упрекнул бы того в болтливости, хоть тот был болтуном с детства. Но Хаширама, похоже, всерьез не обиделся, и продолжил с тем же рвением: — Но вот я три дня целыми ночами смотрю, как отец ходит и молчит! И ходит еще такой важный, с пресным лицом, ворчливым таким. Помнишь, он всегда ходил так, когда уже чем-то был с самого утра недоволен, а сам еще не понял, чем. Ты всегда говорил, что если не найдет, к чему прицепиться, то… — Вот-вот лопнет, — с готовностью закончил за него Тобирама. — Да! Уморительное лицо, да только вот почему я даже во сне должен видеть именно его? И в собственном сне ничего хорошего от него не дождешься. — Он гордился тобой, — сказал серьезно Тобирама, — даже если этого не говорил, даже если ты так не считаешь. — Да плевать я уже хотел на его гордость, — протянул он и грохнулся рядом. Хаширама притих, развалившись рядом с братом. Он пялился широко открытыми глазами в потолок и выглядел уставшим, но довольным, словно скинул с себя тяжелый груз. Его грудь вздымалась высоко — он глубоко вздыхал, и Мадаре казалось, что он слышит каждый его выдох, шумный. — Поцелуй меня, что ли, а то совсем грустно стало, — проскулил жалобно Хаширама. Хаширама говорил негромко, отчасти лениво, но каждое слово до Мадары долетало ясно. Он слышал их, но голова смысл понимать никак не хотела, звуки собирались в слова, но слова в предложения никак не складывались, дробясь на части. Поцелуй — потому что, если любишь, то надо целовать, дорогих и близких, меня — потому что Хаширама любимый и ценный, грустно — Хаширама, кажется, свою грусть когда-то доверял Мадаре. От чего Хаширама просил поцелуя Тобирамы, Мадара не понимал: Тобирама злобный и неприятный, с братом не считается и способен лишь на злые колкости, но никак не на понимание. Тобирама не способен на нежность, и в этом Мадара не хотел разуверяться, но ему в укор на смуглую скулу опустилась осторожно бледная ладонь. Палец едва шевельнулся, аккуратно погладил, и Хаширама легко улыбнулся, поддался напору, чуть поворачивая голову. Тобирама к губам припал мгновенно, не раздумывая и не сомневаясь, не ронял претензий и совсем не обидел. Мадара услышал высокий скулеж, но чей — сам не разобрал. Хотелось думать, что он принадлежит Хашираме, тот был приятный, до исступления сладкий и желанный, заставивший внутри вспыхнуть жар, по венам разойтись, мельчайшие капилляры нагреть, и воздух выбить из легких, словно метким ударом по ребрам, заставив Мадару глубоко вздохнуть. Он поежился. Ни Тобирама, ни Хаширама отдаляться не спешили друг от друга. Тобирама легкой рукой все придерживал челюсть и продолжал пальцем водить, Хаширама в ответ тянулся, хватал за бок, сжимал крепко. Тобирама, казалось, вцепился в не его губы оголодавшим зверенышем, присосался надоедливой пиявкой, но Хаширама отвечал с тем же рвением, чуть приподнимался и нависал, не желая разрывать неправильного поцелуя, заставляя Мадару верить, что все на своих местах и целовать его должен именно Тобирама и никто другой. Мадаре это знание было отвратным — Хаширама сам просил, сам нависал сверху и забирался на чужие бедра. — Жарко, — выдохнул Хаширама, наконец-то оторвавшись. Он оставил напоследок легкий поцелуй на кончике носа, и выпрямился, не отрывая взгляда. Припухшие, раскрасневшиеся сильнее обычного губы, чуть приоткрыты, блестят при теплых, мелькающих огоньках, освещающих комнату в ночи. Губы эти Мадару заставили ревностно прикусить свою нижнюю: они желанные, красивые, и он бы с радостью коснулся их сам. Они же заставляли обиду внутри колоться: нечестно, нечестно, что Мадаре досталось лишь секундное касание невинного ребенка — Тобираме влажный