Песнопения безбожников

Я слышал столько клеветы в Ваш адрес, что у меня нет сомнений: Вы ― прекрасный человек! Оскар Уайльд «Портрет Дориана Грея»

      Было приблизительно восемь часов вечера, а небо уже завернулось в черную мантию с белыми, светло-голубыми и светло-розовыми блестками, которые поблескивали на свете фонарика таинственного незнакомца, блуждающего неторопливо между виноградных лоз и небольших гроздь цвета аметиста. На удивление мужчины, ветер был сладкий и теплый, как будто бы осень и не собиралась приходить, где-то притаившись и дожидаясь, когда бы ошеломить жителей небольшого поселка нежданными стужами и ливнями. Вся окружающая природа внушала безмятежность и умиротворение, в какой-то момент ты и сам становился частью пейзажа, той самой травинкой или гроздью винограда. Листья отдаленных деревьев не спешили желтеть, все еще храня свою молодость в зеленых листочках и так же приятно шелестя на ухо свою песнь. Все было чрезмерно чисто и невинно вокруг столь скабрезных и грешных мыслей незнакомца, каковой остановился в конце ряда виноградника и выключил фонарик. Казалось, что темнота без остатка его поглотила, однако мужчину это не пугало ― он едва лишь поежился то ли от далекого карканья вороны, то ли от предчувствия чего-то божественного, эйфорического. Сделав небольшую заминку, незнакомец пошел дальше, прямиком выходя на тропинку, а затем, маршируя по ней, пошел по небольшому склону к белой беседке, внутри которой находился чей-то черный силуэт. Мужчина шел уверенно, не колеблясь, его можно было описать таким немецким выражением как «Wie Gott in Frankreich leben». Третий Рейх не опасался того греха, каковой собирался совершить, ведь подходил к блаженству, припоминая забытую страсть в сердце, бурлившею пару лет назад в нем. Ему в последнюю очередь хотелось мыслить о Божьем суде, о котором ему часто повествовал отец и каковой он запомнил в ужасе, ведь красноречивость о жестокости была за пределом здравого понимания.       ― Нынче не так холодно, как предвещали метеорологи, ― сказал русский незнакомец, поскольку акцент его выдавал с потрохами, и это прозвучало, как вызов действовать, как красная ткань на быка, только в этих ситуациях играет основную роль не их цвет, а скрытый смысл, угроза и вызов. Немец ступает на первую ступеньку беседки, поднимает взгляд на мужчину и затаивает дыхание в блаженном трепете. Русский был такой же, как и всегда: высокого роста, с немного сутулыми плечами, в форме и, если темнота не сбивает Рейха с толка, с такими же короткими русыми волосами, которые на свете отливались золотом. Вот уже второй незнакомец складывает руки за спиной, выпрямляется и снова повторяет, как будто немец мог его не услышать, хотя сомнений не было ― он отменно все услышал и уразумел суть. ― Нынче не так холодно… ― больше слов не нужно, здравые вещи закончились, а может быть даже и не начинались. Впрочем, они оба здесь только для одной сцены. Ох, как они долго вожделели этого момента, с трепетом в груди и ярым возбуждением! Так нечего томить ― и вот русский подходит к Рейху и лишь взглядом намекает следовать за ним, чему немец послушается быстрее из-за своего желания, чем из-за приказа. Его несколько удивила небрежность мужчины к своей одежде, что ему, собственно, не было свойственно: серо-зеленая рубашка была не заправлена в темно-коричневые брюки с массивным черным поясом, на макушке находилась серая ушанка, а в руках висела такого же цвета теплая шинель, вероятнее всего, зимняя. Впрочем, шинели по большей части носили только зимой. Немец же был одет, как из иголочки: накрахмаленная рубашка, черный пиджак и брюки с подтяжками, коричневый галстук и такого же цвета вытерты до блеска туфли, в общем ― самый настоящий кавалер. Они снова спустились со склона и вошли в ряды винограда, блуждая и душой, и телом среди