Тебе

***

— Вы знаете, что все мы с психологической травмой родом из детства?

Прошло три года. Даже больше. И я никак не могла собраться написать тебе пару строк. А в этот самый момент почему-то решила написать. После «На затравку. Моменты моей писательской жизни, после которых всё изменилось» от Чака Паланика захотелось Тебе сообщить много всего. По большей части из-за цитат «Не можешь решить проблему — раздуй её» и «Опиши миг, после которого всё изменилось». Надеюсь, метафоры не заденут. Знаешь, я читала и сразу же вспомнила про Тебя. Необычные у меня ассоциации, да. Наверное, надо было сделать это раньше. Написать Тебе. Было так страшно, что я не могла. Прости меня, пожалуйста. Ты же постоянно меня прощала. За все те грубые слова, выплески отрицательных эмоций, несдержанность, грубость, прямолинейность. За то, что я редко звонила, мало гостила, плохо помогала, далеко не всегда благодарила. Начинала спрашивать о здоровье только тогда, когда ты заболела Той-Болезнью-Которую-Больно-Произносить-И-Вспоминать. Извини. Прости. Пожалуйста. Вновь извини, снова съезжаю с темы. Сейчас у меня как тогда полно мыслей, которые всё никак не могут оформиться в короткие предложения. Постоянно соскакиваю не в те края. А сейчас что-то накопилось столько всего, что даже не знаю, с какого конца начать и… Стоит ли начинать? Я скучаю. Сильно. Нестерпимо хочется услышать Твой голос, за всё поблагодарить, послушать звонкий смех, попросить совета, поговорить, обнять, помочь. И произнести спасибо. То самое спасибо, которое я не успела тебе сказать. Спасибо, которого ты заслуживаешь больше всех на свете. Спасибо за Твою веру в меня, интерес к моим увлечениям, постоянную поддержку, любовь, заботу, уступки, домашний уют. Спасибо за всё, что Ты для меня сделала. Для меня это многое значит. Знаешь, я… храню те самые камушки, которые ты лет десять назад привезла с Чёрного моря, куда ездила с дедом и моей лёлей. Помню, как ты разрешила мне выбрать несколько штук, чтобы забрать себе. С тех пор, все четыре камня со мной. И маленький белый, как засохшая жвачка. И круглый жёлтого цвета, который ярко переливается на свету. И тёмный, ровный на ощупь (тот самый, на котором острым предметом я лет пять назад нарисовала сердце). И плоский, бугристый, зелёно-чёрно-коричнево-серый. Прикасаюсь к ним. Кажется, что в них сохранилась Твоя крошечная частичка. Кажется, что храня часть Тебя, ты чувствуешь, что Тебя помнят и любят. Глупо, да? Я часто просматриваю альбомы. Вспоминаю, когда, как и кто делал очередную фотографию с тобой. Смотрю на бесценные кадры: как ты улыбаешься или смеёшься, счастлива или грустна, задумчива или молчалива. Потому что я никогда этого больше не увижу. Тебе наверняка интересно, как там деда? Как твои четыре дочки (в числе которых моя мама)? Как ещё три твои внучки? А я не знаю, что тебе ответить, потому, что не хочу разочаровывать. Хочется делиться весёлым, но в голове как назло нет ни единой позитивной мысли. Мама на пять дней улетела в Москву, а меня оставила одну с сестрой. Да, днём приходит деда ***. Папа ночует дома и каждый день играет с нами то в «Дурака», то в новую игру «Мачи Коро» и «паровозики», которая пришла буквально вчера. Но я всё равно называю это «одна сижу с сестрой». Потому что стол протереть, воду вскипятить, посудомойку собрать-разобрать, пропылесосить, накормить, напоить, в нос закапать, многочисленные витаминки дать, зубы почистить, расчесать-заплести, разобраться с аллергией на шоколад-или-печенье-вафли-и-прочие-сладости-или-чёрт-знает-что и каждый вечер успокаивать многочасовые истерики под красноречивым названием «Хочу-Чтобы-Мама-Прямо-Сейчас-Приехала» достаётся мне. И вот сейчас, после очередной недо-истерики от любимой пятилетней занозы я сижу за ноутбуком и очень хочу проснуться. Взять и проснуться, чтобы ты была жива. Не планировала жаловаться на жизнь и огорчать тебя, но… мне некому больше это сказать и Ты наверняка знаешь. Прости. Если бы Ты была жива, то мне наверняка было бы, кому позвонить. Тебе.