поцелуй взрослого мужчины, который от Мадары отворачивается со смехом, откупаясь дружеским объятьем. — Разденься, — легко ответил второй, такими же мокрыми губами зашевелив. — Я разденусь, — Хаширама мотнул головой и вздохнул отрывисто пару раз, — но так только жарче станет. Хаширама потянул пояс, развязывая быстрее-быстрее, и пальцы двигались его рвано, выдавая нетерпение. Его ладони накрыли две другие, мягко отстранили, и Хаширама покорно их опустил, позволяя Тобираме помочь. Верх с плеч легко соскользнул, оголяя торс. Раздался следом восхищенный вздох: слишком близкий, чтобы принадлежать Тобираме, слишком громкий, чтобы Мадару не выдать. Мадара облизнулся: у Хаширамы гладкий торс, без единого шрама — до сердца Хаширамы непросто добраться, Мадара знал не понаслышке. Таких было мало, но его стройное тело не обезобразил бы никакой шрам, у него крепкая, выступающая грудь, плотно обтянутая смуглой кожей. Она на вид бархатная, с аккуратной россыпью редких, светленьких волосков по всей поверхности. Ее хотелось потрогать, огладить, чтобы узнать, действительно ли кожа мягкая, а тонкие волоски защекотят подушечки пальцев, но представлялось это с легкостью, и Мадара сжал ладонь, сглатывая. У Хаширамы широкие, округлые плечи, и темные, выступающие соски. Мадара опустился взглядом ниже, к подтянутому животу с рельефным прессом, и побоялся моргать — лишь бы мгновение не упустить. По плоскому низу живота шла ровная полоска волос темнее и скрывалась за поясом просторных штанов, держащихся на бедрах. Ему не привыкать видеть высоких и стройных мужчин, но восторг вызывал лишь Хаширама, лишь его тело. Он двинулся — сократились и мышцы на непокрытом туловище, и Мадара забылся в конец. Хаширама поднялся, оглянулся озабоченно вдруг, дав Мадаре лишнюю секунду на раздумья, но думать не выходило. Его мгновенно обдало холодом, и он было сиганул наверх, на самую крышу, прыжком ловкой кошки, и готов был бежать, что есть сил, куда глаза глядят, лишь бы его не заметили, да и пусть бы заметили — Тобирама бы узнал, только дай указку, — лишь бы не за руку поймали, не пытали пронзительными взглядами, выясняя, что забыл и сколько видел, зачем смотрел. Мадара не знал, в чем Хашираме страшнее признаться: что шпионил от недоверия или что смотрел от желания. Хаширама дошел до седзи в пару быстрых шагов, за которые Мадара успел забиться в дальний угол, задержав дыхание. За дерево ухватились пальцы — знакомые, чуть отодвинули ширму, и Мадара расслышал торопливые шаги. — Холодно, — капризно послышалось издали, — и дрянь всякая налетит. — Пусть летит, — спокойно ответил Хаширама, — а тебе я околеть не дам. Мадара осторожно подполз обратно, заглядывая внутрь. Хаширама раскрыл так, что голову просунуть можно было бы спокойно, не боясь удариться лбом о край, но Мадара отсел чуть подальше. Он больше не надеялся расслышать свое имя, но жадное любопытство и не щадящее малодушие твердили: смотри; смотри, насколько тебя хватит; смотри, пока не вывернет; смотри, пока сердце не окаменеет и не разобьет от очередного удара о ребра. У Хаширамы по плечам гладкими волнами разлились волосы. Он стоял спиной, мельтешил руками, пока хакама, наконец, со всем, что под, не упали на пол. Он перешагнул через них и опустился на футон к Тобираме, поцеловал подставленную, открытую шею, и потянулся к его поясу. Он, не спеша, снимал с него одежду, ласково оставляя поцелуи, а своевольный и грубый Тобирама мягко следовал за его руками, послушно давал себя раздеть. На голого Тобираму Мадара глядеть вовсе не хотел, и его, почти целиком, телом закрывал Хаширама, прижимал к себе, и только бледные руки мелькали на загорелой