лоз, как будто пытаясь скрыть свое присутствие, кого-то одурачить и сбить с толку. Назрела тишина, она так же прекрасно раскрылась, как пион, и на ее сладостный запах сбежались все вожделения и самые приятные предчувствия. Немец посмотрел на русского и закусил губу: он распрекрасный, опять же. Такая красота просто так в руки не попадает. Однако немец уже полностью сомневался в своих эстетических взглядах: он видел красоту во многом столь обыкновенном или неприятном, что порой его пробивало током отвращения к себе. Этот незнакомец из какого-то поселка в России работает на заводе, по выходных не упускает момента согрешить за бутылкой водки; посмотрел бы кто-то другой на русского, увидел бы много недочетов, как, например, те же мозоли на руках, редкие брови без четкой формы, шрам, который будто делил чужой серо-зеленый глаз пополам, и другое. Но вот немцу приходило по вкусу в нем абсолютно все.       Пускай блуждали они не долго, где-то около десяти минут, однако Рейху все равно осточертело это занятие, так как никаких плодов оно дать не могло. Русский завел его в более темный уголок виноградника, затем остановился возле кустов и опустил голову. Как могло показаться сначала, незнакомец будто что-то выискивал, может быть, думал, но это было не так ― он тонкими пальцами с короткими ноготками мучительно долго расстегивал рубашку, неудобно придерживая на изгибе локтя шинель. Немец наблюдал за сосредоточением, а потом за чужими эмоциями: незнакомец ожидал движений со стороны, однако Рейх стоял столбом и смотрел, как серо-зеленая рубашка не спеша спадает с чужих плеч, открывая вид на худую спину с рифленым позвоночником, каковой при любом наклонении в сторону извивался как змея. Рубашка упала на землю, вслед за ней ― ушанка, а шинель была бережно расстелена на траве; тело русского плавно опустилось на ткань, садясь в позу лотоса, а Рейх же в свою очередь бездействовал, вслушиваясь в свои мысли, пока не переловил чужой недовольный взгляд, посему довелось повиноваться, подойти к нему и скинуть пиджак возле шинели, сделав эдакую кровать на ближайшие пару часов. Немец садится за спиной незнакомца, проводит пальцами по спине, в конце немного задерживаясь на прядях волос, которые игриво ускакивали от его пальцев. Русский прильнул к нему, прикрывая глаза в нежности и безмятежности, ощущая чужие скользящие губы на своей шее и спине, пока тот не отстранился для того, чтобы избавиться от галстука. Стояла небольшая неловкость, раздевались они неторопливо, будто пришли сюда не трахаться, а разбираться со своими смятениями и душевными проблемами, каковые грызли совесть, поэтому незнакомец прервал безмолвие:       ― Если тебя терзало ночью столь непобедимое любопытство, как неподвластный никакому приказу шторм в океане… Если тебе это хоть немного важно… ― он затаил дыхание, посмотрел в чужие глаза. Слова ныне лишние ― он это понимал, однако Союза прошибала дрожь обиженности, что партнер по постели из Германии не знает его имени. Впрочем, как и он его. ― Меня зовут Союз Советских Социалистических республик… Ну или просто Василий Орлов, ― со стороны немца раздалось хмыканье, а его губы исказились в оскале то ли победы, то ли счастья от желаемого результата продолжительного эксперимента.       ― Третий Рейх. Можно просто Август-Вильгельм Шуберт, ― ответил он и припал губами к чужой шее, безмятежно всасывая немного смуглую кожу в рот, при этом соизволив себе «впустить в кожу» зубы. Рейха можно было прозвать «любителем» в этом деле, но никак не «мастер»: о том, что подкожные кровеносные сосуды разрываются, что является причиной возникновения засоса, он не знал, а мастера знают о своем деле совершенно все. Рука скользит по выпирающему позвоночнику, тело под ней уходит, прогибается до хруста, а кожа горячая, покрывается мурашками от холодных пальцев, каковые плавно