Подумать об этом завтра. Запариться сейчас же

Минхо понятия не имеет, как все заканчивается тем, что он лежит здесь, на изрядно помятой простыни, а над ним нависает Хёнджин, который совершенно не оставляет выбора. Чушь, конечно, потому что, стоит Минхо лишь заикнуться, намекнуть, что ему не нравится, как Хёнджин тут же подскочит, извинится и вылетит пулей из его комнаты. Но Минхо просто не может себя заставить это сделать. Хёнджин целует шею своими мягкими губами, прижимается своей плоской грудью, изогнув спину, наверное, в интеграл, потому что коленями всё ещё упирается в кровать, а не валится всем весом на Минхо. Протискивает руку под спиной, обнимает ею крепко, и кажется, будто тело утопает в горячей ванне. Минхо ненавидит его. Не вообще, а конкретно сейчас. Ненавидит за то, что Хёнджин не останавливается. Если остановится — тоже будет ненавидеть. Хёнджин так беспардонно нарушает чужие личные границы (очень осторожно и бережно), лезет к Минхо совершенно возмутительно (пока тот забирается пальцами в его волосы), ртом своим бессовестным слюнявит шею (и Минхо почти готов душу за это продать). Они не то чтобы друзья или любовники, но они делят аренду и странный гейский опыт. Хёнджин видел Минхо трогающим совершенно не мужественно своими маленькими ладонями свои красивые бёдра, Минхо заставал его в ванной за чем-то похожим. Было бы проще, будь это то, о чём все подумали. Они оба странные. Они оба какие-то ненормальные, которые что-то знают друг о друге и делают вид, что ничего не происходит. У Минхо комплексы. Он может сколько угодно убеждать себя в собственной адекватности, но совершенно дебильные навязчивые убеждения продолжают его грызть. Настоящие мужики ничего не чувствуют, а Минхо вздрагивает, когда Хёнджин случайно касается его плечом. Настоящие мужики работают с машинами, а Минхо ставит хореографию. Настоящие мужики носят бороду и огромные мышцы, а у Минхо лицо гладко выбрито и очередь не особо нужных баночек в ванной. Настоящие мужики не засматриваются на красивых парней. Минхо не может отвести взгляд. Он хочет разорваться между жизнью «как правильно», и жизнью, которая имеет смысл. У Минхо чувствительная кожа, у него всё тело чувствительное. Хёнджин, может быть, не такой чувствительный, может жопой сесть на телефон и не заметить, зато куда более смелый и уверенный. Всё его существо стремится к удовольствиям честно и открыто. Если Минхо иногда гладит собственную грудь, чтобы прийти в равновесие после стресса, то Хёнджин, кажется, целыми днями только и стонет: то от ароматных бомбочек для ванны, то ему клубника вкусная, то тапки мягкие, то фотки водопадов красивые. Минхо его поначалу убить хотел, потому что стыдно и потому что расценивал это чуть ли не как домогательства, но потом привык, и теперь Хёнджин для него — это обязательно гедонизм, прекрасный мир и не затыкающийся по этому поводу рот. А Минхо — страх, стыд и маскировка под общепринятую маску социальной приемлемости и конформности, абсолютно уродливую и искажённую, но устоявшуюся и одобряемую. Он хочет разорвать на себе старую мягкую рубашку, чтобы открыть плечо и грудь, Хёнджин под его пальцы забирается своими и неловко расстёгивает пуговицы до середины, сдвигает ткань к локтю, и Минхо уже готов застонать. Когда он губами припадает к груди, Минхо затыкает себе рот и мычит в собственную ладонь, запрокидывает голову, свободной рукой цепляется за плечо Хёнджина. Ничего особенного, это просто грудь. Боже, какая же чушь. Это грудь Минхо, которую никто, кроме него, не трогал, это Хёнджин, который целует влажно и настойчиво, это ощущения, которые хочется испытывать вечно и от которых тело вздрагивает с каждым новым касанием. Минхо уже почти не стыдно за то, что его заметили во второй раз таким нежным, трогающим под рубашкой грудь и живот, уже почти не кажутся неадекватными ни вопрос «Помощь нужна?», ни вся сложившаяся ситуация. Стыдно будет потом. Будет стыдно, непонятно, пугающе, тревожно до ужаса и панически страшно. Потом будут и вопросы. Какого чёрта, что теперь делать, как дальше жить, что он имел в