*

Зима две тысячи девятнадцатого. Не помню точный состав приехавших в деревню родственников, но в память врезалась ситуация, которая случилась через пару часов после того, как мы приехали туда на машине. Знаешь, при Тебе Приезд-Любых-Гостей всегда проходил одинаково по-домашнему. Когда машина подъезжала к дому, деда выходил на улицу с широкой улыбкой, говорил «Ну, — выжидает театральную паузу. — Привет!». Он обнимал всех по очереди, пожимает руки мужчинам и весело похлопывает по спине. При Тебе от него не разило за километр табачным дымом в любое время суток. При Тебе его улыбка была не вымученно-счастливая (от приезда гостей), а просто счастливая (в любой день!). При Тебе его глаза смеялись. При Тебе он не цеплялся глазами в приезжающих, как за спасательный круг. Возле дома, за калиткой, перед полисадником с цветами деда всегда делал на зиму горку изо льда. Длинную и высокую, с широкими ступеньками на лестнице. К ней сбегались мальчишки-девчонки со всей округи. Рядом деда складывал квадратные картонки из древеноволокнистой плиты — простыми словами, из ДВП, чтобы те дети, у которых не было санок, «ватрушек» и прочей утвари, могли покататься, не испортив себе одежду. В один из дней, когда я была в четвёртом классе и приехала на зимние каникулы в деревню, к дедушке приехали журналист и фотограф с районного отделения «Первомайской газеты». Я могу лишь догадываться о том, как у деда брали на улице интервью, потому что там было холодно, с кашлем и больным горлом бабушка не пустила меня, чтобы не было осложнений. Я наблюдала за всем происходящим в окно. Вдруг, один из двух мужчин пошёл в сторону дома, пока он разбирался с хитрым замком на калитке, я сбегала из зала на кухню и в красках рассказала обо всём бабушке. За дверью раздалось настойчивое — тук! -тук! -тук! и прозвучало доброжелательное, хоть и немного озадаченное «Входите». — Здравствуйте-здравствуйте! — произнёс гость, потирая руки в тонких тёмных перчатках. — Пойдёмте-с, фотографировать вас с супругом будем-с. — Ну что вы, а меня-то зачем? — помню, искренне удивилась и одновременно с этим и смутилась Ты. — Мужа фотографируйте, он горку каждый год для детишек строит, не я. Журналист предпринял ещё пару попыток по «уговариванию», использую какой-то незнакомый мне на тот момент льстивый тон, но всё же ушёл фотографировать одного деда. Через неделю на первой полосе разместили чёрно-белую фотографию, на которой деда стоит с лопатой в руках на фоне построенной горки и широко улыбается. Кто бы не приезжал, Томичи (я, мама, папа, тётя с мужем и двумя взрослыми дочками, папины родители), Москвичи (лёля с мужем, тётя с мужем, хотя, последняя почти всегда приезжала без него), Те-Кто-Живут-В-Деревне (Твоя сестра с мужем, твоё племянник, племянница с дочерью) и Другие Люди (родственники, старые друзья, знакомые деда или бабы, которых я помню только по лицам и фотографиям) мы всегда бежали на горку. В любую непогоду со снегопадом и ветром, в любом виде — ненакрашенные тёти без накладных ногтей (в городе ни одна из них за продуктами в таком виде не вышла бы), с любым настроением. Бежали за позитивными эмоциями, бежали от проблем, бежали к Семье. У всех были разные причины, но главное, что они были. После того, как Ты умерла, деду не приходила мысль снова построить горку (думаю, если бы он даже сделал это, груда снега со слоем твёрдого льда не спасла бы от «распада», максимум, горка бы его немного отсрочила). Моя сестра так и не смогла покататься на ней: когда горка стояла в последний раз, она была слишком маленькая для катания, только начинала делать первые самостоятельные шаги в этом мире, а позже уже не было, на чём кататься. Потом взрослые таскали сумки с вещами, пакеты с «городской» едой, чемоданы с гостинцами и многочисленные подарки на крыльцо, а я первая бежала в дом под заливистый лай Дика и крик матери: — К собаке близко не подходи! — Не буду, — стучу зубами от холода, пытаясь как можно быстрее стянуть обувь, чтобы наконец-то забежать в тёплый дом. Мороз пробирается под многочисленную одежду и окутывает тело, обдавая жгучим ознобом. — Холодище какое, иди домой, не лето же, — доносится голос мамы. Деда подходит к крыльцу с какими-то сумками, подмигивает мне и говорит: — Беги-беги. Дома разуешься. И я бегу. Успеваю только открыть дверь, как сразу же попадаю в Твои объятия, слышу довольные смех и заветное слово «Приехали!». В нос ударяет запах пирожков с ревнем, сахарных булочек, многочисленных салатов, настоящего деревенского молока, творога и сыра (которые Ты с дедом раньше покупала в Розовом Доме), картошки с мясом (Ты именуешь это «похлёбкой»). До меня доносятся звуки программы «Поле Чудес» с «Первого Канала» из телевизора, который ты всегда включаешь в зале, когда готовишь. Обычно он работает фоном, только в перерывах между помешиванием супа в кастрюле и добавлением приправ ты встаёшь возле синего подвесного шкафчика и издалека посматриваешь в экран. От Тебя исходит настоящий уют и домашнее тепло, которое не сравнится даже с горячей печкой, на которую я закидываю мокрую от снега обувь (пока там ещё есть свободное место). Когда я слажу с табуретки, то замечаю под стулом около десятка пар лыжных ботинок. Хочется подтвердить свою догадку, подлетаю к кухонному окну, чуть не наступив на сиамского кота Тимона, который с несвойственным ему рвением трётся об мои ноги с протяжным «Мя-я-я-яу!». Краем глаза замечаю, что ты наблюдаешь за моими действиями и вижу целую гору лыж, аккуратно расставленную в вертикальном положении вдоль бани. Рядом проходит лыжня: мимо теплицы, по всему огороду и дальше в лес. «Ура, завтра с утра идём в лес кататься на лыжах! Интересно, сколько в этом году дед сделал маршрутов? В прошлом году было два: маленький (прохождение полчаса-час) и большой (от полутора часов). И длиннющая горка (которую я особенно ценила в момент спусков, но шептала проклятия в моменты подъёмов), на которую можно было попасть только если немного свернуть со второго маршрута. Надеюсь, я не потеряюсь в лесу, как в прошлом году…» — даже на голодный желудок поток радостных мыслей сложно остановить, особенно, если этого делать совсем не хочется. В коридоре (соединяющем одной дверью с собой крыльцо, а другой коридор и дом) слышится торжественный грохот ног — родное топ-топ-топ, громкие восклицания не понятно о чём и жизнерадостный смех. Иду мыть руки, попутно захватив со стола пару кусочков сыра, вижу много заранее развешанных на специальной палке полотенца разных размеров и цветов. — Сами разберётесь, где чьё, — предупреждает бабушка, вытаскивая румяные пирожки из духовки. Хочется сказать «спасибо», но я не успеваю, потому что в дом вваливается толпа людей и даже мой громкий звонкий голос врят ли сможет их перекричать. И я понимаю, что нахожусь Дома. За пару дней до Нового Года кому-то пришла идея сделать ёлочные игрушки, чтобы украсить деревья в лесу. Ты разрешила взять формочки для выпечки, в которые мы заливали воду и уже в формочках разбавляли акварелью. Потом отрезали ниточки нужной длины и оба конца опускали в фигурки пчёлок, бабочек, божьих коровок и мишек. Это был такой занимательный процесс, что присоединились почти все взрослые, если всецело доверять моей памяти. Кропотливая работа явно того стоила! Когда фигурки всех цветов радуги вынесли на улицу, через пару часов они замёрзли и после многочисленных оценивающих взглядов, было принято решение сделать ещё пару партий. В день Нового Года мы всей толпой протаптываем рядом с заметённой ночным снегопадом лыжнёй тропинку до леса, переодически проваливаемся в рыхлый снег, поочерёдно вытаскивая друг друга. В лесу лёля с тётей собирают ветки, деда, папа и лёлин муж разводят большой костёр. Мы с Тобой, сестрой, мамой и всеми желающими собираем шишки, из которых на снегу составляем надпись «С Новым Годом!». Все вместе фотографируемся, вешаем ёлочные игрушки на деревья под музыку, любуемся красотой. Фотографии самого счастливого Нового Года хранятся в альбомах и моих воспоминаниях. Жаль, что сестра этого не запомнила.