спине. У Хаширамы длинные волосы, гладкие и прямые, которые под пальцы Мадаре не ложились, убегая и уклоняясь. Тобирама меж пальцами их легко пропускал, вплетаясь в густую копну, придерживая голову. Он прижимал его плотнее, снова в губы вцепился, целуя размашисто, хлюпая, и Хаширама поскуливал в ответ, когда пальцы схватились грубее и жестче, оттягивая назад, заставляя голову запрокинуть. Он выдыхал благодарно, когда белые зубы схватывались на шее, когда из-под губ показывались красные следы полопавшихся капилляр. Хаширама ему в лицо не смеялся и не отворачивался, а жмурил глаза, прикусывал губу и скулил, постанывал, хватаясь руками за талию брата, тянул его к себе, чтобы прижаться грудью к груди. Их касания друг о друга обжигали, те были близко и дышали друг другу в шею, ерзая, то и дело подаваясь вперед, еще и еще, хоть ближе — некуда. Их касания обжигали Мадару — раскаленным железом лились на самые нежные части, прожигали кожу и мясо, кости плавили. Этот жар и издали не похож на возбуждение, не походит и на злость, и на ненависть. Укол обиды, волна унижения до дрожи доводили и никак не хотели отпускать. Мадара не верил глазам, не верил ушам и чувствам своим доверять перестал, переставая доверять Хашираме. Хаширама Мадаре всегда казался вовсе не таким податливым, как принято было считать, он с детства знал: Хаширама упертый и своего не уступит. Мадара это знание берег и лелеял, гордился им, словно разгадал величайшую тайну, разгадал Хашираму, только он и никто другой. Хаширама позволял Тобираме оттягивать волосы, себя трепать и тискать после, когда его руки, выпустив локоны, крепко схватили плечи, переползли на лопатки, сжимая. Тобирама прижался к нему, замерев, прикрыл глаза, и Мадаре его лицо показалось даже милым. Щеки чуть тронул румянец, обычно отстраненное и искаженное злобой, оно выглядело совсем безвредным, незащищенным. Он часто дышал, дрожал от каждого касания других рук. У Мадары клубок внутри, из горячих игл состоящий, метался и царапал грудь, с каждым стоном из комнаты, все сильнее. Он бы многое отдал, отдал бы все, что имел, и сам бы отдался, только бы Хаширама дышал обрывисто не на ухо Тобирамы, только бы не его руки сжимали Хаширамы спину, только бы стонал он не от его касаний. Он бы тоже хотел иметь шанс Хашираму трогать, нежнее и любовнее, а если бы тот захотел, то жестче и грубее. Мадара бы согласился на что угодно, лишь бы иметь возможность чувствовать трепетание его груди своей, ощущать жаркое дыхание, рвущееся из легких, кожей. Хаширама лишь поначалу разрешал собой руководить, но грудь его вздымалась сильнее, а лицо становилось румянее, и он повалил Тобираму грубо, прижал его к футону, и уставился в глаза. Мадара от хлопка дрогнул, слегка испугавшись, а Тобирама не был напуган и самой капли: он улыбался под Хаширамой, а Хаширама улыбнулся ему в ответ и оставил детский, невинный поцелуй чуть выше красной линии, делящей надвое щеку. Пальцы Хаширамы обхватили бок, и Мадара съежился: ему показалось, что они до боли сжимают, а Тобирама застонал совсем не от боли, выгнулся, когда ладонь двинулась выше, к груди. У Хаширамы красивые руки, теплые и гладкие. Они Мадаре достались ненадолго, и возможность сжать ее покрепче, подержать подольше, он не получил. От Тобирамы Хаширама руки не отнимал, трогал, гладил и сжимал, а Мадара наяву чувствовал, как эти длинные, красивые пальцы сцепляются вокруг его шеи, душат, не давая вздохнуть, не оставляя шанса выжить. Хаширама вдруг отдалился, присел, заставив Мадару смутиться. Хаширама остался совсем неприкрытым, ни одеждой, ни другим телом. Он подал Тобираме руку, утягивая его к