виду, зачем, почему и как с этим всем смириться и справиться. Минхо боится не выдержать. Хёнджин обнимает за талию крепко, приятно до искр из глаз, хочется в его руках растечься, рассыпаться и тлеть золой в темноте камина. И чтобы обнял ещё крепче, сжал теснее, навалился бы всем телом, как тяжёлое и безумно комфортное одеяло, под которым станет так безмятежно и безопасно. Минхо беспорядочно хватается за Хёнджина, за его спину, плечи, рукава, сбивчиво гладит и путается пальцами в волосах. Путается и тонет в ощущениях. В крепких объятиях, во влажных поцелуях и теплых касаниях. Тяжелеет, обмякает, словно под транквилизаторами, гравитация давит так сильно и так приятно, над примятым телом ощущается вся тяжесть километров атмосферы. Минхо вздрагивает и приходит в себя, когда Хёнджин расстёгивает рубашку окончательно, собирает силы, отталкивает его, сам с трудом садится к стене, натягивая рукав обратно. — Я не буду с тобой спать. Резко, прямо, неожиданно. Но лучше так, чем потом разруливать ещё большее недопонимание. — Да я и не собирался, — только и выдыхает Хёнджин, смотрит виновато и настороженно, волосы приглаживает, — Прости. Ты не хочешь? Прости, что не спросил. Мне уйти? — Нет, — Минхо дышит, смотрит сосредоточенно и кусает губу, — Мне нравится. Но это не то, на что похоже. Не пойми неправильно, ты мне не противен, просто я не хочу ничего такого. — Хорошо. Я понимаю. Я не сделаю ничего лишнего. Ты сможешь остановить меня, если станет некомфортно. Согласен? Минхо почти. Он почти готов забыть обо всём и уйти с головой в прикосновения, забыть о стыде, страхе и просто насладиться, отдаться неге вместо тревоги. Почти. — Зачем ты это делаешь? Хёнджин пожимает плечами. — Не знаю. Нравится. У тебя красивое тело, мне хочется его трогать. Как-то так. Минхо смотрит на него, моргает, медлит. Кивает, сначала криво, потом более уверенно. В голове мутно, это единственный шанс перескочить через старые паттерны, не споткнувшись. Хёнджин садится ближе, ступня Минхо съезжает к его колену, он наклоняется почти вплотную. Минхо останавливает его, ладонью упёршись в плечо. — Мне надо выпить. Хёнджин отсаживается, Минхо вылетает из комнаты, на кухне хватает случайную кружку, плещет в неё не слишком дорогой виски, поселившийся в холодильнике в прошлом месяце. Его никто не пьёт, потому что Хёнджин не любит алкоголь, а Минхо, как оказалось, не любит виски, но выбора почти нет, даже если ему страшно сделать из этого зависимость, стыдно и виновато за то, что пьёт, будучи не в силах справиться с собой. Горло жжёт, но так быстрее и проще отравить стыд, проросший, наверное, в половину тела. Минхо о своём стыде знает, знает его в лицо, замечает, чувствует, уже может его преодолевать, но работы всё ещё много. И работа монотонная, механическая — раз за разом наступать в собственный страх и находить в нём менее опасное дно, чем казалось со стороны. Минхо носил разные носки, и всем действительно было плевать, надевал стрёмную футболку, и ничего не случилось, рассказывал Хёнджину, что на самом деле думает о роли политики в своей жизни, и его не подняли на смех. Как, возможно, когда-то давно. Впереди больше не маленькая ступенька в духе «выставить своё лицо в стори», а целая огромная пропасть, в которую можно было спускаться постепенно и безболезненно, но Минхо прыгнет быстро, стрессово, зато сразу. Он тянет кота за хвост(исключительно фигурально), моет кружку, чтобы у алкоголя было хоть немного времени, идёт в свою комнату медленно. На каждом шаге внутренний маятник качается от «самая ужасная идея в моей жизни» до «как минимум быстрый способ решить сразу несколько проблем» и обратно. А проблем тоже на каждый шаг. Левой — Минхо нравится Хёнджин, правой — ему за это стыдно, левой — ему стыдно за своё тело, правой — ему страшно за их отношения, левой — он тактильный до слёз, правой — он боится это показывать, левой — он просто надеется на лучшее. Хёнджин встречает его в дверях, отшатывается назад, пропускает и семенит следом до кровати, усаживается неловко. Минхо видит, что ему некомфортно. Минхо знает, что причина