Потеря

- Откуда вам знать, что такое потеря, учитель. Каждый раз, когда Оби-Ван пытался заговорить с падаваном о смятении, царящем в его душе, Скайуокер отстранялся и уходил в себя. Разумеется, Энакин уже давно вышел из возраста обиженного хлопанья дверьми (если те были в наличии), а потому просто сделал церемониальный прощальный жест - на взгляд Оби-Вана, излишне официально - и удалился из каюты джедая. Полы его темной рясы колыхались у колен, точно крылья гордой птицы, внезапно разучившейся летать. Оби-Ван лег спиной на жесткую кровать, чувствуя, как его безмятежность дает трещину, что пылает не зализанной раной где-то глубоко в груди. Энакин по-своему прав, никто из падаванов и джедаев не знает своих родителей, а потому им сложно всецело понять противоречия, раздирающие Скайуокера. Жизнь его ученика разделена напополам, можно сказать, неволя телесная сменилась на неволю душевную. Однако Кеноби, как и его собратья, не понаслышке ведали, что такое потеря. Джедаи тоже погибали, а падаванов тасовали между учителями, словно карты. Просто они справлялись с этим лучше, благодаря тому, что их рано отняли от материнской груди и подвергли суровой закалке. “Какой бы сильной ни была мать Энакина, она не научила его быть машиной,” - горько размышлял Оби-Ван. Поздно было пытаться лепить из него, держать “в черном теле”, цедя скупо похвалу и поддержку. Скайуокер, без сомнений, был блестящим учеником, отлично справляющимся с любыми внешними трудностями, но Кеноби устал срывать липкую паутину привязанности и переноса материнской личности со своих плеч. “Если бы не обещание, данное Квай-Гону, я ни за что бы не взял мальчишку в ученики”, - в сердцах подумал Оби-Ван. Хотелось бы верить, что он все делает правильно, и через пару лет буря эмоций подростка уляжется сама собой, но это был грязный и лицемерный самообман. Они как лед и пламень, одно, убивающее другое. Даже не близко к тому мягкому, светлому чувству целостности и покоя, что он переживал рядом с Квай-Гоном. “Расскажи мне одну из своих историй, Оби-Ван”, - словно прошептал тот в темноте, как делал в редкие, но драгоценные моменты уединения. Кеноби даже привстал на локтях, ощущая дрожь между лопаток, а Сила молчала, за исключением легкого раздраженного фона от Энакина где-то неподалеку. Оби-Ван откинулся обратно на подушки, прикрыл глаза и начал говорить. Тихо, нежно, слова сыпались пыльцой цветущих деревьев, подхваченной ветром. Точно он снова боялся разбудить задремавшего на коленях мастера своим шепотом, а его волосы тают под пальцами, будто сделанные из снега. Длинные, пушистые, пахнущие озоном. Он рассказывал о юноше, что ищет себя в большом, полном разнообразных коллизий мире, тогда как Квай-Гон слушал, не нарушая поток слов даже вздохом. Чувство потери свернулось и задрожало под большими теплыми руками. Квай-Гон. Своенравный, нередко пренебрегающий Кодексом, так и не снискавший благосклонности Совета настолько, чтобы стать магистром. Внесло ли это обстоятельство коррективы в благопристойное воспитание Оби-Вана, повлияло ли это на его неудачу с усмирением дикого нрава Энакина?.. Страх железными когтями стискивал нутро, опустошая еще больше, причиняя боль, но Кеноби продолжал говорить так, словно мастер слушал его здесь и сейчас. “Не надо бояться. Представь, что занимаешься с кем-то любовью”. Оби-Ван ощутил, как слова подыхают в глотке. Спекшимися губами, будто их запорошило горячим песком Татуина, он повторил неслышно то, что было произнесено больше десятка лет назад: - Учитель… - Учитель, покажите мне… “Оби-Ван, ты всегда хотел большего, чем позволяет Кодекс”. - К ситхам Кодекс. Оби-Ван выгнулся, сминая бедрами простынь, дрожа, как вомпа-песчанка перед мощными челюстями крайт-дракона. Он вспомнил то, что годами прятал, втирал в подсознание. Пальцы Квай-Гона скользят по коже, но нити Силы, идущие от них, впиваются глубоко в плоть, причиняя безумное наслаждение. Призрачное прикосновение учителя к груди заставило сердце биться, требуя пощады, каждое ребро зазвенело, а оболочка Оби-Вана лопнула, обнажая внутренности. Кеноби открыл рот, жадно глотая воздух и касаясь своими губами чужих, чуть грубоватых, но теплых. Объятия, горячие и нежные, цепочка поцелуев по плечам и позвоночнику, шершавая ткань, скользящая вниз и обнажающая бедра. Гармония сцепленных рук, прижавшихся друг к другу тел, чаяний и желаний. “Твой разум должен быть мутным, как запотевшее зеркало, чтобы Йода не почувствовал нас”. Оби-Вану уже не нужно было напрягаться, чтобы войти в это состояние. Точно кипяток разлился по венам, стучась пузырьками о мурашки изнутри, затуманивая голову. Его мокрые от испарины пальцы, сталкивающиеся с руками Квай-Гона, кружат все быстрее и быстрее, следуя потокам Силы. Она тянется, как смола и льнет к чужой коже, лишая воздуха. - Квай-Гон Джинн… учитель… “Я рядом, Оби-Ван.” - Вы лишь фантазия… вас больше нет... вы умерли… умерли… о, небо! Оби-Ван съежился, кончая, и одновременно чувствуя, как горячие слезы стекают на подушку. - Нет эмоций, есть покой, - как мантру повторял он, стараясь унять дрожь, - Нет страстей, есть ясность мыслей. *** Энакин не смотрел на Оби-Вана за завтраком, вяло пожевывая восстановленную дегидратированную еду. Кеноби и самому кусок в горло не лез, поэтому, стоило Энакину встать, как он тоже отодвинул свой стул от стола и поднялся. - Мне нужно тренироваться, учитель, - взгляд Скайуокера скользил по обшивке корабля, избегая встречи с мастером, - Я возьму комлинк с собой, на случай, если… - Энакин. Падаван повернул голову в его сторону, на сей раз изучая свои сапоги. “Снова будет отчитывать меня за излишние эмоции”, - читалось в напряженном выражении его лица. Оби-Ван хорошенько прочистил горло, прежде чем сказать: - Я поговорю с Советом насчет командировки на Татуин. Вряд ли твоя идея переговоров с хаттами заинтересует Сенат, но попробовать стоит. Голубые глаза расширились и заблестели надеждой. Энакин слегка поклонился, прекрасно понимая, чего стоила обычно сдержанному Кеноби эта уступка: - Спасибо, учитель.