On the heels

      

. . .

      — Счастливо полетать, крошка. Хёнджину требуется всё его самообладание, чтобы выдержать очередной поток хохота и «пожелание» брошенное низким голосом, от которого мурашки по коже. Не то от злости, не то от того, о чём думать страшно. Он едва только в зал успел зайти, но настроение уже оказалось не для танцев. И как он только забыл про то, что сегодня репетиция хип-хоп команды?.. Его плечо намеренно лишь слегка задевают, тихонько усмехаясь, и этого Хёнджин уже не может стерпеть, резко оборачиваясь и впиваясь пальцами в ручку своей сумки так сильно, что, кажется, слышит треск. Суставов. Ниток. Нервов.       — Поищи крошку у себя в штанах, Чон, — цедит он сквозь зубы. Глупый. Цепляет наживку так быстро, что названный даже удивляется, приподнимая брови на мгновение. Слышится свист покидающей зал его команды танцоров. Хёнджин уже даже жалеет о сказанном, когда к нему медленно разворачиваются с довольной ухмылкой.       — Знаешь, оставлю эту честь для тебя, — всё также негромко говорит Чон. Хёнджин ненавидит его этот низкий голос. Такое победное выражение лица. Руки чёртовы татуированные от пальцев до самых плеч, выставленные напоказ в открытой майке. Так сильно…       — Откажусь.       — Я умею ждать. Крошка. Бросая последнее с ещё более яркой усмешкой, Чон пятится к выходу и подмигивает прежде, чем захлопнуть дверь и обрезать нить, которой сцепились их взгляды. Хёнджин буквально выдыхает весь воздух, склоняясь пополам так, будто его ударили под дых. Упирается ладонями в колени, позволяя тяжёлой сумке скользнуть с плеча и гулко удариться о деревянный пол. Он бы и сам упал, но это у него сегодня ещё впереди. Гордость вот его почему-то каждый раз при виде засранца из хип-хоп команды не просто падает, а растекается по паркету. Хёнджин собирает её из последних сил. Скоро не останется совсем. Переведя дух, он падает задницей прямо на пол, дёргая молнию сумки и доставая вещи, решая переодеться прямо в зале. Было же время, когда он относился к Чону нейтрально. Даже здороваться мог, приходя вечерами в зал. Даже по имени называл. Только вот с тех пор, как Чонгук (Хёнджин вздыхает, нехотя произнося это даже в своих мыслях) увидел однажды, какими танцами занимается Хёнджин — нейтральность испарилась, словно и не было. Стягивая через голову толстовку, Хёнджин вытягивает из бархатного мешочка тонкие цепочки, осторожно закрепляя их от шеи по голому торсу и защёлкивая на пояснице. Набрасывает на плечи широкую белую рубашку, скрывая большую часть обнажённой кожи, но не застёгивая верхних три пуговицы. Его выступление с новым номером в клубе уже через пару дней. И ему бы лучше проверить, как сидит «костюм», всё ли отточено, не нужно ли где-то изменить связки. А он только и думает, что о хореографе и бесячем прозвище, которым его окрестил Чон однажды. Хёнджин даже думать не хочет, как это пришло в извращённую голову. Он хочет лишь, чтобы его оставили в покое. Вздыхая и поправляя чёрные, сделанные под кожу, леггинсы на длинных ногах, Хёнджин придирчиво осматривает материал, задумываясь о том, чтобы заменить ровную скучную ткань на что-то более интересное. Он вздрагивает, когда неожиданно на коленях, вместо своих рук, видит татуированные пальцы. Дожили. Встряхивая головой, Хёнджин отворачивается к сумке, хмурясь собственным мыслям. Не хватало ещё позволить чужим извращениям захватить и его голову тоже. Хватало и того, что от взглядов и низкого голоса дрожало всё внутри. От ненависти. Точно-точно. Тонкие шнурки врезаются в ладони, когда Хёнджин затягивает шнуровку на голени, подтягивая выше и удостоверяясь, что ботинки сидят плотно, как продолжение его ноги. Он упирается шпилькой в паркет и крутит стопой, проверяя удобство, и вновь вздрагивает, потому что перед глазами совершенно чётко застывает картинка того, как мыс ботинка упирается в широкую грудь Чонгука, не скрытую одеждой…       — Да что за… Легонько хлопая себя по щекам, Хёнджин поднимается и подхватывает сумку, чтобы отбросить её к зеркалам, но достать перед этим мобильный и последний главный аксессуар. Из внутреннего кармашка в его пальцах оказывается небольшая, ровно смотанная белая лента. Цокот каблуков по паркету волнами набрасывает на Хёнджина спокойствие, пока он идёт к зеркалам, осматривая себя с ног до головы. Не идеально, но неплохо, придирчиво оценивает он новый образ. Ничего вычурного, но кожаные леггинсы под рубашкой…он немного недовольно хмурится, собирая тёмные локоны в свободный хвост, и обматывает их лентой, закрепляя её так, чтобы она смогла продержаться весь танец, но легко снялась в нужный момент. С низом этого «костюма» он обязательно ещё что-нибудь придумает, но не сегодня.