*

А сейчас… Деда часами ждёт нас из города, сидя на скамейке возле калитки с неизменной сигаретой в зубах. Видит подъезжающую машину (обычно несколько), встаёт, обнимает всех поочерёдно (обдавая перегаром) с привычным «Ну, привет!». Только у меня такое ощущение, что каждое объятие и взгляд — это молчаливое «пожалуйста, не уезжайте, пожалуйста, приезжайте чаще, но вслух ничего подобного в жизни не скажу». Непривычно уже который год это наблюдать. Дик умер где-то через полгода после твоей смерти, летом дед зачем-то купил взрослую неуравновешанную овчарку, которая уже несколько раз кого только не покусала. Часто Верный срывается с цепи (он как-то изловчился подныривать под свои оковы). Впервые захожу в дом после того, как не стало Тебя. Зима две тысячи девятнадцать. Тебя похоронили около двух месяцев назад, но я этого не видела, как говорит мама «Хорошо, что я сберегла тебя от похорон, это — самое страшное». Через пару лет каким-то чудом добиваюсь настоящей причины «Я хотела, чтобы ты запомнила её живой». Чего хотела я, конечно, никто не спрашивал. Сбегаю от темы, чтобы не описывать, тот самый момент, когда наконец дошло, что Тебя точно нет и никогда больше не будет. Потому что страшно. Даже после стольких лет, как говорит Северус Снейп, я буду отвечать «всегда». Дома пахнет куревом, котом, затхлостью, пылью, горем, утратой, прошлым, несбыточным, старостью, болезнью, смертью. В жизни не была в морге и не могу с точностью сказать, как там пахнет, но когда я впервые после твоей смерти зашла в дом, я была уверена: именно так и пахнет в морге. Утратой. Я беру прозрачную стеклянную кружку с рисунком: наполовину стёршейся гроздью синего винограда на зелёных листочках, из которой обычно пью воду, когда сюда приезжаю. На дне чёрные извилистые разводы от ржавой воды, кусочек от ручки откололся. Мне страшно наливать себе воду из фильтра, потому что одна и та же вода стоит здесь несколько месяцев, там плавает какая-то мелкая живность с невероятной скоростью. Но ещё страшнее наливать воду из бочка «для питья», потому что я помню эту систему. Из колонки деда переливает воду во флягу, потом в старое ведро (которое после того, как Тебя не стало, почему-то отнесли на веранду — видимо, в качестве нового домика для мышей и крыс), а только потом уже — в бачок возле кухонной раковины. Ничего из этого не мыли, не протирали, не чистили, даже не думали о таком уже больше полугода, с тех пор, как бабушка заболела и её увезли в Томск, это не точно, но я так думаю. — Дед хочет, чтобы всё было как при бабе, — сказала лёля. От неожиданности я подлетела на месте прямо с кружкой в руках, опрокинула на пол пустую кастрюлю, стоявшую на столе, с опаской озираясь. Это были первые слова, которые она произнесла не для того чтобы (цитирую подслушанные строки) «не расстраивать деда ещё больше, чем уже есть». Хотя, я считаю, что «огорчить» больше уже невозможно. На автомате поднимаю уроненную кухонную утварь и ставлю в раковину, не осознавая бесмысленнность действий (раковина тоже находилась в плачевном грязном состоянии). Лёля ловит мой непонимающий взгляд Да, я требую доказательств, облакачивается на низкий холодильник спиной, вытягивает бледные руки на стол и бесцветно поясняет: — Стулья. Как будто это всё объясняет. Я хлопаю глазами то в сторону вышеупомянутых сидений, которые были с тщательностью расставлены под столом в привычных местах, то на лёлю, по привычке продолжая теребить в руках кружку. — Стулья стоят так, как стояли при бабе, — уверенно говорит она, смотря в одну точку безразличным взглядом. Мне кажется, лёля больше старается убедть в этом себя, а не ответить на вопрос. Но эти два предложения снимают тревогу: лёле стало немного получше. «Прогресс! Она стала понемногу разговаривать с окружающими людьми, хоть и о Тебе, но уже хороший результат. Кажется, в психологии это называется «стадия принятия». Или… лёля начала сходить с ума и разговаривает сама с собой?» — со скоростью ветра пролетают в голове мысли. Больше нет равномерной делёжки комнат, кроватей, подушек, постельного белья. Теперь есть «ты спишь в зале на диване с тем-то человеком, подушку берёшь большую» или «идёшь в зал на кресле, берёшь простынь с цветами, одеяла закончились, укроешься простынью» в мою сторону, и уважительно-учтивое к дочкам из Москвы «где располагаться будите?». Я сверлю маму недовольным взглядом, дополняю свою кислую физиономию стиснутыми зубами и молча надеюсь, что кто-нибудь заметит моё состояние и предложит поменяться местами. Когда никто не слышит, в ответ на мой внутренний «молчаливый вулкан» из негативных эмоций мама зло цедит: — Хозяин — барин, ну что я могу здесь поделать? Если хочешь, давай поменяемся подушками. — И идёт спать на веленное дедом место, игнорируя мой протестующие жесты (привычное закатывание глаз, возмущённое фырканье и впивающиеся в ладони ногти до состояния белых отметин), утаскивая за собой мою младшую сестру. Иногда я завидую сестре. Мол, маленькая, не понимает что к чему и не запомнит, что происходит. Но позже приходит осознание: значит, она не запомнила Тебя, Ты для неё останешься не больше чем фотографиями в альбомах. У неё не будет ценных моментов, связанных с Тобой, которые всплывут в памяти в будущем, когда Уля будет нуждаться в понимании. Она никогда не почувствует Твоей любви, поддержки, внимания и всего того, что Ты давала мне, маленькой Ульяне, моим двоюродным сёстрам и своим детям. А ещё, иногда в памяти всплывают кадры из моего раннего детства. Кадры, в которых я наблюдаю как ссорятся родители, как они разводятся, срываются на меня, вновь сходятся, обсуждают в миг выросшие цены и задаваясь немым вопросом «как же меня угораздило так вляпаться, а?» на любую ситуацию, требующую предпринять хоть какие-нибудь решительные действия. И я понимаю, что она запомнит. Не всё и всех, без подробностей, но всё же запомнит. От этого становится так тошно, что я терплю все дни в деревни не показывая трясущихся рук и давая волю эмоциям только во время прогулок по улицам. Я ненавижу спать на кресле. Не могу уснуть на огромной квадратной подушке в затасканной до дыр наволочке. Тем более не могу, когда до меня доносится храп из соседней комнаты, мерное отстукивание часов (почти у меня над головой) и ещё одного будильника в метре от меня на огромном столе (который, в результате, я отношу деду в спальню, не выдерживая), едва различимое при таких звуках бормотание лёлиного мужа ей на диване. Верхний свет на кухне с нервным хихиканьем очередного выверта игры совсем не располагает ко сну, но я не решаюсь встать и предложить тётям играть в «сто одно», подсвечивая карты, ручку и лист фонариком на телефоне. Не потому что меня загрызёт совесть, а потому что после вопроса «почему ты не спишь?» последует предложение присоединиться к ним. Мне в тот вечер совсем не улыбалось провести бессонную ночь в вертикальном положении и в итоге уснуть на столе, во рту с какой-то вкусной, предложенной мне в качестве «взбодриться» сладости. Когда свет во всех комнатах погасает и на кухне зажигают яркий ночник, примерно в три часа, я тихо прокрадываюсь в «детскую», меняться подушками с мамой. — Положи свою на пол. Я на ней не усну. — А ты как спать будешь? — спрашиваю скорее из вежливости, потому что так устала, что готова отрубиться на полу посреди коридора, теребя край выцветшей фиолетовой наволочки с белыми пятнами. — Без подушки. — Спать не буду. Я здесь не усну. Не засыпаю. Не могу. — позже признаётся она, с чем я полностью согласна. — Спасибо.