кружат вокруг родинок, пока зубы наконец не отпускают истерзанную шкуру. Союз слегка кривится, чувствуя, как губы сначала щекочут за ухом, а далее спускаются по шее, останавливаются на пульсирующей артерии, чтобы чмокнуть ее, продолжая путь к длинным крыльям орла ― ключицам. Русскому доводится немного повернуть корпус, прижаться губами к макушке Августа, к черным волосам, испытывая на губах горький вкус лака, который удерживал их зачесанными назад. Тоненькие волоски поднимаются дыбом от нежности немца вначале акта ― и СССР гладит рукой чужое плечо, пока второй расстегивает накрахмаленную рубашку, однако пуговицы предательски выскальзывают, и он чертыхается под нос, хмуря брови. Вильгельм издает издевательский смешок, отстраняется и помогает русскому расстегнуть свою рубашку, снять ее, открывая вид на подтянутое светлое тело с редкими родинками. Он подается вперед, накрывает чужие багряные губы своими, пока в тот же момент руки ложатся на чужие груди, обводят подушечками пальцев ореолы сосков, надавливают, поваливая на шинель. Язык проскальзывает между чужими губами, наталкивается на ровные ряды зубов, каковые покорно размыкаются, и рот Василия будто всасывает язык Августа, сплетаясь в диком танце. Руки Орлова обвивают шею немца, притягивают еще ближе, хотя казалось куда еще теснее ― Рейх не противится, опускается на локти, почти ложась на тело.       ― Сегодня нам некуда спешить, ― разрывает поцелуй Рейх, как только ощутил, что русский норовит побыстрее снять с него штаны. Союз кивает ― и чужая рука невесомо гладит его по щеке, вынуждая сердце танцевать чечетку: настолько быстро оно колотилось в столь маленьком теле. И русскому стало жарко не сколько от кружащихся пальцев по его соскам, а сколько от боязни новых чувств, которые внезапно вспыхнули где-то внутри груди. Благорасположение? Может быть. Что им, ясное дело, ни в какие ворота, как говорится.       ― Мм, я и не спешу, ― промямлил СССР, положив руку на макушку Августа, который сейчас тщательно вылизывал набухшие соски, брал их в рот, слегка посасывал и отпускал, чтобы покусать и продолжить мучить языком. ― Я… Я просто, ― Василий выгнулся, затаив дыхание, когда рука немца сжала его член сквозь ткань брюк так повелительно, так по-собственнически, что аж сердце глухо ударило.       ― «Просто» ― что? ― он приподнялся, блистая своими голубыми глазами во тьме, прищуривши их и смахивая длинными ресницами. Союзу сразу же стало неловко под этим взглядом, который изучал его от мелких волосков на руках к бесстыдным серо-зеленым глазам. Рука Вильгельма поднялась вверх, погладила живот, слегка надавила на пупок и перешла на ребра. ― Ну?       ― Просто продолжай… ― он откинулся на шинель, закрывши глаза. ― Пожалуйста… ― прошептал Василий, прогибаясь под ласкающими пальцами, которые будто пересчитывали его ребра, может быть, играли какую-то мелодию, как на пианино, медлительно приходясь пальцами по «бархатным клавишам». Ему было хорошо. Даже очень. Последний раз он с кем-то делил ложе месяца как три назад, если не больше. Его пальцы зарываются в чужие волосы, взъерошивая ― и со стороны немца слышится тихое рычание, за которым следует укус в области живота, заставляющий русского прикрыть глаза и тихо застонать.       ― Ты, как девушка, СССР, ― мямлит немец, расцеловывая чужой живот, охмеленный грешной возбужденностью. ― И такой чувствительный стал. А год назад со серьезным лицом глядел на меня и держал язык за зубами как партизан. Или это я лучше стал? ― он хохотнул, подметивши недовольный взгляд. ― Не терпится, да? Мм, впрочем, как и мне, ненаглядный мой, ― Август переходит грань разрешенного, это испытывается довольно отчетливо и чрезвычайно ярко, без попытки утаить правду, замаскировать ее. Перейдя ее двумя ногами, пути назад не будет. Они очутятся в Зоне, каковой исход, кстати, боялись оба. Зона практически каждого зовет к себе томным голосом, дает им прелести и услаждение, однако так же забирает их, когда грань перейдена или потерялся спутник ― и тогда они оказываются прям внутри Зоны, в так прозываемой Антизоне. Некоторым все же удается выбраться из ее густых и клейких лап, а некоторые застревают надолго, питаясь лишь ее серой средой и неумолкаемыми тяжелыми вздохами. Здесь может окончиться жизненный путь, либо появится дверь, которая вознаградит новым миропониманием и стойкостью ― все зависит от души.       