Middle of the night

      — Что ты здесь делаешь?       Тишина идёт трещинами от ровного голоса с горькими нотками возмущения. Ганьюй недоумённо моргает, отрывая взгляд от бумаг. Весь облик Кэцин сквозит недовольством.       — Разбираю декларации.       Кэцин вскидывает бровь, молнией пересекая кабинет. Ладони в перчатках цвета вороньего крыла с режущим слух хлопком опускаются на поверхность стола. Ганьюй невольно вздрагивает. Воздух искрится от переполняющего его напряжения и молчаливого недовольства, грозящего перерасти в смертоносную бурю. Подушечки пальцев начинает покалывать, точно по телу разряд пустили, а кожа мурашками идёт от пробирающего до костей мороза в пурпурном взоре, который, к слову, ни на секунду от Ганьюй не отрывается.       Столь бурная реакция Нефритового Равновесия — сенсация. Редкость, не иначе. Кэцин, которая обычно и бровью не поведёт, которая невозмутима в любой ситуации — будь то чаепитие с путешественницей на террасе постоялого двора Ваншу или сражение с древним геовишапом средь горных массивов, — сейчас разъярённой львицей возвышается над Ганьюй, грозясь в любой момент обрушиться чудовищным штормом.       Что возымело такой эффект?       — А что должна делать?       Вопрос выбивает из колеи.       Что должна?..       Шестерёнки скрипят под напором мыслей, снующих по закромам памяти. Воспоминания всплывают, сменяя друг друга с небывалой скоростью, но Ганьюй понимает — не то. Всё не то. От сокрушенного вздоха — непонимание на чужом лице явно не оценили — тело с головы до пят прошибает неловкостью. Ганьюй забыла. Забыла о чём-то, о чём, очевидно, забывать было нельзя. Ни под каким предлогом.       — Прости, я…       Небесно-голубые рукава скользят по подоконнику, когда оконные ставни раскрывают одним мощным рывком. Мир внезапно обретает звуки: глухие хлопки, перемешанные с радостными криками, звонкий смех, оживлённые беседы и трель колокольчиков, что тянется тонким шлейфом за всей этой какофонией.       Город за окном оживлён как никогда.       Прохладный ветерок лениво играется с лиловыми хвостиками, нагло проникая в помещение и вытесняя застоявшийся воздух с возникшим за время разговора давлением. Небосвод неожиданно взрывается снопами разноцветных искр, отражаясь на спокойном лице Кэцин калейдоскопом красок. Дыхание Ганьюй на миг перехватывает.       И понимание накрывает с головой.       — Праздник морских фонарей — традиция, сохраняющаяся веками. К ней в Лиюэ относятся с особым почтением, как ты знаешь. Воля Небес освободила каждого от работы на сегодняшний день, — Кэцин говорит тихо, но уверенно. Усомниться в её словах не получится, как ни старайся. — Исключений нет. Для тебя в этот раз особенно.       Сделав акцент на последних словах, она отворачивается от окна, с лёгким прищуром всматриваясь в Ганьюй, однако злоба во взгляде не таится.       В нём плещется тревога.       До сознания доходит простая истина: Кэцин не зла. Нет. Она взволнована.       Как быстро расходится молва.       — Повторю свой вопрос: что ты здесь делаешь?       Взгляд опускается на ладони, сцепленные на коленях в замок. Молчание стекает густой смолой по циферблату, но Кэцин не торопит. Терпеливо ждёт ответа, по-прежнему опираясь бедром о подоконник. Теперь расслабленная и отстранённая — видеть её такой непривычно, оттого особенно приятно.       Из груди вырывается вздох. Ганьюй не может. Не может заставить себя выйти туда, на оживлённые, переполненные счастьем от долгожданных встреч улицы. Это выше её сил. Топить себя в работе, даже когда ноги подкашиваются, а в глазах темнеет, решать сотни чужих проблем, разгребать несчётное количество отчётов да проверять документацию на наличие несостыковок — вот её стихия. Её спасение. Как бы иронично это не звучало. Это держит мысли в строю, заглушает непрошенные, лишние — как самой Ганьюй всегда казалось — чувства, не позволяет пожару внутри разрастись до небывалых размеров.       И рассказывать кому-то об этом слишком… неловко.       