*

Летом две тысячи девятнадцатого я приехала одна в деревню. Готовила, убирала, мыла, полисосила, стирала, развешивала сушиться, полола и поливала грядки, пешком ходила в магазин, таскала тяжёлые пакеты, тратила свои личные деньги на продукты. Каждый день мы с дедом смотрели вечером сериалы с НТВ или «Новости», а во время рекламы играли в нарды. Иногда так увлекались, что пропускали какой-нибудь заковыристый поворот в сюжете или сводку прогноза погоды. По очереди играли в «Паука» на компьютере. Хотела поддержать деда. Или сама не умереть от отчаянья. В общем, нервы сдали окончательно. После того, как он в очередной раз выкурил самые вонючие сигареты и пришёл играть со мной в нарды, это просто надо было почувствовать. На секунду показалось, что он тоже пытался так меня поддержать, отвлечь, помочь. На чёртову секунду, пока этим самым перегаром весь дом не пропах. Последней каплей в то лето стал тот случай, когда мы с дедом пошли к дочке твоей сестры на «новоселье в честь окончания ремонта», а оказалось, что это её сын организовал пьянку и никакое это не запоздалое на полгода новоселье, а окончание ремонта в двушке. Да, моему приходу знатно удивились… Короткий итог: он напился (ничего плохого и за рамки выходящего, просто я вдруг вспомнила, как это происходило при Тебе и… как-то оно накатило), я устроила трём вроде-как-на-какое-то-время-подругам «стриптиз души». Мама короткому пересказу событий, услышанному от меня (сильно преуменьшенному, чтобы не волновалась) удивилась больше, чем моему приходу на пьянку удивились взрослые. Из хорошего: вкусно поужинала, немного погуляла, отлично покачалась на качельках, сфотографировала малиновый закат, поздним вечером (если не ночью) пришла домой и ничего мне за это не было.

