Тук-тук

Френсису никогда не удавалось улучить тот момент, когда его жена просыпалась и уходила на кухню. Нужно ли ему было в аэропорт к четырем утра или же он решал поваляться в выходной до полудня, Ады так или иначе уже не было рядом. На подушке еще оставалась чуть теплая выемка, а с кухни тянуло запахом кофе. Где-то там, в глубине квартиры, его жена ходила в одних носочках, развешивала постиранное белье или гладила высохшее. Заходить обратно в спальню она боялась - Френсис с утра хотел всунуть ей больше, чем умыться. Сегодня Ада все-таки зашла. Положила чистые брюки и рубашку, тронула мужа за плечо - и тут же бесследно исчезла под одеялом, не успев даже пискнуть. Френсис взгромоздился на нее, втрое больше худого тельца, и начал тыкаться в низ живота Ады каменным стояком. Она молчала и не реагировала, думая о том, что не почистила зубы после утреннего кофе. Когда Френсис присосался к ее губам, выяснилось, что и он не почистил - после вечернего пива. Наконец он додрыгался и скатился с нее. Ада так и осталась лежать, ожидая, когда же снова почувствует свои ноги, и думала. О многом думала. О том, что Френсис будет кричать, если остынет каша. О том, что у него давно не было отпуска, и поэтому ей жить как-никак легче. И еще о том, что сегодня у них была годовщина. Десять лет. В первые годы она еще не чувствовала себя подстилкой. Иногда кричала, бывало, что плакала, бывало, что пыталась отказаться. Пережаривала стейк, выключала футбол, не приносила газету с порога, заваривала, а не варила кофе. За все это Ада расплачивалась. За все это Френсис ее бил. А еще он бил ее за худобу. Метил увесистым кулаком в ребра, в тазовые кости, крича, что не хочет трахать кости, хотя почему-то упорно продолжал хотеть по утрам и перед сном каждый божий день. В последние годы Френсис не кричал, а Ада не плакала. Она стала идеальной безотказной служанкой, которой просто хотелось жить. Аде даже не было больно. Ей было никак. Френсис пошел отливать и умываться. Его жена лежала и слушала, как он выжимает из пениса последнюю капельку мочи, зевает, кряхтит, плеснув в лицо холодной водой, растирает мощные руки полотенцем. Как он чавкает на кухне, пожирая кашу и яичницу, как шуршит газетой, попивая кофе. Десять лет одного и того же. Десять плоских стереотипных лет бессюжетного сериала без надежды на новый сезон в этом году. Ада вспомнила юность - неужели она уже так стара, что говорит о юности?.. Вспомнила, как Френсис увязывался за ней до самого дома, ночевал на скамейке, а утром преследовал снова. Как затянул однажды в бар, обнимая ее за талию и положив лапу сзади на юбку, и всем заявил, что эта крошка теперь его, а через месяц Ада проснулась и обнаружила на постели свадебное платье. Вспомнила и саму свадьбу. Френсис тогда напился, как черт, перепутал Аду с официанткой и уволок ее в койку. А утром, узнав, что Ада пила вечером тоже, так заехал ей по уху, что молодая жена пролежала целый день без сознания. Реши она уйти, Френсис убил бы ее. Никаких преувеличений. Бил бы, пока не затихнет пульс. Но Ада оставалась с ним не потому, что боялась побоев, преследований, угроз и прочего. Как бы хреново они ни смотрелись со стороны, заботливой и мягкой была не только Ада. Как в сале попадаются полоски мяса, так в сердце Френсиса еще были какие-то остатки тепла. Если ночью было холодно, он обнимал Аду, не просыпаясь, и никогда не тянул на себя одеяло. Он не умел утешать - но почему-то его рука, обнимающая за плечи, помогала больше, чем шаблонное нытье подруг, когда у Ады случался выкидыш. Их у нее было много - Френсис хотел детей, она не могла ему их дать. Найти другую девушку в жены ему просто не приходило в голову. Это тоже что-то да значило. Но в остальном... ох, в остальном он был ужасен. Мужик, которого рисуют на карикатурах феминистки, орущий, что "Америка выебет всех, как только подвалит побольше ракет" и швыряющий через всю комнату бутылку с пивом, если Аде случится купить светлое, а не темное. Она не знала, любит ли его, не знала, любит ли ее Френсис или просто привык, а она себя тешит тупыми женскими преувеличениями. Ада тяжело вздохнула и попыталась сдвинуть ноги. В коридоре Френсис проверил, на месте ли четвертаки в кармане пиджака. Ада все еще лежала с раскинутыми в стороны ногами, не думая даже прикрыться. Френсис посмотрел на часы, разулся, чувствуя, как в груди закипает злость. Он опаздывал на работу. Френсис прошел в спальню. Ада безразлично следила за ним взглядом, не поворачивая головы. Он сел рядом. - Долго тут яму вылеживать будешь? Она не ответила и зажмурилась. Ресницы намокли, пальцы смяли простыню. Френсис ждал. Он не собирался уходить, пока Ада не поест - с нее станется и вовсе забыть об этом. Пару раз она падала на улице в голодные обмороки, и соседи начинали шушукаться. Он не любил слухов. Он следил, чтобы она ела. Наконец Ада подала голос: - Френс... - Ну? - Френсис... Френс... Ада заплакала. Слезы мешали ей говорить. - Френс... - Ну чего? - Я ног... Ног не чувствую, Френс... Он только хмыкнул и усмехнулся: - Ну как всегда, блин... Она замотала головой и вдруг зарыдала. Во весь голос, с надрывом, широко раскрывая рот. Френсис так давно не слышал ее рыданий, что забыл даже дать пощечину. Тогда Ада начала кричать. - Не как всегда, Френсис, не как всегда! Я не просто ног не чувствую, Я ТАЗА НЕ ЧУВСТВУЮ, Я НЕ МОГУ ШЕВЕЛЬНУТЬСЯ, МНЕ ДАЖЕ НЕ БОЛЬНО! Френсис схватил со стула ремень и с размаху стеганул Аду по бедрам. Ноль реакции, никакой паузы в истерике. Тогда он понял. Он видел такое в детстве, но думал, что бабушку скрючило от возраста. Аде было тридцать. О возрасте здесь речь просто не шла. Ада перестала плакать и теперь тихонько хныкала. Френсис куда-то ушел и запер ее в спальне. Конечно же, ему было наплевать. Теперь она поняла, как ненавидела его. Десять лет калечил и наконец довел до ручки - и пошел. Наверняка блядует в баре, клеится к молодым зажатым девочкам, а ее вышвырнет, когда придет. Ада представила это и еле слышно завыла. Кому она нужна вот такая? Кому она вообще нужна? Десять поганых лет в замужестве сломали ее, исчеркав губы тонкими морщинами и высушив все, кроме костей и молочных желез. Ада уткнулась в подушку Френсиса, полной грудью вдыхая запах мужа и всаживая в подушку кулачок. Она представляла, как оправляется от болезни, начинает есть много мяса и мутузит Френсиса, а он плачет и шепчет ей разбитыми губами, что безумно любит и никогда, никогда больше не бросит. Френсис вернулся домой, когда Ада уже выдохлась и теперь вяло бодала подушку, что-то бормоча. Она слышала, как он возится на кухне. Потянуло горелым. Вскоре Френсис отпер спальню и присел на кровать, ставя рядом тарелку и устраивая Аду у себя на руках, как маленькую. Она протянула злобное "у-у-у" и ткнула его кулаком в щеку. Он не отреагировал. Ему тоже было над чем подумать. Сейчас он ходил звонить в контору и брать выходной в счет отпуска. А потом готовил Аде кашу. Френсис никогда раньше не готовил, и каша сгорела. Пришлось намешать туда джема, чтобы не так сильно пахло скаутским костром. Он поднес ложку к губам жены, и Ада опустила глаза, ожидая увидеть яд или гвозди. В ложке в лужице джема дрейфовала обугленная овсянка. Ногам не было ни тепло, ни холодно. Ногам было никак. А Аде было очень тепло, так, как никогда на свете, и плечом она прижималась к груди Френсиса, чувствуя биение его сердца. Тук-тук, тук-тук, быстрее, чем обычно. Он волновался. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Одной рукой обнимает, во второй - ложка. Ада слизнула джем и заплакала снова, утыкаясь лбом в плечо мужа, а Френсис поцеловал ее над ухом, не говоря ни слова.