My conscious weakness

      Ким отбросил телефон на кровать и взглянул на часы, висящие на стене на против. Уже через меньше чем за час, он снова сделает ошибку. Снова позволит оказаться себе на 7 небе, и на 8 кругу ада после вознесения.       Хёнджин направляясь уже на автомате на изученный адрес, пытается понять, почему он так отчаянно ждёт субботы. И, кажется, что ему уже мало одного дня в неделю. Ему нужен Ким Сынмин на всю неделю.       И почему же?       Вопросы временно отпадают на задние полки скопления всех тревожащих мыслей Хёнджина (удивительно, но 98% находящихся там мыслей обозначены именем Сынмина), когда он видит в открывшейся двери картину, что невольно придаёт его душе покой и уют. Хенджин отгоняет и эту мысль.       Сынмин смотрит на старшего с ярчайшей улыбкой, но Хван знает, что эта улыбка лишь прикрытие того, что тот прячет за закрытой дверью квартиры, пока старшего там нет. И знание этого раздражает.       Но сильнее раздражает странное болезненное ощущение в груди, которое он списывает на сердечную недостаточность, анемию, недостаток гемоглабина, и на прочие недуги, но только не на истину.       Ведь страшно признавать, что в тебе зародилась, та самая, единственная на всю жизнь, любовь.       Поэтому, списывая все на недуг, Хенджин даёт волю нарастающему раздражению и со злостью снимает с себя верхнюю одежду. Он игнорируя слова приветствия со стороны младшего, хватает того грубо за запястье. Зайдя в спальню, он закрывает за Кимом дверь на щеколду, словно пытаясь скрыть от всего мира всю нежность к Сынмину, что нарастает при взгляде на младшего.       Сынмин, вздыхает томно, когда старший впечатывает (очень осторожно) его в дверь и проходит губами по его шее, оставляя багровые отметины. Хван смотрит так по родному и одновременно так отстраненно. Сынмину бы знать его мысли, и можно было бы не мечтать о большем, даже о любви, которую он так любит фантазировать перед сном.       А для Хёнджина Сынминовы глаза слишком доверчивы и слишком осознанные, слишком проницательные и слишком прекрасные чтобы не утонуть.       Хван спускается взглядом ниже, и этот взгляд оставляет ожог на Сынминовых губах. Они никогда не целовались, хоть и занимались «любовью» уже почти пол года. (Как иронично, что это никак не назвать не иначе как «занятие любовью»)       Оба хотят разжечь огонь но оба боятся обозжечься.       Сынмин первый обрубает образовавшуюся паузу и тянет Хвана за руку к кровати. Хенджин, что уже успел увидеть мелькнувшую надежду в дорогих ему глазах, где-то в глубине души корит себя за слабость.       Слабость — страх дать свободу возросшему до предела чувству.       Но для Хёнджина и нынешнее обстоятельство, что повторяется периодически, невозможно не назвать слабостью.       Слабость — терять терпение растёгивая домашнюю рубашку Сынмина. Слабость — невозможность оторвать взгляда от желанного тела. Слабость — упиваться дурманящим запахом любимого* тела. Слабость — страстно целовать под рёбрами и ближе к сердцу.       Его осознанная слабость — Ким Сынмин. — Не тормози., — хныканьем Сынмин вырывает его из дымки чувств.       Сынмину страшно, что сегодня уже** он чувствует отличие от предыдущих разов. Что-то отчаянное повисло в воздухе. И он осознаёт, что это нечто большее, чем его желание, наконец, поцеловать Хёнджина.       Хван поднимает голову и смотрит на младшего. Ему безумно хочется запечатлеть эту картину своими излюбленными акриловыми красками на очередном холсте, но это излишняя откровенность. Откровенность перед самим собой. И ещё одна слабость, которую нельзя совершить.       Даже у слабостей есть лимит.       Сынмин лежит растрепанный, разгоряченный и часто дышит. Рубашка изрядно помялась, из-за его частых шевелений на кровати. Но это не его вина, а Хёнджина, чьи прикосновения не оставались без ответной реакции его тела. — Потерпи… — «малыш», — я сейчас.       Хван достаёт из кармана рюкзака упаковку и пытается дотянуться до, стоящей, почему-то, на тумбочке, смазке, но его рука задерживается на весу, после слов младшего. — Не надо, я уже подготовился. Просто… Поторопись., — Сынмину становится резко стыдно. Словно, он показал что-то откровенное перед старшим, прося быть шустрее.       Хван секунду колеблется, но всё равно хватает резко в руки смазку. На немой вопрос Сынмина, он отвечает дерзким, немного раздражённым, взглядом. Он, уже надев презерватив, наливает достаточно обильной смазки, сперва на руку. Если занять на время любимое занятие Сынмина, фантазировать желаемое, то, возможно, в этот момент Хенджин честно признался бы и себе и Сынмину в том, что ему очень нравится процесс растяжки младшего и что сейчас им одолела ревность. Он ревнует Сынмина к нему же.       Хенджину хочется поглотить все вздохи Сынмина. Хочется записать все стоны на диктофон. Запечатлеть каждый изгиб тела младшего пусть даже в памяти, но навсегда. И его жадный взгляд не утаивается от взора младшего. — Прошу, не смотри так, — еле сдерживая вдохи и стоны проговаривает, отчаянно, Сынмин. — Не могу, — Почему-то честно срывается с языка Хвана.       Сынмину охота плакать от чувств и от тревоги. Но ещё сильнее от пустых надежд, чем сейчас неосознанно кормит его старший. — Просто войди уже, — выходит как-то с раздражением, из-за чего Хёнджин приходит в себя.       Действительно этот секс отличался от всех предыдущих. Сынмина словно кидало на кровати из стороны в сторону от излишней чувствительности. Ему, так же, становилось до крайнего плохо от увеличившейся тактильности старшего. Он целовал его, поглаживал тело, вбивался страстно, но с осторожностью. Сынмин плакал слишком сильно, сам не зная, из-за наслаждения ли, или же из-за скорого разочарования или страха что это в последний раз.       Хёнджин видя звёзды, словно отрешился от мира и оглох на несколько минут. Ему не хотелось открывать глаза. Из-за страха, что всё что сейчас перед ним исчезнет в мгновение ока. Если бы Сынмин знал, как сильно готов был бы он плакать, окажись это реальностью. Но, главное, что теперь знает сам Хёнджин.       Всё в сегодняшнем сексе отличалось от всех предыдущих. Сынмин думает, из-за чего? Из-за застывших ли слёз в глазах при встрече, из-за недостаточно яркой ли улыбки, или же из-за чего-то другого. Другого, о котором ночные фантазии младшего.       «Но только бы не из-за скорого конца, даже таких отношений… "       Ким знает, что его чувства как открытая книга перед старшим. Знает, что тот давно прознал. Но не скрывать их боится, хоть и получается то еле-еле. Боится, что это излишний ненужный груз для Хвана.       У обоих много страхов. И ни один не имеет смелости перешагнуть их.       Глупость так же этому виной.       Хёнджин допускал мысль, что Сынминов взгляд таков для всех.       Осознал ли он свою глупость, раз позволил себе переступить все страхи и признаться перед миром, что влюблён в слабость по имени Ким Сынмин, чьи губы оказались желаннее воздуха?