*

Всё тот же 2О19. Мама с сестрой приезжают в деревню в сопровождении папиных родителей. Спустя пару дней, когда дедушка и бабушка уехали. Деда курит. Много. Курит какие-то слишком вонючие и длинные сигареты, от которых ближайшее пространство окутывается едким дымом, пройти сквозь который без кашля невозможно. И если при тебе он проделал подобное вредительство своему (и чужому) здоровью втихую, пряча сигареты с зажигалкой в самый дальний угол своего гаража — железный сейф, который закрывался на ключ, то сейчас он делает это совершенно открыто, если не сказать публично. Вот и сейчас я наблюдаю такую картину: он сидит на табуретке между дровенником и гаражом, выпуская кольца дыма изо рта прямо на Твою младшую внучку (которая тщетно пытается добиться от деда внимания). Периодически его одолевают приступы кашля, он ловит мой разочарованно-грустный и немного раздражённый, но не осуждающий взгляд, но от ребёнка не отворачивается. — Ульчик, иди в домик поиграй пока, — тщетно пытаюсь её отвлечь. Не помогает. Ребёнок, даже не удостоив меня хоть каким-нибудь вниманием, специально подходит ещё ближе. Да, маленькая, да, совесм не понимает, что её лёгкие такое безрассудство взбесит больше, чем меня. Но тупая безысходность накатывает не смотря на то, что на вопрос «что же делать?» у меня есть ответы. — Лю-ю-юл-и-и-ик, — ласково тяну буквы в её прозвище, мысленно считая до пяти. Ноль реакции. Ноль эмоций. Нет, стоп, вру. Злорадство. Коза маленькая. Ещё раз сосчитать до пяти. Поднять голову вверх, будто рассматриваю плывущие по небу перистые облака, а не сдерживаю солёную воду, готовую вот-вот прызнуть из глаз от внезапно накатившей усталости. Раз-два-три, вдох-выдох. Размазня, знаешь же, что делать. — упрямо крутитья мысль. Четыре тёмно-оранжевые или светло-коричневые ступеньки на крыльцо, три шага до второй закрытой двери в дом. Два шага, чтобы выйти из «прихожей» на кухню, встать возле холодной печки и протянуть напряжённое «Мааам». Она мгновенно теряет интерес к ароматному супу, который уже закипает на плите и вот-вот готов с молниеностной скоростью рвануть во все стороны. Поворачивается ко мне с молчаливым вопросом на лице. Осторожно киваю, точно зная, что за этим последует. То, что следует каждый раз, с тех пор, как мы сюда приезжаем. — Ульяна, отойди подальше, не дыши этим! Сколько раз тебе говорить? Отойди. Иди в домик поиграй! Дед тебе песка натоскал, а ты не играешь, Надя тебе сейчас воды нальёт в ведёрко. Отойди, не нюхай! Или мелом порисуй, тебе достать мелки? Отойди подальше! — мама выбегает на крыльцо. Ребёнок как-то косо на неё смотрит знакомым взглядом, но послушно отходит. Знакомым взглядом… таким я смотрела на мать, когда я падала на бордюр и разбивала себе колени в кровь, а она всё плакала-плакала-плакала и не могла остановиться, вместо того, чтобы спокойно что-то предпринять. Своими переживаниями, полностью отражающимися во взглядах, жестах, мимике и «Что болит? У тебя что-то болит? Тебе больно? Где подуть?» она пугала меня больше, чем сама мысль об окровавленньй ноге. И так было всегда, при любой маленькой царапинке на руке, синяке, сломанном ногте. Я смотрела на неё тем взглядом точно так же, как сейчас смотрит Ульяна. И это меня пугает. Родительница скрывается в доме, непослушная Люлик показывает ей вслед язык, под весёлый смешок и реплику деда: — Пока мать не видит, можно ей и язык показать. Да, Юль? Ой, Лиз. То есть… Надь. Тьфу ты! — Всех собрал, — наклоняю голову в бок, пытаюсь сосредоточиться на своих движениях, а не на картине, которая разворачивается у меня под носом. Пытаюсь улыбнуться уголком губ, но по ощущениям это больше похоже на судороги. — Деда, она Ульяна. Его глаза смеются, губы обхватывают фильтр сигареты, дыма становится всё больше и больше. На мои глаза выступают слёзы и я всё никак не могу понять — это происходит от дыма, который уже заполонил весь двор или всё-таки от увиденного?

*

В поездке на следующий две тысячи двадцатый год, мы с дедом сидели на маленьких скамеечках под окнами кухни, грелись на солнце, собирали чёрную и красную смородину. Иногда обмениваясь бессмысленными короткими фразами о природе-погоде, какие продукты купить и что приготовить, новой серии (вчера вечером совместно просмотренной) одного из «бесконечных» сериалов на «НТВ». Было непривычно жарко, холодный сибирский август решил наступить на пару деньков попозже. Муравьи иногда заползали на шлёпки и противно бегали по ногам, от чего я была вынуждена время от времени шлёпать по ним, изредка шипя и тихо ругаясь. Новый пёс «Верный» время от времени лаял, Тимка пару раз пробежал по грядкам вместе с какой-то белой кошкой, после чего они удобно расположились под облепихой на соседкой территории. Ничего не предвещало нарушить домашнюю с твоей смертью ставшую привычной обстановку, но вдруг деда сказал: — Вспомнил наконец-то, что сегодня приснилось. Ульяна так горько плакала и бабу звала. Я ничего не ответила, потому что ну что здесь можно ответить? только по рукам побежал красный сок от горстки всмятку раздавленных ягод.

*

Нельзя раз в три с половиной года строчить Тебе письмо и писать такие негативные вещи, режущие и выворачивающие наизнанку душу. Знаю. Нельзя-нельзя-нельзя. Но именно такие вещи могут так метко охарактеризовать то, что случилось со всеми нами. Как мы это пережили, переживаем. И возможно когда-нибудь переживём. Очень хочется написать если.