Она — путеводная звезда для странствующих по водной глади кораблей. Изо дня в день ей приходится вести толпы людей, представлять собой эталон, пример для подражания. Ей восхищаются, её уважают, но никто не осмелится назвать её кем-то большим, чем коллега.       Божество, что может наставлять, но не идти рука об руку.       Всё внутри отзывается горечью. Делиться переживаниями, изливать душу за чашечкой чая и праздными разговорами — всегда было некому. И оттого теперь так чуждо.       Наставница оказалась права: понять людское сердце куда сложнее, чем кажется.       — Прежде всего это семейный праздник. Родственники вновь собираются вместе, дабы почтить своих предков, поделиться рассказами о дивных событиях, что приключились с ними за год, подарить друг другу улыбки. В конце концов просто насладиться обществом близких сердцу и душе людей. — Ганьюй делает паузу. В горле внезапно пересыхает. Будь перед ней кто другой, она бы соврала. Утаила истинную причину, прикрывшись завалами из-за праздничных дней. Но рядом с Кэцин правда как назло так и рвётся наружу. И это слегка раздражает. — У меня нет такой возможности, поэтому я здесь.       Стук каблуков о пол заставляет сердце на миг замереть. В голове назойливо вертится вопрос, озвучивать который отчего-то страшно.       Просто уйдёт?..       “Конечно. Ответ же получен, глупышка. — Осаждает подсознание. — Причины задерживаться больше нет.”       Ганьюй жмурится — так сильно, что на ресницах выступаю слёзы, — а когда открывает глаза, видит протянутую ей ладонь. Кэцин безмолвно возвышается над ней, переступая с ноги на ногу, точно не решаясь произнести давно вызубренную фразу. Брови её съезжаются над переносицей.       — Тогда… Не хотела бы ты провести остаток этого дня со мной?       Взгляды встречаются, и время замирает.       Обычно уверенная Кэцин, от каждого движения которой веет невозмутимостью, в каждом слове которой явственно чувствуется решимость, сейчас больше напоминает котёнка. Маленького и потерянного. С таким просящим, но понимающим взглядом, что голова идёт кругом, отказываясь воспринимать хоть что-то.       Небо за окном взрывается фейерверками, окрашивая мир в тёмно-алый, и Ганьюй мерещится, что она тоже сейчас взорвётся. Лопнет от негодования, от сомнений. Голова пухнет от вопросов, но ни один с языка так и не срывается.       Ганьюй всегда думала, что неприязнь к таким, как она, Кэцин впитала с молоком матери. Что кровь цилиня, текущая по её венам, давно провела между ними черту, переступать через которую категорически запрещено. Переступать через которую сама Кэцин и воспретила. Пронизывающими насквозь взглядами при каждой встрече. Молчаливым недоверием и неодобрением. Громкими речами о пятой спице в колесе при упоминании Адептов.       Но тогда почему же она сейчас здесь?       Внутри всё вверх дном переворачивается, когда ладонь всё же опускается поверх чужой. Быть может, Ганьюй и не знает всех мотивов, но зато знает другое — она просто не может заставить себя отказать.

***

      Песнь прибоя убаюкивает. Чёрные, точно звёздное небо над головой, волны накатывают на балки, разбиваясь начисто. Брызги оседают на одежде, и Ганьюй улыбается, вдыхая полной грудью. Солёный воздух тут же забивается в нос.       Людские голоса бурной рекой льются со всех сторон: задорные, взволнованные, предвкушающие. Близится момент, который равнодушным в городе никого не оставит. Каждый ребёнок ждёт его с горящим восхищением, а взрослый — с тихой надеждой. Совсем скоро небо над Лиюэ окрасится светом фонарей, и тысячи желаний вспорхнут огненными птицами к облакам.       — Уже придумала, что напишешь?       Тёплый свет окропляет лицо Кэцин. Заколка в лиловых волосах едва заметно отсвечивает, перетягивая всё внимание на себя. Застывший в вечности феникс с гордо расправленными крыльями пронизывает взором каждого, кто взглянет на него. Воспоминания уносят к пурпурным глазам, что взирают сначала с недоверием, а затем искрятся от переполняющего счастья, к мягким прядям, струящимся под пальцами необузданными волнами, и к ощущению нереальности происходящего, тонущем в умиротворении.       