[Sam Tinnesz — Play with Fire (feat. Yacht Money)]

Сегодня он, наслаждаясь успокаивающим цокотом, уходит к ещё одной неприметной двери в конце зала, зная, что она не закрыта, и пропадает там, словно в своей собственной Нарнии. Скользит пальцами по выключателю, оставляя освещение в зале приглушённым, неспешно приближается к колонкам, чтобы подключить свой мобильный с нужной музыкой, и останавливается в самом центре возле одного из пилонов, лишь немного покачивая бёдрами в такт музыки. Разогреться он успел на беговой дорожке вместе с Феликсом за полчаса до того, как приехал в студию, но всё же не мешало ещё немного потянуться и привыкнуть к тому, как плотная ткань облегает бёдра. Проверить, не впиваются ли куда-нибудь внезапно обнаруженные швы. Не треснет ли в неподходящий момент рубашка, если потянуться. Хёнджин удовлетворённо мурчит, потягиваясь руками и корпусом в стороны. Цепочки на теле совсем неслышно звенят, сталкиваясь друг с другом, бит музыки приятно взрывается в зеркальных стенах, пронизывая всё его тело, Он почти даже забывает о неприятном столкновении перед началом тренировки… И цокает языком, открывая глаза и недовольно уставляясь на своё отражение.       — Почему тебя это так волнует… — шепчет он сам себе. Ответов на вопросы у Хёнджина нет. А вопросов этих с каждой такой их встречей всё больше. Сначала он думал, что Чон просто насмехается над ним. Мол, как так? Мальчишка, высокий и крепкий, а выбрал пол дэнс, вместо того же хип-хопа, который Чон преподавал. Но никаких скабрёзных и совсем уж низких шуточек в свою сторону Хёнджин не получал. Всё только полунамёки, противное прозвище да пожелания, то полетать, как сегодня, то быть осторожным, чтобы голова не закружилась. Поджимая губы, он поднимает руки и лишь слегка сцепляет запястья за пилоном, прогибаясь в спине, всё ещё упираясь задумчивым взглядом в светлый паркет. Потом, Хёнджину ненадолго показалось, что Чон и вовсе его осуждает. Особенно, когда в один из вечеров пара тёмно-карих глаз до неприличного хмуро рассматривала крылья из чёрных перьев, что Хёнджин доставал из сумки. Тогда Чон сказал, что забыл наушники и потому вернулся в зал, и всё бы ничего. Если бы Хёнджин не задумался о том, что наушники в танцзале никому к чертям собачьим не нужны. Выгнал он Чонгука тогда, едва ли не погоняя собственной водолазкой, что как раз держал в руках. Вслушиваясь сквозь жужжащие, словно рой пчёл над тягучим мёдом, мысли, Хёнджин улавливает момент песни и бросает корпус в сторону, ломаясь, словно марионетка. Сгибает руки в локтях, «повисая» на невидимых нитях. Голову клонит, отчего хвостик, украшенный лентой, приходит в движение, скользя по высокому вороту рубашки и бледной коже шеи. В последние несколько недель, Хёнджину начинает казаться, что Чон его банально хочет. Да, возможно это звучит слишком самоуверенно, но, хоть он и не был отличен поведением вертихвостки, стеснительным и уж тем более забитым Хёнджина назвать было нельзя. В конце концов, вряд ли ты станешь работать в клубе, танцуя на людях в странноватых откровенных костюмах, будучи крайне зажатым. Хёнджин знал себе цену, адекватно понимал и принимал свою красоту. Хотя ценил в себе больше всего умение