себе, и, наклонившись, поцеловал у самого уха, прикусил мочку и губы его зашевелились. Тобирама дрогнул, и без того румяное лицо краснело сильнее, губы, приоткрытые, хватали воздух, а глаза казались совсем пьяными. Мадара хотел бы знать, что шептали Хаширамы губы, хоть и понимал: знать ему вовсе не нужно. Он не слышал ничего, кроме скуления, и то — Тобирамы точно, но губы все шевелились, целовали шею и продолжали шептать. Мадара разобрал из всего лишь «тебя». Губы часто повторяли это движение, почти через слово: тебя, тебя, и больше ни слова разглядеть ни вышло. Хаширама повторял, щекотя дыханием, пока Тобирама его мягко не оттолкнул, укладывая на спину, и сам навис сверху. Хаширама выстонал, низко и с хрипотцой, подался бедрами вверх, на что Тобирама отозвался смешком. Он ответил — и снова неразборчиво, сказал пару слов, запоминающимся тембром, прежде чем опуститься к шее. Хаширама открылся, задрав голову, и Тобирама мелькал языком, целовал, и опускался ниже, к груди, без опасений и сомнения, прикусывал темные соски, и Хаширама утробно мычал, снова и снова двигая бедрами, терся нетерпеливо. Он вился, ерзал и поскуливал. Тобирама спускался ниже, а Хаширама вплетал ладонь в светлые волосы, прижимал ближе, толкал ниже. Он приподнялся, вызвав удивленный взгляд, а Тобирама только ласково ему улыбнулся и подтолкнул бедра. Хаширама согнул ногу в колене, чуть двинул вторую и расслабленно опустил голову назад. Тобирама опустился между ног, мазнул по бедрам, и подбирался все ближе и ближе. Дразнил, не иначе, но надолго его не хватило: Хаширама заскулил, и сразу же Тобирама медлить перестал. Старший отозвался громким стоном, сжав в кулак простыню. Тобирама казался умелым слишком, точно знающим, как нужно — не кому-то, а Хашираме, и тот, не умолкая негромко постанывал. Хлюпанье раздавалось отчетливо, а светлая макушка из-за бедра ритмично показывалась и снова падала ниже. Умел — не впервой, а Мадара разочаровался в себе. Не смог бы — точно, не сравнился бы, как бы не хотел. Хаширама позвал его хрипло, потянул на себя, и отрывался тот неохотно, все пытаясь продолжить настырно, но упрямился недолго, упал рядом. Хаширама обтер влажное лицо, и поцеловал, придерживая его голову. Мадара не знал, что Тобирама способен так: стонать, виться, кричать Хаширамы громче, срываясь на плачущий скулеж от простого касания. Ритмичные движения плеч говорили за себя: Хаширама держит крепко, сжимает, проводя вверх-вниз, а Тобирама дрожит, тянется за поцелуем и тут же его получает, мокрый и размашистый. Мадара считал, что братья вовсе не похожи, но взгляды их — одинаковые, влюбленные и ясные, и голоса сливаются в один настолько, что любимого голоса он различить не мог. Хаширама сказал, что Тобирама может быть худшим из людей и лучшим из ублюдков, и Мадара понимал это как хотел, но на деле фраза, брошенная, казалось, бездумно, была выверена до мелочей: Хашираме плевать, сколько крови на руках брата, он желал трогать их, целовать и позволял этим рукам себя касаться. Хаширама не решится променять Тобираму ни на что: ни на мир, ни на жизнь, это он говорил еще в детстве, но в словах их смысла было гораздо больше. Хаширама не променяет Тобираму, пока они могут дышать друг другу в губы, не обменяет Хаширама его и на Мадару, потому что только Тобирама достоин его целовать, достоин к нему прижиматься и только его слащавое «люблю» Хаширама хочет слышать. Хаширама его любит и ему плевать на Мадары слезы и боль, Хашираме плевать на все, когда Тобирама целует его шею. Хашираме мир нужен лишь затем, чтобы в нем жил Тобирама. У Хаширамы одна мечта — чтобы Тобирама дышал, и дышал непременно с ним в