*

2О21 год, осень. Хотелось хранить свои деньги в таком месте, из которого я не смогла бы их достать. Чтобы не давать вечные взаймы на что-то необходимо срочное прямо сейчас маме, не тратить на «лишнюю» одежду и вредную еду. Я сразу вспомнила, как четыре года назад мама закрутила трёхлитровую банку, в которую каждый день кидала десятирублёвые монеты. И двухлитровую банку, в которую попадали все бумажные сбережения. В крышках были прорезаны маленькие отверстия, в которые входили деньги, но не влазили щипцы или пальцы, чтобы нельзя было ничего вытащить. В начале декабря две тысячи восемнадцотого года банки вскрыли. Тогда мы жили в двухкомнатной квартире и они стояли в зале, где я и жила. — Зачем? — спросила я, склонив голову. Мама высыпает из банок десятирублёвые монеты на зелёный диван, где неделю назад лежала бабушка. Она не отвечает мне, только шепчет: — Десять, двадцать, тридцать… Со стороны может показаться, что она специально считает вслух, чтобы я не задавала вопросов. Но я вижу, как она сосредоточена. В задумчивости хмурит брови и часто моргает, будто сдерживая слёзы. — Зачем? — повторяю, не надеясь получить ответ. — Сорок, пятьдесят, семьдесят… — Ты их так долго копила, — тихо замечаю. — Восемьдесят, девяносто, сто… Мама перебирает монеты, расскладывает по кучкам по десять коричневых с трёхглавым орлом в каждую. Из её глаз капают слёзы сначала на диван, потом и на деньги. — Пять тысяч десятками. Так… надо ещё вскрыть банку с бумажными деньгами, там должна быть сумма покрупнее, — она вновь заговорила сама с собой и ушла на кухню за штопором. — Это бабе. Если бы у меня больше, я бы отдала больше. Я отдала бы всё. Она наградила меня таким разочарованным взглядом, словно я хотела отобрать у неё вскрытую заначку, одновременно обвиняя в чём-то. Вспомнила это с грустью и решила по-умному, убью двух зайцев сразу: и деньги будут всегда на виду радовать своей эстетикой, но при этом потратить я их не смогу, ещё в голове будут мысли «какая я богатая, вот съеду от родителей, пару месяцев будет, на что жить и питаться». Не просто так я то и дело упоминаю маму, что же она на это сказала? Сначало «хорошо, будет тебе банка». Через пару месяцев пустых обещаний качает головой, хмурясь: — Надо в погреб сходить и там взять, у меня нет двухлитровой пустой, — отворачивается к кастрюле, в которой кипятится вода на чай. — Так давай освободим. Молчит. — Не знаю, — странный ответ. Она вообще меня слушает? — Ты же компот из яблок и каких-то ягод летом делала в двухлитровой банке. Салаты ещё «Лечо», «Десятник» и «Тёщин язык», можно к макаронам открыть и съесть. Заодно банку освободим. Молчит ещё дольше. Тишину можно резать вилкой. — Там посмотрим, — отзывается она, что в переводе с маминого на русский обозначает категоричное «нет». Четыре месяца. Ровно столько потребовалось мне для того, чтобы окончательно потерять терпение и в одно из воскресеньев за пару часов вынести мозг так, чтобы услышать: — У меня неприятные ассоциации с банками, я куплю тебе копилку. Банки не будет! Итог: ни денег, ни банок, ни копилки, ни сохранённых нервов.

*

Меня терзает вина. Такое мерзкопакостное чувство, будто вместо письма с рассказами о жизни близких для Тебя людей и своего взгляда на иллюстрацию произошедшего, я изпользую этот текст как сборник для эмоционального мусора. Прости. Я очень скучаю по Тебе. Мне хочется делиться всем, что происходит в жизни близких Тебе людей, но счастливые мгновенья не задерживаются долго у меня в голове, обычно я сосредотачиваюсь на негативном и мне сложно выискивать в памяти что-то счастливое, если оно не связано с Тобой.

*

Я не помню тот день, когда был ровно год с даты твоей смерти. Если меня не обманывает внезапно пришедшая догадка, кажется, мы ездили в деревню. Было много еды, много людей, много бессмысленных бесед, много народу и дома, и на улице, и на кладбище. Никаких слёз, только лёгкий намёк на всеобщую грусть и некоторую подавленность, потому что слишком много людей. Мне хотелось неслышно подойти к каждому, поймать за локоть, заглянуть в глаза и спросить «Что вы здесь делаете?». Перед днём «2 года с той самой даты» я не спала всю ночь. Думала обо всём, руки непроизвольно тянулись к щекам, чтобы вытереть солёную жидкость с лица. Издала какой-то хриплый смешок, поняла, что не смогу завтра в школу надеть линзы на опухшие глаза. Мозг словно решил поиздеваться надо мной. Подкидывал в мысли на время забытые воспоминания, дополняя деталями, смотря на которые раньше я не придавала особого значения. В годовщину твоей смерти 9 декабря 2О21 года я выступала в театральной студии с показом спектакля. По сценарию я гномик-ребёнок (и одета соответственно), но мысленно я стояла возле Твоей могилы, складывала туда цветы с распустившимися бутонами, присыпанные горсткой снега и лепетала извинения, что нахожусь не там, не с Тобой, что занимаюсь своими делами, уделяю время творчеству. Безумно хотелось, чтобы ты сидела на мягких диванах в зале с остальными зрителями и гордилась мной, а не была со мной лишь на фото и в памяти.