И всё-таки решение прогуляться по торговым улочкам оказалось весьма удачным.       — Ещё нет. Признаться, никогда бы не подумала, что это так сложно: понять, чего же желаешь. — Кисть зависает над бумагой в нерешительности. — А ты?       — Хочу зачарованные золотые шарики с креветкам.       Глаза округляются в неверии, и Ганьюй вскидывает голову. Всё в Кэцин кричит о серьёзности и правдивости сказанного.       — Ходить за ними каждый день времени нет. Было бы довольно удобно, если б они сами магическим образом появлялись у меня.       Ганьюй не понимает: смеяться ей или плакать. Происходящее напоминает сон. Сказочный и нелепый. Кэцин, Нефритовое Равновесие группировки Цисин, от каждого взгляда которой веет внушительностью и солидностью, мечтает о бесконечном запасе золотых шариков с креветками. Скажи Ганьюй это кто-нибудь другой, она бы решила, что несчастный головой ударился, а может и вовсе переработал. Однако глаза напротив смотрят пристально, и Ганьюй понимает — Кэцин как никогда серьёзна.       — Если честно… Никогда бы не подумала, что ты захочешь заниматься чем-то… — Ладонь рассекает воздух, обводя пузатые фонари. — Подобным. Загадывать желания, надеясь на их исполнение. Мечтать, а не действовать. Мне казалось, ты не полагаешься на судьбу.       — Не полагаюсь. Судьба для меня – череда выборов, а не божественное вмешательство, каждый вершит её сам. Однако раз в год можно расслабиться и позволить себе помечтать. Хотя бы немного.       Тушь капает на ладонь, расплываясь чёрным пятном по коже.       Ну вот. Испачкалась.       Рука тянется к карману, стараясь нащупать платок, но ничего не находит. Рядом слышится шуршание, и через мгновение перед лицом возникает белоснежная ткань с витиеватыми узорами.       — Всего раз в год?       Ганьюй кивает в знак благодарности. Пальцы тянутся к платку, обхватывая тот со всей осторожностью. Мимолётное касание обжигает, взрываясь фейерверками под кожей, и рука непроизвольно замирает, так и застывая в воздухе. Кэцин на это лишь улыбается — Ганьюй мысленно ликует: улыбки Кэцин можно по пальцам пересчитать, каждая из них на вес золота, это точно! — и подсаживается ближе. Её прикосновения бережные, практически невесомые и безумно тягучие. Хитрая ловушка, из которой выбраться никак не можешь — или всё же не хочешь? Пожалуй, с этим ещё предстоит разобраться.       Пятно никак не смывается, и Ганьюй проклинает свою невнимательность, пресловутые чернила и эти пальцы. Тонкие и изящные, но до безумия сильные. Способные удержать клинок в пылу битвы, не дрогнув ни на миг. Ганьюй до дрожи в коленях хочется коснуться их. Стянуть наконец эти чёртовы перчатки и просто притронуться. Проверить, огрубела ли кожа на подушечках от частых сражений или же она по-прежнему мягка из-за наносимых лечебных мазей. Наносит ли Кэцин их вообще? Ганьюй должна знать. Пусть и не совсем понимает: зачем именно.       Признаться, что могла бы хоть целую вечность просидеть вот так, рядом, ощущая тепло чужих рук на собственных ладонях, — сложно. Даже себе. От одной мысли об этом сердце ускоряет темп, а лицо пылает, точно закатное небо. Ганьюй знает, что за чувство томится внутри. Знает, но принять окончательно не может.       На вопрос Кэцин так и не отвечает. Лишь молча отстраняется, когда заканчивает, да ловит кивком головы благодарность за помощь. И это молчание рассказывает куда больше.       Небо над головой светлеет, когда кисть оставляет последний штрих. Ганьюй вскидывает голову. Бумажные светлячки один за другим взмывают в иссиня-чёрную высь, оставляя город вместе с его жителями позади. Взгляд скользит вниз, к аккуратно выведенной надписи на белоснежном листе, задерживаясь на мгновение. Кэцин встаёт рядом, так близко, что плечи соприкасаются.       — Отпустим вместе. На счёт “три”? — Просьба срывается раньше, чем Ганьюй успевает обдумать её.       Ответом служит кивок.       — Хорошо. Тогда я начну. Один.       — Два.       — Три!       Округлые бока фонаря ещё несколько мгновений греют ладони, а затем пальцы разжимаются.