унисон. Хаширама никогда не предавал свои слова и был честен с самого детства, желая защищать любимого и единственного брата. Мадаре не стать ему братом, не быть любимым, а заменить Тобираму он не способен. Хаширама в нелюдимом брате разглядел что-то хорошее, что-то милое и трепетное, и от того от Мадары отворачивался. Хаширама мог не помнить детских поцелуев, а может и помнить не хотел, а Мадара, дурак-дураком, не смог забыть и видел в них нечто большее. Нечто большее Хаширама видел только в Тобираме. Хаширама лежал на футоне расслабленно, к седзи спиной. Тонкое одеяло, больше напоминающее тонкую, шелковую накидку. Она облегала бедра, ясно передавала каждый изгиб, словно бы и не было ее вовсе, и предательски сползала, открывая ягодицы. Его волосы, растрепанные, лились реками по светлой ткани, лианами вились. Он лежал неподвижно и только из-за головы показывалась согнутая в локте рука. Темные пальцы любовно сплетались с пальцами светлее, перебирая друг друга, гладили и задорно развлекались. — Знаешь, — тихо сказал Хаширама, — я все же поступил, как полный дурак. Глупо и самонадеянно, не подумав о тебе. Мне отчего-то показалось, что все легко решится, если я умру. Прости меня. — Хаширама, — пальцы сжались крепче, — ты часто поступаешь глупо и самонадеянно, но всегда в итоге остаешься прав. Быть может, тебе вовсе не стоит полагаться на мои слова, — он умолк, вздохнув, и продолжил, — но один раз ты все же ошибся. Тогда, когда решил, что я захочу жить без тебя, что я смогу без тебя быть счастлив. Хаширама тяжело вздохнул. Мадаре стало тошно, и плакать казалось вполне его достойным. Он вспомнил, снова вспомнил, что он человек, и снова это осознание ударило самой сильной болью, которую он мог ощутить. Человек внутри него все чувствовал слишком остро, слишком сильно любил, слишком сильно ненавидел. У него тяжелела голова от мыслей, глупых и ненужных, но все, чего он хотел — сперва вытравить из нее Хашираму, следом из себя выжечь человека, у которого есть чувства. Тобирама отобрал у него Изуну, он же отобрал у него Хашираму, а теперь и веру в себя, в собственную человечность отнял. Он зажмурил глаза и качнул головой, ударившись о седзи. Те качнулись громко, и он тут же, не заботясь о шуме, рванул. Хаширама спешно оглянулся, подскакивая. — Тобирама! — он взглянул на него, — там кто? Брат лениво приподнялся, мотнув головой. Лицо у него было сонное, уставшее. Он глянул на ширму, вздохнув: — Кому там быть? Сквозняк. Я говорил тебе, не открывать. Хаширама недовольно покачал головой, и шагнул уверенно: — Я посмотрю. — Не уходи, — по-детски обиженно сказал Тобирама. Он ухватился некрепко за пальцы и чуть потянул, глядя снизу невинно. Умоляющее лицо Хашираму трогало, он присел, сдавшись. — Дай хотя бы свет потушить. Тобирама игриво замотал головой, а Хаширама ему улыбнулся. — Не любишь, когда я оставляю тебя хотя бы на секунду? Тобирама промычал согласно, мотая головой. Хаширама притянул его ладонь к лицу и поцеловал костяшки, опускаясь назад. Тобирама довольно обнял, накидывая ногу, и улегся на грудь. Хаширама погладил голову и, несмотря на мешающий свет, почти засыпал. — Я волнуюсь за Мадару, — вдруг тихо произнес он заветное имя. — Зачем? — тут же отозвался Тобирама, — он взрослый мужчина. — Нет, — Хаширама слегка помотал головой, — он все тот же маленький мальчик. Все тот же маленький, влюбленный мальчик, в оболочке взрослого, не желающий делиться, боящийся терять свое. Мадара больше не хотел давать Хашираме шанса, не хотел быть кем-то ради него, и готов был стать демоном до самого конца, чтобы отдаться мечте другой, своей, которой с Хаширамой делиться — не стоит.