Рука немца скользит ниже, останавливается на пару секунд на животе, потом одним махом расстегивает брюки и стягивает их, принуждая русского лечь на спину и приподнять ноги, закусив губу в томительном ожидании. Он очень долго этого дожидался, Господь! Даже сознаться себе в этом стыдно. Раздается шлепок, который заставляет русского вздрогнуть и удивленно распахнуть глаза ― кожа на ягодице щемит, становится горячей и краснеет от нахального шлепка. И вот Рейх наконец-то приступает раздеваться, увы, неторопливо, нескромно и цинически смотря в глаза Василия, как будто давая какой-то загадочный знак или что-то говоря, однако СССР не был читателем по телу и глазам, к сожалению Августа. Средних размеров член русского уже стоял колом и сочился предэкулятором ― и Рейху безусловно приходился по нраву такой размер и форма члена, поскольку его было удобно обхватить рукой, ласкать розовую головку, а затем переходить на прекрасные яички, перекачивая их с руки в руку, ощущая, как они поджимаются. СССР был идеальный в этой части тела ― и Вильгельм не скрывал восхищения от его тела. О, Боже, опять же, ему нравилось в теле Василия абсолютно все: маленькие волоски на руках, выступающий пупок, кудрявые лобковые волосы и даже сухая, покрасневшая кожа на левой ноге из-за травмы на заводе. Он был одержим этим телом так грешно!       ― Е-еще, ― скулит русский ― и немец подчиняется не сколько мольбе, а своему вожделению хорошенько отлупить Василия, и он наносит удар по его румяной щеке, будто прошибая тело током. Союз прикрывает глаза, размыкает тонкие губы и судорожно выдыхает, поджидая следующего удара, который, на удивление, так и не произошел. Он ощущает, как чужая рука берет его за ляжку, отодвигает левую ногу в сторону, и щеки Орлова краснеют, припрятав веснушки. Рейх властно размещается между ногами, бьет по бедру, а второй рукой скользит вниз и проводит пальцами по всей длине члена, заставляя тело под ним вздрогнуть и напрячься. Пальцы притрагиваются к головке, растирают смазку, а следом поддевают крайнюю плоть, оттягивая ― Августу нравилось так играться, дразнить, вызывая дрожь в ляжках. Рука спускается ниже, пальцы обводят выпирающие вены, а взгляд внимательно наблюдает за лицом русского, поджавшимися губами, несфокусированным взглядом и румяными щеками. Член подрагивает от возбуждения, немец массирует основание, гладит лобковые волосы и шлепает по яичкам, вызывая у Василия громкий выдох в звуке «Ых», а после сжимает ляжки, оставляя красные пятна, которые в дальнейшем сформируются синяками. Руки по-хозяйски раздвигают чужие ноги, язык широко лижет яйца, потом рот заглатывает их, делая влажными ― и русский выгибается, открывает рот в беззвучном стоне, а рука хватается за шинель, сжимая ее. Август дотягивается к пиджаку, вынимает из карманчика небольшой флакончик густой массы, каковая благоухала ванилью, позже ловко открывает колпачок и выливает на пальцы содержимое, пока Орлов закусывает губу, наблюдая, как пальцы мягко проезжают по его аналу, смазывают его, а следом два пальца входят полностью внутрь, надавливая на мягкие стенки кишечника. Смазки оказывается мало, так как большая часть очутилась размазана по ягодицах, посему Вильгельму приходится вынуть пальцы под недовольное рыканье, смазать их обильнее и снова