танцевать. Потому, вариант с тем, что у Чона просто зудела его собственная крошка при виде такого Хёнджина — был наименее желателен, но…возможен. И даже оправдан. Цепляясь пальцами за пилон, Хёнджин отрывает ноги от паркета, вытягивая их. Он мягко прокручивается на первом круге, чтобы затем, во вращении, медленно поднять одну ногу за другой и с тихим цокотом опуститься на пол, отшатываясь от пилона и подаваясь грудью вперёд, будто кто-то притянул его за спрятанные под рубашкой цепи. Возможно, где-то очень-очень глубоко под тонким серебром, бледной кожей и бегущей по венам обжигающей кровью, Хёнджину хотелось бы, чтобы третий вариант оказался единственно верным. Не то, чтобы нахал Чон ему действительно нравился, но объективно — миловидное лицо с цепким взглядом, липнущая к коже полуухмылка, широкие плечи и крепкие татуированные до кончиков длинных пальцев руки. Неизменный короткий хвост из каштановых кудрей на макушке. Да, возможно, как человек (которого Хёнджин и не очень-то знал) Чонгук ему не нравился. Но, как мужчина… Плавно опускаясь на корточки и удерживаясь на одних лишь мысах ботинок, Хёнджин в нужный момент трека упирается спиной в пилон и, обхватывая его пальцами вскинутых вверх рук, отталкивается от паркета, поднимая ноги и разводя их в стороны, повисая вниз головой. …да, Чонгук был привлекателен. Чертовски. Когда произносил нарочито низко и рокочуще омерзительно сладкое «крошка», когда осматривал чужое тело так, будто на нём вовсе не было одежды, когда нарочно, но якобы случайно, задевал, то касаясь кончиками пальцев поясницы, то, как сегодня, поддевая плечом плечо. Осторожно и невесомо. Словно боялся, что кто-то из них обязательно сорвётся от полноценного прикосновения. И случится что-то непоправимое. Сначала, Хёнджин думал, что он в один прекрасный день разобьёт Чону нос. Сейчас, Хёнджин думает, что только если своим собственным от слишком уж порывистого поцелуя.       — Чёрт! Рушась с пилона на ровный шпагат и всё ещё держась побелевшими пальцами за пилон, он вскидывает голову и упирается в свой помутневший взгляд под растрёпанной волнистой чёлкой, выбившейся из слабого хвостика. Небрежно и притягательно — как нужно. Излишне сексуально для мыслей в его голове, в которой тёмные волосы вперемешку меж их пальцев под мокрыми звуками. Хёнджин откидывается на спину и перебрасывает правую ногу через пилон, чтобы перевернуться на живот и подняться затем рывком на четвереньки под слишком чувственный момент в песне, сменяющийся женским вокалом. Он прогибается, запрокидывая голову, с такой отдачей, что на секунду под закрытыми веками вспыхивает смертоносное пламя. Но оно быстро рассеивается, стоит Хёнджину приоткрыть глаза и взглянуть теперь в другое зеркало. За исчезающими золотыми языками, за собой, стоящим в столь откровенной позе, Хёнджин отчётливо видит покрытый татуировками торс и руки, тянущиеся к краю его рубашки. Он резко отрывает ладони от пола, ведя ими вверх по бёдрам и усаживаясь на колени. Да, возможно, его до ужаса раздражают все эти фразочки, что Чон бросает ему, как перчатки под ноги. Хёнджин каждый раз подбирает их и отвечает что-то острое и нелепое в ответ, стараясь задеть. Но каждый раз лишь по касательной. Он