этому — он и его стыд. Потому что из-за него Минхо молчит, дёргается, его движения скованные, нелепые, непредсказуемые, ему некомфортно в собственном теле. Чтобы разорвать порочный круг «стыдно Минхо — неловко Хёнджину — Минхо ещё хуже — …», надо признаться. Сказать вслух. — Тебе некомфортно со мной? — Хёнджин заглядывает в глаза внимательно, растерянно. Это шанс. Его даже спросили. У Минхо и выбора-то нет. — Нет. Мне стыдно. За себя. Хёнджин хмурится, Минхо закрывает руками лицо, торопливо объяснить пытается: — Мне кажется, что я ужасен, моё тело ужасно, я поступаю отвратительно, и тебе противно. Мои чувства смешные и противные, потому что они принадлежат мне. Я нелепый и ничтожный, я не хочу этого показывать, но ты видишь прямо сейчас. Я предполагаю, что это не так, но в своей нормальности я едва ли бываю уверен. — Да уж, проблема у тебя размером с вагон, конечно, — вздыхает Хёнджин, — Не скажу, что не знал о ней, но не думал, что настолько. Минхо смеётся тихо, коротко, ему становится немного легче. — Я могу что-то сделать сейчас? Минхо поднимает голову, смотрит прямо в глаза назло собственной кричащей трусости. Что-то сделать? Для Минхо? Вау, это правда трогательно. — Скажи, что на самом деле думаешь. Обо мне и… — он непонятно обводит воздух руками, — О том, что сейчас происходит. Как показывает опыт, скорее всего, всё не так плохо, как Минхо себе напридумывал. Хёнджин хмурит брови, морщит лоб. Ему сложно, обычно он не задумывается о таких вещах, Минхо понимает. Но ему нужно знать. — Ты не противен мне и не смешной. И не нелепый. Я считаю, что ты красивый. Твои чувства, какими бы они ни были, не смешные. Потому что никакая эмоция не смешная. И ты такой же, как я. Мы одинаковые. Если мы ничтожные сейчас, то ничтожные в равной степени, нелепые одинаково. То, что мы делаем, мы делаем вдвоём. Оба. Разве я не такой же, как ты? Хёнджин тянет руку, подцепляет пальцы Минхо, греет в своей тёплой ладони, садится ближе, совсем рядом. Минхо вдыхает глубоко, выдыхает медленно и даёт зелёный — забирается своими пальцами между его пальцев. — Спасибо. Наверное, мне действительно нужно было это знать. Хёнджин наклоняется к его лицу, останавливается, спрашивает: — Можно? Минхо смотрит ему в глаза, на губы, кивает, зажмуривается, словно в ожидании холодной воды в лицо. Когда чувствует прикосновение к губам, оно занимает всю оперативную память и расслабляет, сбивает с ног и с мыслей. Хёнджин целует мягко, влажно, приятно, приобнимает, кладёт его неловкие руки на свои плечи, и когда его горячий язык вдруг касается верхней губы Минхо, тот вздрагивает, коротко стонет, пугается сам же и отталкивается, отшатывается назад. Хёнджин смотрит растерянно. Минхо торопливо оправдывается: — Прости, я не очень себя контролирую. Но я постараюсь держать себя в руках. — Не контролируй, — неожиданно шепчет Хёнджин прямо в губы и наваливается руками, толкает Минхо на спину, перетягивает от стены в центр не слишком широкой кровати, наклоняется к уху и снова шепчет, — Не сдерживайся. Забудь обо всём, и пусть это останется только здесь. Никому не говори. Давай никому не скажем и оставим это только для нас. Не в силах что-либо сказать, Минхо просто кивает. Хёнджин опирается на локти, целует в губы, и Минхо старается не сдерживаться. Отпустить дыхание гораздо легче, чем голос, но когда Хёнджин снова касается губ языком, тихий стон срывается сам. Когда с его языком он соприкасается своим, голос становится выше, чуть громче, и Хёнджин вдруг тоже стонет в поцелуй. У Минхо голова кружится. Он расслабляется. Поцелуй становится теснее, жарче, но остаётся комфортным, Хёнджин не лезет грубо или настырно, Минхо втягивается. Ему нравится. Неожиданно сильно. Он сам сталкивает язык с чужим и протяжно и громко стонет, совсем не сдерживается, слыша голос Хёнджина. Всё тело вздрагивает от каждого касания, в голове тяжело и мутно, в груди щекотно. Когда становится уже совсем сложно, Хёнджин отстраняется, и Минхо может отдышаться. Дышит тяжело, часто, громко. Хёнджин поднимается с локтей, разминает руки. — Можно я сяду? — он замирает