протолкнуть, чтобы пару раз двинуть ими так сказать «для вида» и добавить третий, растягивая тугое колечко мышц. Союз что-то бормочет нечленораздельно и запрокидывает голову: ритмичные движения руки приятны, плюс еще удваивают блаженство чужие зубы, каковые не упускают шанса погрызть его кожу. Рейх уткнулся носом в лобковые волосы Василия, как маленький ребенок в грудь матери при кормлении, глубоко вдыхает запах, раздувая ноздри, а следом ритмично понемногу выдыхает. Русский пах по-домашнему, что нравилось Августу. Так пахнут фермеры: кислым молоком, сухим сеном, лошадиным потом, землей, однако при этом головокружительным запахом свежеиспеченного хлеба и домашнего уюта, который, наверное, проявлялся в запахе непримечательных цветов на подоконнике, как, например, Víola. Его сердце застучало быстрее, грозясь вот-вот пробить грудную клетку, но, ясное дело, так не случится, ведь это лишь метафора из изрядного любовного романа, как, к примеру, этот. Роман, который состоит из трех ординарных частей: встреча, совокупление и расставание, сопровождающиеся дурными мыслями и враньем. Этот роман можно расписать и на половину страницы заурядными словами и на целую книгу, может, на несколько томов, используя изысканные словечки, впихивая столь прекрасные французские высказывания. Рейх же любил в письмах писать такое французское высказывание, как Je ne sais quoi, когда речь шла об описании его милого друга — Союза: словами было тяжело описать его сущность, а тем более восхитительную атмосферу.       Союз гибко прогибается, беззастенчиво подставляясь под укусы и вульгарные руки, каковые все наносят и наносят шлепки по ягодицам, бедрам, сжимают талию до покраснения. Боль волнами распространяется по телу, встречаясь со скалами услады и разбиваясь о них в искры, осколки потрясающей эйфории. Пальцы входят еще глубже, двигаются несдержанно и размашисто, массируя кончиками простату, тем самым вынуждая Василия выгнуться до хруста в позвоночнике и громко простонать, еще шире раздвигая ноги. И вот пальцы исчезают, оставляя после себя неприятный зуд ― и СССР приподнимается на локтях, дабы посмотреть на немца, который в свою очередь неспешно стягивал с себя брюки, и это было так томительно, что русскому показалось, будто время остановилось, а мир дает им последний шанс на что-то. Они оба обнажены, столь изумительные и эстетичны под холодным светом луны, которая озаряет весь виноградник, каждую ягоду и листочек. Слегка прохладный ветер гладит их тела, будто забирая жар, и уходит на запад, далеко-далеко. Август хватает русского за ноги, закидывает их себе на плечи, низко склоняясь над чужим телом будто в поклоне, однако лишь для того, чтобы сесть поудобнее, потому как под шинелью оказались мелкие камни, каковые впивались в его колени. Он смазывает свой член обильно, по всей длине, особо несдержанно смазывая головку, а затем спускается рукой ниже, чуть ли не смачивая яичка и лобковые волосы. Головка проскальзывает между ягодицами, упирается в сжавшийся анус ― и Рейх вгоняет грубо член по основание, чувствуя, как стенки кишечника тесно обволакивают его пенис, а тело под ним вздрагивает от боли, пальцы Василия хватаются за шинель, как за спасательную шлюпку.       ― Р-рейх… ― дрожащим голосом шепчет он, утыкаясь носом в чужие волосы, пока к его ушам долетают несдержанные шлепки яиц Августа об его ляжки. В уголке глаз накапливаются слезы, внутри печет, плюс к этой палитре боли добавляются сильные сжимания рук Рейха на его бедрах, как будто это последнее мгновение жизни, мира, вселенной, будто вот-вот Союз будет повержен молнией Зевса и от него останется лишь кучка пыли, а душа отправится в Чистилище, ибо немец не сомневался в чистоте и безгрешности его милого друга. Хотя нет. Нет! Его милый русский не крещен, что закрывает ему дверь в Чистилище, где, собственно, крещеные