не раз задумывался о том, что острее слов могла бы стать шпилька на чужих кроссовках, но позволять Чону видеть себя в костюме или при переодевании ещё раз — Хёнджин не мог. Потому что… Не хотел. Не хотел сорваться первым. Да, возможно, ему до тошноты не нравилось это «крошка», сказанное при всех и вызывающее этот нелепый противный гогот. И жутко хотелось Чона после этих слов заткнуть. Да поглубже. Но каждый раз Хёнджин оставался ни с чем, потому что последнее слово всегда оставалось не за ним. Каждый раз — способы заткнуть чужой ухмыляющийся рот были один хуже опаснее другого. Он уже не раз задумывался о том, чтобы даже сменить студию, но останавливался на том, что под рёбрами болезненно тянуло от мысли, что больше не увидит нечитаемого взгляда тёмно-карих глаз и не столкнётся в дверях или посреди зала с их обладателем. Пожалуй, настало время признать поражение. Хотя бы перед самим собой. Поддевая пальцами предпоследнюю оставшуюся в петле пуговицу, Хёнджин не отводит взгляд от своего отражения, в котором кожа его живота уже была открыта, как и грудь, сверкающая теперь в неярком свете серебром цепочек. Вместо поражения, Хёнджин признаётся себе в том, что просто напросто боится того, к чему все эти игры могут привести. И чего могут его лишить. Играясь, так опасно, друг с другом словами и взглядами, было легко прервать это всё в любой момент. Но что, если они зашли бы чуть дальше, чуть глубже, совсем под кожу и рёбра, на опасном расстоянии от жизненно важного органа. Хёнджин боялся до чёртиков не того, что Чонгук его не хочет. Хёнджин боялся того, что Чонгук как раз таки хочет его. Но и только. Это было бы оправдано. Но это было до горечи во рту неприятно. Сжимая пальцами собственную шею, Хёнджин трясёт головой, лишь изображая, что воздуха ему не хватает и он пытается вырваться. Но где-то внутри действительно задыхаясь. От страха и безудержного желания, вспыхивающих в нём каждый раз, когда он до покалывающей кожи ощущает на себе усмешку раньше, чем слышит её. Руки его снова находят своё место на пилоне, когда он поднимается с колен на мысы ботинок, а после и выпрямляется, откидывая голову назад и встряхивая ей в последний раз так, чтобы лента точно сорвалась с них. Тёмные локоны распадаются по белоснежному вороту рубашки, держащейся лишь засчёт одной пуговицы и острых плеч. Вновь подтягиваясь на руках, Хёнджин обвивает правой ногой пилон, вытягивая левую, и медленно крутится, плавно завершая номер. Из-за растрёпанных, как и волосы его сейчас, мыслей, он испортил себе начало тренировки, лишь машинально выполняя заученные действия. Радовало то, что студия его ещё, как минимум, на пару часов до закрытия, а там, глядишь, можно будет уговорить охрану оставить его ещё на пару часов за скромную мелочь. Нужно лишь перевести дух, выбросить поганца из головы (хотя бы на этот вечер), намазать всё-таки руки магнезией и… С тихим стуком опуская ноги на пол, Хёнджин останавливается и отклоняется, прогибаясь в спине и отводя одну из рук назад. Цепочки, надёжно закреплённые на пояснице, лишь звякают негромко друг о друга, переплетаясь на открытой груди и возле ключиц. Хёнджин отмечает это, ставя мысленно галочку, и открывает глаза, давясь вдохом.