*

Пару неделю назад, когда мама была в Москве, папа отвёз нас с сестрой к Юле — нашей двоюродной старшей сестре и по совместительству Ульяниной лёле. По приезду мы обнаружили в квартире ещё одну двоюродную сестру — Лизу. Мы вчетвером играли в слова на последнюю букву в слове, кидали по кругу мяч, в «Мачи Коро» и «Имаджинариум». Пока Люлик ела, готовили сосиски в тесте. Готовка сопровождалась беззаботной болтовнёй девочек, уютом и каким-то забытым ощущением Семьи (по крайней мере, для меня, может, они этого и не почувствовали). Потом Лиза уехала, Ульяна заялась своими игрушками, мы с Юлей сыграли в «Эволюцию» и говорили. — Хочешь, я найду тебе бесплатного психолога? — вдруг спрашивает она, одновремено сворачивая плед и открывая шкаф. — Ну, — от резкой перемены темы в разговоре неуверенно тяну я. — Найди. — Юль, а ты про психолога просто так спросила или тебе мама что-то сказала? — с прищуром и нескрываемым подозрением. Пару часов назад сестра сказала, что переписывается с моей матерью. «Давно не общались» как она выразилась. — Нет, просто статус твой смотрела. Статус. Понять бы ещё, какой именно. — Какой? — В инстаграме, — сестра теряет интерес к уборке, поворачивается ко мне лицом и сканирует внимательным взглядом. Теперь всё ясно. В ролике была Саша Василёк, которая пыталась доказать своей «матери», что ей необходимо пойти к психологу. «Я плохо себя чувствовую, не могу общаться со сверстниками, мне резко становится грустно и я не могу это контролировать». На что «мама» ответила, что дочь обленилась и это всё от компьютера и телефона, надо бы их у дочки отобрать. Аргумент дочери «но там мои друзья и творчество» остался проигнорированным. — Мама видела? Я кидаю быстрый взгляд на Ульяну. — Нет, — качаю головой, закусив губу. — Она давно не видит мой аккаунт. И лёля тоже. — А папа? — Его нет в инстаграме. — Есть, — уверенно произносит. Я в недоумении поднимаю бровь. — «Системный администратор». Он на меня подписан. — Это мамин аккаунт. Она его создала, чтобы искать клиентов. Администратор тоже в чёрной списке. — Странно, — задумчиво выдаёт сестра. — Обычно такое для родителей выкладывают. Угу, точно… На самом деле, выкладывать ничего не нужно, надо просто внимательно приглядеться. И так они наверняка всё видят, только делают вид, что «всё нормально» или оправдывает фраза про «ленивую дочь, нихрена не делает». Мы говорили недолго, но даже миллион «спасибо» не выразят мою благодарность за эту беседу. Неожиданно стало лучше. На полчаса я нашла понимание и принятие, нашла то, чего так долго хотела получить. Нашла то, что мне нужно было после Твоей смерти. Она рассказывала истории взахлёб, много-много всяких ситуаций. В основном про её детство и подростковую жизнь, говорила так, словно давно хотела всё это произнести вслух, но не было подходящего случая. Не было благодарного за откровенность и заинтересованного слушателя. Лишь изредка я отвечала пару слов на её редкие вопросы, которые кинжалом резали по живому. Мне хотелось слушать и слушать, потому что я видела в её подростковой жизни свою, в её матери (моей тёти) видела — свою, тоже самое было и с отцами. По ощущениям момент «после разговора» могу сравнить только с написанием этого текста. Страхи, сомнения, неуверенность и разочарования были проговорены вслух, причём не мною, что было ещё проще, ещё легче. Или излиты на бумаге и компьтере, как сейчас. Это глоток свежего воздуха, безграничная свобода действий, никаких рамок и ограничений. «Главное — не повышай голос. Пока ты говоришь тихо и спокойно, ты не бунтующий подросток, в котором играют гормоны» — прямая цитата сестры, в которой я готова подписаться под каждым словом, написать на огромном ватмане красным фломастером и повесить в комнате на видное место. Ты знаешь, я бы никогда не подумала, что она такая сильная. Хоть я часто слышала в её адрес «неблагодарная», но это не так. Не неблагодарная, а скорее честная и рассудительная. Да, мне трудно было понять сестру, которая навещала тебя в больнице от силы три раза за все долгие месяцы, что ты там провела, но пусть это останется на её совести, хорошо? Этот отрывок я писала второго марта, сегодня восьмое. Пару дней назад я узнала про то, какой ад старшей сестре в очередной раз пришлось пережить. Не буду пересказывать ситуацию, я считаю, что это слишком личное, но я в очередной раз убедилась в силе её духа. Сразу после восхищений и мысли «что за несправедливая жизнь, самые искренние люди так много страдают» я поняла, что… …какой бы из вариантов карет «скорой помощи» в адрес сестры не предприняли бы многочисленные родственники, которые всю ночь висели на проводе телефона и обсуждавшие один и тот же вопрос: — Что делать с Чужой Жизнью? — Конечно же, лучше вмешаться! — Так, кто у нас займётся этим и в итоге будет считаться виноватым во всех содеянных грехах человечества за последнюю эру? Чтобы они не сделали, они не смогут оказать ту помощь, которая нужна. «Ты бы смогла. Они все Тебя послушались бы и у них не осталось времени на бессмысленную ругань. С Твоим мнением они считаются», — размышляла я ночью. Скорее, утром, ведь за окном уже светало. Но если бы Ты была жива, Тебе не сказали бы о произошедшем, чтобы не волновать и не беспокоить. Не знаю к какому умозаключению они пришли, уверена, что все переругались. Мать утром наигранно добро себя вела, хотя спала всего несколько часов и ночью крыла меня благим матом за то, что я пришла на кухню открыть посудомоечную машину, когда она записывала голосовое сообщение. Лёля на восьмое марта звонить поздравлять не стала, как обычно она это делает, но материальный подарок на карточку скинула, чем вызвала новую волну удивления с примесью новых подозрений. Тётя из Москвы позвонила назвать адрес интернет магазина, в котором заказан подарок детям и отключилась, сославшись на важные дела (впрочем, это меня не удивило, она часто так делает, если звонит).

