Отпускай, простив, но не простившись

×××

Кайа скептически разглядывает своё отражение в небольшом зеркальце, милосердно предложенном ему Розарией. — Думаешь, именно так должен выглядеть служитель церкви? — Думаю, тебе стоит заткнуться и впустить Господа в свою душу, Альберих. Кайа хмыкает. Монахиня всегда была достаточно остра на язык, чтобы осадить любого, кто посмеет ей дерзить. Ему ли об этом не знать. — В таком случае, дражайшая Сестра Розария, изволю откланяться. Видите ли, за меня вашу работу никто не сделает. И прежде, чем девушка успела ему что-то ответить, Альберих выскользнул из подсобки, плотно закрывая за собою дверь. Так уж вышло, что в прошлую пятницу, Кэйа, по глупости своей, решил сыграть с Розарией в карты. И, вполне ожидаемо, проиграл. Мало того, что за всю их выпивку, а её в тот вечер было выпито не мало, Кэйе пришлось расплатиться самолично; дак ещё и по пьяни, он обязался выполнить одно желание хитрой монахини. И теперь Альберих, в свой законный выходной, вынужден вместо Розарии слушать вечерние исповеди церковных прихожан.

×××

Тот пошёл туда, а эта сделала то. Те с кем-то спали, другие где-то спились. Все они звучат одинаково уставшими голосами и Кэйа, по сути, плевать хотел на все эти мелкие грешки, которые ему, из раза в раз, приходилось отпускать, привычной уже фразой: — Да простит вас Господь, и да благословит он все ваши деяния. Да наставит вас на пусть светлый и да вытащит потоком свободного ветра из непроглядной тьмы грехов ваших посмертных. Аминь. Однако, уже ближе к вечеру, среди фонового шума сотен голосов раздаётся тот самый, до боли знакомый. На секунду в груди Кэйи замирает сердце. Он ни коим образом не видит прихожанина: служитель церкви всегда отгорожен от человека, что пришёл на исповедь — таковы законы. Но этот голос… Его Альберих узнает из тысячи. Оказывается, Дилюк Рагнвиндр тоже иногда захаживает в собор, грехи отпустить. — Что же вас тревожит, молодой господин? Грехов каких нажили, али просто благословенья Божьего хотите? — Хрипит не своим голосом, максимально стараясь скрыть свою личину под маской «новичка-священнослужителя». — Грешен я, святой отец. В голосе отчётливо слышны нотки алкогольного забвения. — Я здесь, для того, чтобы вас выслушать. А там уж, Бог вам судья. И Кэйа — голову на плаху — впитает, аки губка, каждое сказанное им слово. Потому что ему не плевать, вопреки годами выстраеваемому образу холодного и безчувственного капитана-интриганта. Ведь Дилюк — один из тех немногих личностей, действительно интересующих Альбериха. Кэйа слишком слаб, чтобы уже, наконец, его отпустить и слишком горд, чтобы поговорить с Рагнвиндром напрямую. И лучшего случая узнать, какие тайны гложат душу красноволосого, уже может и не представиться… — Я ненавижу людей. Разумеется, они в этом ни коим образом не виноваты. Они в спокойствии проживают свои краткие и яркие жизни — ничего сверхъестественного. Но я ненавижу людей. Всех абсолютно, за исключением одного. Безумно бесячего, надоедливого, эгоистичного, самовлюблённого и, мне кажется, совсем уж на голову больного, придурка. По пятницам, после работы, он упивается в Таверне, ведь просто обожает «Полуденную смерть». Готов её хоть бутылками хлестать. Сейчас он, наверное, тоже там. Да что уж, даю голову на отсечение, что он уже изрядно пьян, если и вовсе не в стельку, валяется где-то у барной стойки. Я на дух его не переношу, но не ненавижу. Не могу ненавидить. Этот человек принес мне много боли, утопил в безпроглядной тьме, и горем всё это окропил. Когда-то он был мне дорог и я искренне любил смотреть в его глаза. Сейчас в них лишь холод, пустота и пьяные блики, невыветрившегося спиртного. И я бы хотел с ним заговорить, но, боюсь, этот человек — полная мне противоположность. Он любит всех, меня же до дрожи ненавидит. Я ведь тоже, волей случая, причинил ему много боли и душевных терзаний. Жаль, уже не смогу ничего исправить. Сказать, что действительно люблю все его причуды и заскоки, его волосы, его глаза, его губы, да и, в принципе, всего этого парня целиком и полностью. Я сожалею обо всех грехах, что совершил и буду совершать впредь. И… — Краткая пауза. — Спасибо, что выслушали меня, грешника, временный заместитель Розарии — Святой отец Кэйа. Альберих не видит его, но точно знает: Дилюк сейчас хитро ухмыляется, прекрасно осознавая, что застал синеволосого врасплох. А потом в голове сходится пазл:

«Иногда Роза не ходит пить со мной в вечер пятницы, по причине её очереди, вести вечернюю службу. Дилюк то всегда отсутствует в эти же дни. Сука.

Так всё это время они были за одно! И мой «случайный» проигрыш в карты, был отнюдь не случайным…»

Сейчас Кэйа мечется между желанием придушить Розарию и крепко её обнять. К Дилюку он испытывал приблизительно тот же диапазон чувств, что правда, в него ещё бесцеремонно вклинилось желание поцеловать. И не один раз. И не в щёку.

«Он просто хотел поговорить.

Знал, что никак иначе, я его, в жизни, не выслушаю»

— Да простит вас Господь, и да благословит он все ваши деяния. Да наставит вас на пусть светлый и да вытащит потоком свободного ветра из непроглядной тьмы грехов ваших посмертных, Мастер Дилюк. Аминь. Кэйа слышит, как тот медленными шагами покидает храм и понимает: либо сейчас, либо уже никогда. И вихрем вылетает из тесной комнатушки исповедальни, несётся к нему и порывисто обнимает, вжимая в стену. Благо, никого в храме уже давным давно нет. — Я тоже люблю тебя, бесячий ты кусок самодовольства. Дилюк удивлённо выгибает бровь и хмыкает. — Это был комплимент, или… Он не успевает закончить — Кэйа затыкает его рот долгим и страстным поцелуем. А тем временем Сестра Розария пьёт одуванчиковое вино в Таверне, думая о том, как гениально провернула свой план по примирению этих двух влюбленных идиотов. И улыбается. Потому что сердцем чувствует:

«Всё прошло, как надо»