***

      Чай приятно горчит во рту, и Ганьюй пораженно выдыхает.       — Этот вкус…       На щеках Кэцин расцветает румянец, и пальцы чудом не дают чашке опрокинуться и облить кипятком и их, и диванчик под ними. Мир внезапно обретает новые краски, открывая иные, невиданные ранее горизонты. Она никогда прежде не видела, чтобы Нефритовое Равновесие краснела. Не от разгоряченной битвы, заставляющей кровь бурлящей лавой струиться по венам, а взгляд пылать. Нет. От обычного… смущения.       “Смущение свойственно всем людям,” — раздаётся напоминание голосом Наставницы.       Да, вот только Ганьюй в какой-то момент перестала причислять Кэцин к обычным людям и совершенно этого не заметила.       — Да, я слышала, тебе нравятся лепестки цветка цинсинь, но угощать только ими мне показалось немного странным, поэтому я решила заварить чай, добавив их и ещё парочку ингредиентов на свой вкус. Надеюсь, ты не против.       — Нет-нет, что ты! Получилось очень вкусно, — губы трогает улыбка. — Спасибо тебе.       Кэцин — драгоценная жемчужина, что светит ярче солнца, а её отстранённость — лишь раковина, защищающая от суровых реалий этого мира. Ганьюй корит себя за то, как много времени у неё ушло на осознание этого.       Пазл, с такой старательностью собираемый все эти годы, рушится всего за один вечер. Осыпается пеплом, не давая ни единой возможности восстановить себя, и причина тому одна — он абсолютно неверен. Каждая деталь в нём — ложь или полуправда, которые Ганьюй самозабвенно принимала за истину в последней инстанции.       “Заставляла себя принимать,” — поправляет она.       Страх перед собственными чувствами затмевал взор так долго, что она успела позабыть о нём, с упоением принимая все эти годы искажённое за должное.       — Тебе не следует выходить на работу в ближайшее время.       Тело прошибает негодованием.       — Почему?       Кэцин кусает губы, пальцами отбивая замысловатый ритм по бокам чашки. Взгляд её мечется от фарфорового чайничка на столешнице к тарелке с печеньем, к которому ни одна из них так за всё время и не притронулась. Интересно, а Кэцин сама их готовила?..       — Это из-за вчерашнего дня, верно? — Предполагает Ганьюй. — Но сейчас всё нормально. Я хорошо себя чувствую и вполне могу продолжать-       — Нет. Терять сознание от усталости — это ненормально. — Голос Кэцин звучит надрывно, когда та наконец вскидывает голову, прожигая взглядом. — Позволять себе делать перерывы, чтобы подобного не происходило, — вот это нормально.       Ганьюй замирает в нерешительности, кажется, впервые в жизни не зная, как реагировать. Кэцин отворачивается, и чёлка спадает ей на глаза. На краткий миг повисает молчание.       — Я переживала. — На грани слышимости, почти шёпотом. Не прислушивайся Ганьюй так тщательно — не расслышала бы. — Думала, что с ума сойду от волнения. А когда путешественница сегодня рассказала, что видела свет в твоём кабинете, то чуть не вспыхнула от злости прямо на месте.       Пальцы прошибает дрожь, и Ганьюй убирает чашку с чаем подальше — искушать судьбу не хочется.       Слова эхом разносятся по сознанию.       Переживала. Она переживала.       Диванчик натужно скрипит, когда Ганьюй подбирается ближе. Сомнения распускаются в сердце, препятствуя задуманному. Страх вновь даёт корни, опутывает руки, не даёт пошевелиться. И злость на собственную нерешительность вспыхивает с небывалой силой.       Вставать на одни и те же грабли Ганьюй не любит.       Она точно со стороны видит, как собственная ладонь опускается на чужое предплечье, как Кэцин вскидывает голову, впиваясь в нее полным негодования взглядом, как расстояние между ними сокращается до минимального.       Завтра она точно будет проклинать себя за этот мимолётный порыв, а пока…       Объятия выходят неловкими, резкими. Ганьюй ждёт, когда её оттолкнут, отчитают за нарушение личных границ — слишком близко, слишком дерзко для тех отношений, что между ними сейчас, — но Кэцин молчит. Её дыхание воском струится по шее, пока ладони цепляются за чужую спину, точно за соломинку.       — Прости. У меня не было права на столь бурную реакцию. Бестактно с моей стороны.       — Кэцин, — имя соскальзывает с языка легко. Даже слишком. И Ганьюй поражается самой себе. — Я и представить не могла, что мои действия повлекут за собой столько проблем. Мне очень жаль.       Тяжёлый вздох опаляет ухо, и Ганьюй непроизвольно ёжится.       — Думаю, нам обеим не помешает небольшой отпуск.       Улыбка расцветает на губах, а на душе теплеет, когда идея, точно спичка, вспыхивает в сознании. Ганьюй не знает, откуда в ней столько храбрости в этот вечер: годы ли молчания дают о себе знать или же виной всему сумбурность и внезапность происходящего — сложно понять. Однако слова с дикой яростью рвутся наружу.       — Мы могли бы провести его вместе, — скулы заливаются румянцем, а сердце бьётся часто-часто, но Ганьюй понимает: отступать уже поздно. — Сегодняшний вечер был замечательным. Не помню, когда в последний раз так наслаждалась чьим-либо обществом. Однако, если ты не хочешь, я пойму.       И Ганьюй не кривит душой. Она и правда поймёт, если ответом послужит отказ. Поймёт и примет. Разум давно наловчился склонять все душевные протесты к покорному молчанию.       Тишина звенит, пробивает барабанные перепонки, забираясь в голову и едко насмехаясь.       Отвергнет-отвергнет-отвергнет.       — Слишком заманчивое предложение, чтобы отказываться от него.       Если происходящее вокруг — сон, то Ганьюй желает остаться в нём навсегда.