[SKZ — Red lights]

Три чётких хлопка разносятся по залу, оказываясь громче, чем вновь начавшийся трек, рвущийся из колонок.       — Какого хрена ты тут делаешь? Получается как-то хрипло, потому что горло Хёнджина перехватило. Не то от танца, не то от Чона, стоящего в дверях всё ещё в спортивных штанах и майке, прикрытой распахнутым бомбером. Стоящего там неизвестно сколько.       — Забыл…       — Чушь, — наставляет палец Хёнджин, делая шаг вперёд, но тут же останавливаясь. Почему-то сейчас — цокот каблуков вместо того, чтобы успокаивать, лишь бросил к его щекам кровь, окрашивая их в розовый. Звук показался совсем неуместным и опасным.       — Вовсе нет. Губы Чона вновь растягиваются в усмешке. Только сейчас Хёнджин замечает, что уголки её вовсе не острые. Он не режется о неё, пока Чонгук движется к нему бесшумно, словно хищник к добыче. Но он режется…чувствует, как его взрезает всего снизу вверх взгляд потемневших, почти чёрных глаз, пока Чон опускается и подбирает что-то с пола. Выпрямляясь, он оказывается на расстоянии протянутой руки. На пальцах которой болтается белоснежная лента, ещё недавно закреплённая в волосах Хёнджина.       — Я действительно кое-что забыл, — усмешка плавно превращается в ядовитую улыбку. Но есть ведь яды, которыми лечат? Защитный инстинкт и привычные рефлексы заставляют Хёнджина против воли вздёрнуть подбородок. Не теряться в сгустившихся и огненных мыслях, нагревшихся докрасна от чужого присутствия. Не замечать, что кожа его, открытая в широкой рубашке, вот-вот задымит от бурлящей под ней в венах крови. Он смотрит на свою ленту, так опасно висящую на кончиках татуированных пальцев. И это как тянуться к открытой пасти тигра. Хочется, чтобы проверить — не захлопнется ли. Хочется, потому, что тебе сказали, что он сытый и не тронет. Хочется, потому что захлопнуться всё-таки может и это, вместе с тем, что смертельно, до головокружения любопытно. В висках так стучит, что Хёнджин даже не слышит музыки. И всё же тянется вперёд, уже ожидая, что его за эту самую ленту, стоит лишь ему за неё взяться, — привлекут ближе. Ему страшно. Но ему хочется. Клыки у тигра сверкают привлекательно бритвенной остротой. Но, может, лишь на вид это так опасно? Вместо того, что успел надумать себе Хёнджин, в него вновь летит короткий смешок, а руку отводят в сторону, сокращая расстояние одним единственным шагом. Машинально опуская голову и ловя чужое дыхание теперь на свои скулы, Хёнджин засматривается на то, как очаровательно нелепо и одновременно горячо смотрятся массивные чёрные найки и его танцевальные ботинки, столкнувшиеся сейчас носами. Он замирает, когда Чон поднимает свои руки, и совсем теряется в собственных чувствах и мыслях, не понимая, к чему всё идёт. Хотят ли его внезапно обнять? Схватить? А может просто свернуть тут по-тихому шею? Может всё-таки все эти бредни с тем, что Чон его хочет — Хёнджин себе сам просто придумал от страха?.. Глаза его крепко жмурятся от пугающе будоражащего прикосновения к волосам длинных пальцев. Чонгук медленно пропускает сквозь них слегка влажные у корней локоны. Подбирает их в подобие невысокого хвоста, почти такого же, что делал себе Хёнджин сам, как только пришёл. По шее снова и снова бегут мурашки. От губ, выдыхающих тёплый воздух на краснеющую кожу щёк и скул, от рук, бережно связывающих тёмные волосы лентой, от тела, стоящего в считанных сантиметрах, которые Хёнджин может нарушить вмиг. Но он стоит, недвижимо, и ждёт, пока Чон закончит то, что зачем-то решил сделать.       — Я вернулся, потому что вовремя вспомнил, — раздаётся над ухом вновь. А после, жар прикосновений пропадает, потому что Чонгук отодвигается, чтобы заглянуть в испуганно распахнутые глаза. — Что забыл дать тебе свой номер. Что?       — Что? — оторопело шепчет Хёнджин.       — Или спросить твой.       — Зачем? Хёнджин впервые за всё время, что они друг друга знают, слышит, как Чонгук смеётся. Почти беззвучно и немного пугающе. Но притягательно. Если смех, конечно, может таковым быть…       — Как же ты иначе найдёшь мою крошку, если мы будем пересекаться только в студии? И вот оно, конечно.       — Пошёл ты. Хёнджин отмирает, закатывая глаза и совсем бездумно ударяя Чонгука по груди ладонью. Думая о том, что это лишнее уже тогда, когда руку его перехватывают и оставляют на месте, заставляя ощущать мягкость чужой кожи и глухие, ровные удары сердца под крепкими мышцами.       — Пошёл бы, — кивает Чон, чуть сужая глаза и словно всматриваясь в правду, скрытую за сияющей радужкой других. — Одному не хочется.       — Так найди себе компанию, — бормочет Хёнджн, предпринимая слабую попытку вырвать руку. Ожидаемо претерпевая поражение и, на зло (конечно же) впиваясь подушечками пальцев в грудную клетку Чонгука. Нелепо ими царапаясь, как заигрывающая кошка, не выпустившая когтей, но замахнувшаяся для обманчивого удара.       — Нашёл уже. Сходишь со мной куда-нибудь, крошка?       — Я не пью. Чонгук хмыкает. Замечая тоже, что прозвище Хёнджин впервые оставляет без едкого комментария.       — Я знаю.       — Тогда зачем приглашаешь? — Хёнджин теперь тоже щурится, только не потому, что что-то в глазах Чона высматривает. Он вообще ничерта перед собой не видит. Ему от странности ситуации, кажется, сознание увело.       — Я приглашаю тебя провести время вместе. Это не обязательно предполагает выпивку.       — Только потому, что я кажусь тебе доступным из-за того, чем занимаюсь? Жалеть о действиях и словах, сказанных раньше, чем их обдумывает мозг — вот настоящий талант Хёнджина. Совсем не танцы…       — А ты доступный из-за того, чем занимаешься? — приподнимает брови Чонгук, отпуская теперь руку Хёнджина. Отпуская. Но не опуская её и не убирая от себя совсем. Хёнджин решает оставить её возле сбившегося с ритма сердца.       — А ты разве не так думаешь? — уже тише спрашивает он, почти сливаясь голосом с музыкой, всё ещё кружащей вокруг них громким, но неразличимым звуком.       — Только из желания твоей доступности для меня. Если позволишь.       — А если нет?       — Ну, тогда придётся потратить ночь-другую, чтобы придумать ещё несколько цепляющих тебя прозвищ и пару недель, чтобы всё-таки получить от тебя согласие.       — Думаешь, хватит пары недель?       — А ты сломаешься раньше? Уже выученная наизусть усмешка окрашивает губы Чонгука. Хёнджин в его присутствии впервые улыбается. Смущённо. И опускает голову, пряча взгляд в ровных разводах бежевого паркета.       — Одно свидание?       — Предпочитаю назвать это приятным вечером, — чуть морщится Чон. Сердце Хёнджина останавливается. — Но, если тебе понравится и ты захочешь ещё — всё последующее будет уже свиданиями. И запускается вновь с утроенной силой, словно запущенное бесцеремонными и ледяными дефибрилляторами.       — Я подумаю? — качает он головой, глядя на Чона из-под опущенных ресниц. Пальцы его скользят вниз по горячей груди, не нарочно подцепляя широкий ворот чёрной майки.       — Я подожду, — кивает Чонгук, отступая назад. — Ты ведь через пару часов закончишь? Студия закрывается… Хёнджин вдруг разражается смехом. Жмуря глаза, прикрывая ладонью рот. Смеётся неверяще, вызывая очередную неожиданно мягкую улыбку.       — Не сегодня, — взмахивает он рукой.       — Помучать меня решил? — щурится Чон, останавливаясь в дверях.       — Через пару дней у меня выступление. Приходи в клуб. Даже на таком расстоянии, Хёнджин видит, как во тьме чужих глаз вспыхивает то же пламя, которое он сам видел в отражении.       — Во сколько?       — Третий после открытия. Но можешь прийти пораньше, — ведёт плечом Хёнджин. На этот раз, наконец-то, усмехается он. — У нас все мальчики симпатичные.       — Я заберу тебя после выступления, — ни разу не вопрос.       — Если сможешь преодолеть очередь, — ни разу не игра.       — Скажу, что у меня вип, — Чонгук напоследок облизывает его тело открытым взглядом, салютуя после. — Счастливо полетать, крошка. Хёнджин летает ещё два часа после официального закрытия студии. Окрылённый. И бесстрашный.