на уровне бёдер Минхо, и тот кивает. Садится Хёнджин на тазовые косточки, так, что можно и ноги согнуть, и дышать свободно, словно знает, что Минхо дышит животом. Хотя, сейчас, наверное, это очевидно. Хёнджин сдвигает полы рубашки, открывает грудь и живот Минхо полностью, проводит пальцами и наблюдает, как напрягаются под ними мышцы. Минхо, может, и стыдно за ненакаченную грудь, не слишком выделяющийся пресс, за просматривающиеся рёбра, но от прикосновения бегут мурашки сначала от груди в левую руку, потом от живота по левому бедру. Хёнджин голову наклоняет набок. — Смотри, если касаюсь с правой стороны, то встаёт правый, а если с левой, то левый. Минхо понимает не сразу, но когда понимает, закрывает лицо обеими руками. Хёнджин хихикает с его реакции, убирает от лица руки, наклоняется к нему сам и шепчет «мне нравится», после чего коротко чмокает в губы и садится, как сидел. Он кладёт обе руки Минхо на живот, ведёт мягко вверх, до самых плеч, гладит шею, спускается до низа живота, гладит бока, рёбра и грудь. Минхо выгибается навстречу движениям, стонет коротко, дышит часто. Руки такие тёплые, мягкие, мурашки разбегаются по всему телу, напряжение в мышцах спины, когда Минхо гнёт её, тоже невероятно приятное, волосы на затылке поднимаются дыбом, и это немного странно само по себе, но вместе с остальным почти взрывоопасно. Минхо дышит, широко открыв рот, оглядывается на Хёнджина с едва заметным страхом найти в его лице что-то ужасное, но то, что он видит, становится слишком неожиданно. Хёнджин смотрит как-то завороженно, как будто ему очень нравится то, что он видит, смотрит мягко и словно очарованно. У Минхо загорается лицо и шея, хочется стукнуть Хвана, убежать и допить вискарь, стать алкоголиком и умереть под забором какого-нибудь детского садика. Так же нельзя. Нельзя смотреть на Минхо так, чтобы он усомнился в своей ничтожности. Потому что у Минхо так и чердак поехать может раньше времени. А Хёнджин гладит нежно, тепло и как будто даже с любовью. Минхо не строит бесполезных надежд, просто рушится камушек за камушком и не торопится разгонять туман в голове. Хёнджин нравится ему, это правда. Но любить реального человека так сложно, так стыдно, такая ущербная слабость, над которой все посмеются, стоит лишь не удержать тайну. Как только спалишься — рухнешь с огромной скалы в глубочайшую пропасть, в трещину земной коры на километры вниз. Потому что есть чувства, в которых много уверенности, чужое мнение их не пошатнёт. Котики милые, а кто спорить будет — тот просто тупой. Но это чувство совершенно не такое. Эта часть личности настолько хрупкая, что даже Минхо не знает, раздавит ли её неоднозначный взгляд или простейший вопрос. Это чувство даже в атмосферу выпустить боязно — кажется, оно разорвёт грудь своего хозяина, едва вырвавшись из горла. Его отвергнут — и ладно бы отвергнут — так ещё непременно поднимут насмех. Сталкиваясь с мыслью в лоб, в действии, Минхо вдруг оказывается, словно под волной, под совершенно другим выводом. Осознание разницы между прошлым и настоящим вдруг шокирует. Никто не посмеётся. Может быть грустно и неловко, странно, больно, но ни один нормальный человек не осудит. А если кто-то осудит, эти люди совершенно не заслуживают каких-либо эмоций в свою сторону. Психопаты, тираны, бессердечные уроды - вот кто посмеётся над влюблённым человеком. Месяцы рефлексии и работы над проблемой дают плоды внезапно и там, где их совершенно никто не ждал. - Эй, ты здесь? Минхо резко тянет Хёнджина на себя и прижимает обеими руками к животу, к рёбрам, к груди. Вместе с чужим весом оседают лохмотья паники, ужаса, стыда и ненависти. Всё будет хорошо. Люди, которые рядом, не враги. Всё нормально. Чувства нормальны. Понятны. Знакомы. Хёнджин тёплый, совсем не мягкий плюшевый мишка, а жилисто-жёсткий, как любой человек, не эластичный, а прочный, как любой неразрушенный организм, ритмичный и бьющийся внутри с постоянным ритмом. Приятный, взрывающий в голове бурю из голода, ласки, нежности, хищности и затопляющего восхищения. Теперь, когда страх стыда растворяется, страх