души очищаются от грехов мира сего. Его любезный друг обречен сидеть у ворот Ада, если же не сотворил грехов похуже. Ох, нет! Нет-нет-нет! Вильгельм чувствует, как его душа становится тяжелее от согрешений ближнего своего, каковой в Бога не верует, за что и будет послан на седьмое коло Ада! И судьба разлучит их! Но кой было так суждено, написано святым письмом, то… Нет, Рейх не хотел в это верить, благоухая надеждой, что они смогут держаться вместе, может, умрут разом? Но будет ли это считаться за любовь? Будут ли они кружиться в потоке ветра на втором коле? Боже, когда же ты так привязал его, Августа, к этой милой душе русского, каковая не заслуживает помилования? А может, это лишь зависимость телесная, физическая, иль кой ее там называют? Но сейчас ему было безразлично. Сейчас его нежно обволакивала чужая плоть, а над ними поднимался в небо потный запах похоти. Вильгельм толкается глубоко, как только возможно, вгоняя по самые яйца член вглубь, откровенно игнорируя чужие болезненные хрипы, вырывающиеся из горла. Однако он знал ― Василию приятно головокружительно. Его рука шлепает по ягодицах, слух алчно ловит каждый стон, порой крик, не позволяя себе ни одного упустить, впитывая их. И он склоняется еще ниже над чужим телом, сопит над шеей, прижимаясь потным лбом к чужому и томно выдыхая на губы. Глаза закрываются в отраде, брови немного хмурятся, когда русский царапает его плечи, пытаясь ухватиться за шею в эйфории, однако его руки соскальзывают и опираются об грудь. Из-за виноградных лоз начинает выглядывать белолицая луна, звезд становится еще больше, что придает им больше решительности, поскольку голова лелеет мысль, что в такое позднее время никому не придет мысль в голову прогуляться здесь, к тому же становится прохладно, земля отдает тепло, посему немцу приходится подхватить Орлова под спину, дабы немного приподнять над землей. СССР выгибается, вскрикивает, когда тело пробивает волна удовольствия, вызванная трением чужого члена об простату:       ― Е-еще! ― кричит он, запрокидывая голову и расставляя ноги шире. ― Прошу, еще! ― и Рейх делает все по молении, желая, чтобы СССР сорвал голос, а может даже затоптал свою гордость. Казалось, куда еще глубже и грубее, но Рейх всегда может сделать еще больнее, жестче, что будто колечко мышц русского не выдержит и вот-вот порвется, однако ему было плевать. До поры до времени. Василий сжимает ноги, бедра сводит судорогой, и он обильно кончает себе на живот и грудь, протяжно простонав имя товарища, который и не думал сбавлять скорость. От изнеможения ноги сами по себе спадают с чужих плеч, а сам Орлов громко переводит дыхание. И вот последние точки немца ― он вогнал член глубоко, по самые яйца, как собака при случке, и кончил, тихо прорычав под нос и прижавшись к телу под ним. Воцарилась тишина, было слышно лишь сопение и тяжелые выдохи. Рейх вышел из чужого ослабевшего тела, достал из пиджака платок и начал вытирать Союза от спермы, пока тот как-то безнадежно глядел на него, будто в неуклюжести и угрызении сжав в пальцах шинель. Вильгельм бережно вытирает грудь, дразнящее водит пальцами по соскам, а затем спускается к животу, очерчивая пупок. И вот через пару минут они более-менее вытерлись, ведь понимали, что обычным платком не закончить ― нужно непременно принять душ, что они, собственно, и сделают, как только оденутся и разойдутся. Как правило, они предпочитали делать это в безмолвии, не говоря ни слова, не издавая ни звука, то ли из-за свойственного после секса стыда, то ли от обиды, что все так быстро закончилось.       Союз сел, взял белье, штаны и начал одеваться ― то же самое делает и Рейх. Угнетенная тишина давит не только на мозги, но и на душу, потому они перебрасываются взглядами так, словно в настоящее время решался важный вопрос или свершался Божий суд.       ― Что ж… ― пробормотал русский. ― Хорошая ночка, мне понравилось, ― он натянул трусы, далее носки и начал надевать брюки, вновь опустив взгляд и спрятав его под длинными ресницами. Рейх хмыкнул ― да, определенно, хорошая ночка, которая позже, может быть, обернется небольшим совестным терзанием души из-за… недосказанности? Им часто не хватает слов. Но для чего? О работе они не разговаривают, к тому же редко встречаются и, по большей части, лишь чтобы удовлетворять друг друга. Возможно, не хватает слов для разъяснения отношений? Но Августу, вот честно, не хотелось даже затрагивать эту тему, да и Союзу тоже. Со стороны это может показаться на дешевый роман, где персонажи врут самому себе об искренних чувствах, но… разве их жизнь ― не дешевый роман в мягком переплете? Обыкновенные персонажи с такими же характерами, каковые пытаются в жестоком мире заработать деньги, тратя все свое свободное время лишь на работу, пока не приключается внезапный поворот в сюжете, который изменяет все. Им просто хотелось продолжить жить дальше так же, как и было пять часов назад, день, месяц, год назад. Но в то же время оба понимали, что ничего так само быть не может рано или поздно.       И вот они оба уже стояли одетые, будто только что перекурили, а не занялись сексом. От них несло жаром, возможно, изнеможением, которое, наверное, проявлялось в виде пота, а также неизреченной неловкостью. Но окружающая обстановка успокаивала, благоухала спокойствием и божьей добротой, преисполняя атмосферу умиротворенностью. Здесь всегда было хорошо в начале осени. А потом приезжали итальянцы на сезон сбора, и пустые домики заполнялись иноземцами. Порой итальянцы приезжают семьями, берут жен и детей; тогда часто возле домов можно увидеть крестьянок, которые сплетничают, шьют одежду для мужей и занимаются другими заурядными вещами. В сезон в этом месте гомон да шум, и лишь ночью наступает подобие тишины, а домики становятся такими же мертвыми, как и в данный момент. Немцу приходилось разок видеть такую возню, когда приезжал посидеть в беседке да почитать, однако это был один единственный раз в 1930-м году.       ― Предлагаю пройтись вдоль реки, а потом уже либо разойтись, либо пригласить к себе домой, ― сказал Рейх, сложив руки за спиной и кинув взгляд на русского, каковой взглянул в ответ и слегка растерялся то ли от непредсказуемых предложений, то ли от всей этой сложившейся ситуации, которая толкала их на Зону. Предложения были соблазнительны и звучали так же вызывающе, как и его фраза в начале встречи у беседки, поэтому Орлов лишь кивнул и неторопливо пошел за немцем в сторону реки. ― Моя жена уехала в город к отцу, посему дома я один, так что нам никто не помешает поговорить, может, выпить. Сразу же отвечу на твой вопрос: она приедет через неделю, времени вдоволь, ― продолжил Август свою речь, явно пытаясь завлечь русского к себе.       ― Это хорошо, ведь я собирался остаться в Германии на неделю или две, и не знал, где бы остановиться: либо в Потсдам, либо в Бранденбурге, либо вовсе в Берлине, ― сказал он, ступая на песок берега, в котором ноги утопали, а обувь набиралась песчинками. Они взбирались на гору, оставляя прохладную реку внизу, уходящую на запад и уносящую вместе с собой ветки. Вот они прошли деревянные футбольные ворота для детишек, потом очередную беседку, пока не вышли на каменную тропинку, вдоль каковой стояли богатые и изысканные дома зажиточных людей, которым, собственно, и принадлежал виноградник, а чуть поодаль ― поля. Улица была окутана тьмой, в воздухе стоял запах ужина и клумб. Они шли продольно домов, доколь не дошли к концу улицы, где разместился скромный, однако красивый домик, возле которого была беседка и колодец с красной из кирпича крыши.       