***

Всегда, когда я пишу о Тебе или Тебе, я никогда не плачу. Никогда. Ни разу. У меня слишком много приятных воспоминаний о тебе, чтобы плакать, понимаешь? Нет, это не «принятие», точно не оно, это… скорее, «личное достижение», как бы странно такое нелепое сравнение не звучало. Да, я могу проснуться посреди ночи от кошмара, в котором фигурировала или мельком упоминалась Ты и мне будет до безумия плохо. Мне резко может стать больно на уроке географии, когда к учительнице обращается кто-то из учеников по Твоему имени. Когда я пересматриваю Твои любимые сериалы и фильмы (нет, не так, «наши любимые», — замечаю мысленно), ностальгируя по временам, когда мы смотрели их с Тобой я могу словить паническую атаку, потому что снова осознаю: вот, ты была жива — я это точно знаю, все родственники и знакомые знают, что Ты была жива, подтверждения в виде воспоминаний занимают почти все мысли и от этого никуда не деться, мы же вместе строили догадки о любовной линии персонажей в Этом Фильме, но сейчас Тебя нет и никогда больше не будет и мне снова становится дурно. Ничего значительного не делаю. Живу. Пишу, читаю, смотрю или наблюдаю, но вдруг накатывает неприодолимая тоска, властный голос шепчет: «возьми острый канцелярский нож, проведи по рукам, ногам, плечам, где-нибудь уже, не пройдёт та боль, но физическая всё же выиграет сражение и захватит власть над эмоциями, отвлечёшься на время». Иногда поддаюсь, убиваясь горем, захлёбываясь слезами в любое время суток. Я скучаю по тебе. По ночам шепчу одно и то же в * (любое) часа ночи: «Вернись. Жива. Люблю. Скучаю. Обниму. Не умерла. Вернись. Жива»… Но я хочу чтобы Ты знала в момент, когда и я пишу этот текст — я совершенно точно могу сказать что со мной всё в порядке.

*

Знаешь, я столько времени боялась начать писать Тебе письмо, а когда начила, боюсь остановиться. Пусть ненадолго, но после изливания частички своей души в текст я ощущаю, что поговорила с тобой. Будто по телефону. Как раньше. Я всё рассказывала и расказывала «как прошёл день в школе» или советовала Тебе посмотреть новое кино, спойлерила весь сюжет, а ты смеялась, что-то отвечала, но я этого не слышала, потому что в деревне были перебои со связью, помнишь? Пишу. Боюсь остановиться. Ведь я не рассказала целую кучу всего! Как я впервые увидела Чёрное море и влюбилась в него, как я путешествовала с мамой, Ульяной, лёлей и её мужем на машине от Москвы до Анапы два раза — туда и обратно. Я прочитала несчётное количество книг всех жанров, перерыла Твой книжный шкаф и набрала тонны нового чтива. Как я окунулась в творчество, уже год посещаю театральную студию и чтецкий кружок. Я исписала десятки тетрадей с историями о подростках со слезливо-смешными диалогами, фандомными работами с картонными персонажами, которые никогда не выйдут в свет. Иногда нахожу в себе силы пересмотреть что-нибудь из того, что смотрела с Тобой. Наши с Тобой любимые фильмы: «Васильки», «Деревенщина», «Княжна из хрущовки». Сериалы: «Дожить до любви», «Узнай меня, если сможешь», «Коготь из Мавритании»+«Лестница в небеса»+«Красная королева» — эти испортили детскую психику хлеще всего, «Институт благородных девиц», «Янычар», «Джамайка», «Дар», «Семейный бизнес», «Папины дочки», «Моя прекрасная няня», «Сваты» (тебе понравился бы новый сезон). Тогда мне сказали, что ты по моей рекомендации смотрела «Полосатое счастье» и «Ивановы-Ивановы» в реанимации. Но туда не пускали детей, и я не могла поделиться с Тобой мыслями о дальнейших судьбах героев. Не могла сказать, как скучаю-люблю-жду и передать детские детективы Екатерины Вильмонт, которые Ты охотно читала. Я не рассказала Тебе, что летом две тысячи двадцатого года мы переехали в четырёхкомнатную квартиру в другом районе, меня перевели в новую школу, я страдала, упиваясь жалостью и презрением к «себе любимой» от неспособности изменить ситуацию, как сентиментальные главные героини мыльных сериалов, которые мы с Тобой постоянно смотрели. Мама работает в сетевом, этой зимой летала на юбилей компании (я тоже тут работаю, как хочется сказать это вслух Тебе). Первого сентября две тысячи двадцать первого года мы взяли с улицы кошку, она ошивалась возле соседнего подъезда и её подкармливал всем двором за ласковый характер. У неё чуть приплюснутоя мордочка, длинная шерсть, жёлтое пятно на длинной белой шее, светло-коричневое тельце с полосами на спине. Назвали Буськой. Теперь дома живут две непохожие друг на друга по характеру, привычкам, окрасу и вкусовых предпочтениях полу-персы: Бусина и чёрная упитанная Аська. Это — разговор по душам, вскрытие скелетов в шкафу. Это — бесконечное письмо, которое можно писать всю жизнь и мне страшно, что я так увлекусь, что забуду жить. Люблю. Скучаю. Миллион спасибо. Тысяча благодарностей. Сотня прости и извини.

***