отвержения выходит на первый план. Не совсем понятно, как поступить с ним, что делать, как реагировать, но в голове всплывает пятно, которое могло бы помочь. — Можешь снять её? Хёнджин поднимается, почувствовав своё освободившееся из объятий тело, промаргивается, склоняет голову на бок. Мило. — Что? Что? Ну блин, нет, пожалуйста, только не снова. Минхо не ожидал вопроса. Теперь, когда нужно повторить, ему гораздо сложнее выговорить те же буквы, но он старается. — Можешь… Снять… Футболку? Хёнджин кивает. Снимает красиво, подцепляет края снизу и стаскивает, вытягиваясь вверх, ещё раз тыкает Минхо носом во влюблённость. Согласие, оказывается, не особо проясняет что-то для Минхо. Чтобы понять, чувства ли с той стороны или просто желание «дружбы с привилегиями», придётся задать вопрос, а к вопросу он сейчас не готов абсолютно. Чёрт с ними, с отношениями — хотя бы на полчаса. Хёнджин пришёл к нему, прижался, наговорил всякого и сейчас сидит прямо тут, на животе, полуобнажённый — уж что-то это точно значит. Учитывая его скудный романтический опыт и замороченность на настоящих чувствах, едва ли это что-то незначительное. Это ведь Хёнджин уже все уши прожужжал «тем самым единственным». Минхо садится, роняет Хёнджина назад, выбирается из-под него и немного неловко, но устремлённо перехватывает инициативу. Хочется выплеснуть, выразить утаённое влечение, тягу и силу, с которой всё это бьётся под кожей. Он гладит торопливо, целует мягко, плечи пальцами сжимает крепко, и в голове фонтаном бьёт что-то вроде наслаждения или как там его. Минхо делает это сам. На свой страх и риск. Превращает что-то непонятное в исключительно романтичный поцелуй, полный неприкрытой нежности, тёплой жадности и немого наслаждения присутствием в такой близости. Хочется сделать всё очевидным, поэтому он пробирается пальцами в чужую ладонь, замершую у подушки, и сцепляет руки в замок. Расслабленная кисть Хёнджина обхватывает крепко и замок запечатывает. Минхо на секунду чувствует невесомость, свободной рукой лицо поглаживает так мягко, как только может, будучи на последнем издыхании от чего-то похожего на желание кричать. Когда поцелуй замирает, Минхо отстраняется, смотрит в глаза намеренно долго, намеренно нежно и прямо, открыто. Для синхронности лица с мыслями повторяет в голове «люблю» и действует в унисон с внутренним голосом, просит сесть. Хёнджин в лице отражает непонимание, но садится, чтобы вздрогнуть, когда чувствует поцелуй на щеке. Минхо гладит пальцами шею, целует медленно линию через всё лицо, от скулы до скулы, целует лоб, целует красные губы легко, невинно, совсем просто. Что-то щёлкает перед мысленным взором — не то прозрение, не то осознание — и тепло становится. Уставший и занеженный мозг выключает всё, что как-либо мешает жить: страх, неуверенность, «а что теперь будет». Потом разберёмся. В голове возникает нечто, похожее на идеальный способ признаться в чём-то, но вроде бы и не совсем понятно, в чём, да и, словно бы, не совсем признаться, но точно обронить между делом. — Вообще, в своей голове я планировал сделать это иначе, но, кажется, получилось классно. Хёнджин шумно дышит, растерянно смотрит, брови у него домиком, глаза круглые, изумлённые немного: — Пла… нировал? — Планировал. — Планировал… Хёнджин роняет неловкий смешок, улыбается, прячется лбом в ключицу и выдыхает прерывисто в грудь. Самым значимым и веским жестом, ломающим последние сомнения, становятся руки, зацепившиеся мизинцами. Пальцы в розетку, не меньше. Кто бы мог подумать, что после всех откровенных поцелуев именно такое, почти детское прикосновение окажется самым сильныи ударом, так ещё и прямо в голову. — Но я ещё не решил все свои проблемы с головой. — А я ещё не заработал миллион. И с каждым днём не молодею. — Ладно, аргумент. — Именно. Минхо наваливается на Хёнджина снова, придавливает собой, да так и остаётся. Хоть на чуть-чуть. Просто почувствовать горячую кожу, сердце, бьющее в грудь снаружи. И наружу бьющее собственное. А с остальным он как-нибудь потом разберётся. Когда в голове прояснится или ещё когда-нибудь.