Шуберт открыл калитку, пропуская русского вперед. Под ногами был рассыпан гравий, каковой приятно шелестел, а вдоль тропинки были посажены хризантемы красного цвета, что особо эстетично показывало белоснежность стен дома в стиле неоклассицизма. Местность благоухала гостеприимностью, пожалуй, это было дело рук жены Рейха, которая чуть ли не каждый день здесь тщательно хозяйствовала, но откуда это знать Союзу? Да и ему не хотелось думать о ней, ведь они даже ни разу не встречались. И вот они зашли внутрь дома, разулись и прошли в просторную гостиную. На полу лежал темно-красный ковер с золотыми узорами, а посреди комнаты размещался довольно большой дубовый стол с десятью стульями, на которых лежали кремового цвета подушечки. Потолок будто держали величественные колонны и книжные шкафы, напротив дивана с двумя креслами, каковые находились во второй половине комнаты, располагался камин. Стены белоснежны, однако глаз они не режут своей яркостью, так как комнату освещали лишь небольшие светильники на тумбочках и дубовом столе. Здесь, казалось, ничего не было излишнего, но в то же время что-то мешало. Союз плюхнулся в кресло ― он утомился, хотелось просто принять ванну и лечь спать, но он не мог дозволить себе такую пышность в гостях, посему приходится довольствоваться хоть этим.       ― У тебя уютно, ― проговорил русский, пробегая глазами по множеству книг, среди которых заметил скопище книг античных философов. ― Кожаный диван и кресла, шкафы из эбенового дерева ― ну разве не роскошь? Я, на родине, могу похвастаться лишь недавно купленным теленком, ― он перевел взгляд на Августа, который вынимал из тумбочки чашки и вазу для небось превосходных сладостей. ― Думаю, это будет лишним, мне бы сейчас завалиться спать.       ― Думаешь? ― переспросил Рейх, останавливаясь на мгновение с чашками в руках перед тем, как поставить все на столик перед Союзом и зажечь свечи. ― Пусть у нас и много времени, но я не хочу и момента упускать, а сон занимает очень много времени, поверь, ― да, Рейху не хотелось и на секунду отходить от Союза, его обволакивала детская заинтересованность и взрослая недоговоренность. Его голову наполняли многие идеи, ему хотелось сводить русского в лучший парк, дабы прогуляться там с ним, съесть по десерту, поговорить. И не дать ни мгновения тому остаться одному. Дело не в том, наверное, что сердце извлекало симпатию, или может даже любовь, ему просто хотелось болтать. У них нет особо зримых совместных тем, но… но поговорить есть про что всегда чудесным образом, к тому же они умеют подбирать нужные слова, высказывания, вовремя замолчать для раздумий или чтобы влепить какой-то пошлый анекдот. И Августу хотелось говорить каждый день, каждую ночь, припоминая былые времена, рассуждать без волнений и прочих истолкований. Они были так же веселы друг с другом, как коллеги на заводе, рассказывая в свободное время анекдоты и давая прикурить.       ― Однако, если правдиво, мне кажется, что есть одна не разъясненная тема, которую мы то ли избегаем, то ли боимся, но, думаю, она может вылезти боком, посему предлагаю ее не откладывать на потом, а сесть и поговорить, ― Союз повернулся корпусом к Рейху, который направился на кухню, будто специально избегая, что, собственно, только что русский и предположил. От этого было немного обидно, ведь Василий был готов услышать что попало, однако не игнорирование.       ― Пусть это останется на следующий раз, ― сказал Вильгельм и зашел на кухню, дабы приготовить горькое кофе для томительного ночного разговора о других незначительных проблемах, обрадовать русского покупкой новых книг, а тот, в ответ, расскажет о работе на заводе, о новом милом бычке. Сейчас и висела неловкость, однако она быстро растворима словами, так же как кофе в кипятке. Но, ясное дело, СССР позже окажется прав. Спустя года никакого разговора так и не состоится, а в душе останется пятно недоговоренности и серая, ужасающая Антизона.