Этот ИИ возлюбил меня

      Марк не знает, как ему успокоить хотя бы себя.       Очевидно, что с проблемами Жени он поделать не может ничего. Хоть и очень хотел бы — это выше его возможностей. У Жени лицо одного цвета с катком, он как будто непрерывно поедом ест себя изнутри, а ещё он разваливает прыжок за прыжком. Последнее пугает особенно: это неправильно, когда речь идёт о Женьке, катастрофически неправильно. Он не должен так отчаянно и безнадёжно биться об лёд в падениях, никогда так не делал, а теперь его тренировка почти полностью состоит из падений.       Как, впрочем, и короткая за ней.       Марк тоже разваливает свою короткую, и не сказать даже, что из солидарности. Ему на элементах банально не сосредоточиться, когда вот тут, совсем рядом, с Женькой происходит непонятное и страшное. Возможно, он уже необратимо сломан; возможно, Марк тому виной.       Ты делаешь хуже.       Слова, брошенные со всей прямотой искусственного интеллекта, ничем не смягчённые, больно врезаются в память. Марк так ужасно хочет помочь; так тянет выть от бессилия, потому что у него нет возможности сделать вообще ничего. Только смотреть, как Женя медленно, так очевидно и неизбежно ломается.       Вечером после короткой программы Марк пробирается к Женьке в комнату, чтобы всё-таки узнать, что и как. Узнаёт на свою голову. Сперва ему кажется, удаление воспоминаний — это как разрыв отношений и «прощай навсегда». Марк не понимает даже, что на это отвечать. Он только заставляет себя дышать и сумбурно говорит что-то согласное и послушное. Женя лучше понимает собственный процессор, ему виднее. Да и вообще, кто Марк такой, чтобы командовать содержимым его головы, как здесь можно ему хоть что-то запрещать. Женя терпеливо объясняет, делая ситуацию понятнее. С одной стороны, так страшнее: жутко понимать, что это не параноидальные догадки, что от Женькиной невозможной, такой умной и в то же время почему-то такой беззащитной головы в любой момент может ничего не остаться. С другой же стороны, теперь, когда ясно, что речь о необходимой жертве воспоминаниями, на неё в разы проще согласиться. Если на другой чаше весов лежит равновесие и сохранность Жениного процессорного мозга — о чём тут вообще думать, Марк с готовностью соглашается на всё.       Он уходит от Жени, унося с собой приглашение вернуться, и горько-сладкое я захочу тебя вспомнить, и долго думает об этом, всю ночь примерно. Наутро он продолжает переживать, разваливает и произвольную тоже — и с ужасом выясняет, что удаление воспоминаний Жене никак не помогло. Разве только, может быть, не позволило его процессору окончательно расплавиться, но на его прокаты смотреть всё так же больно. Он снова падает с прыжков, его опять трясёт и пошатывает, а в кике после проката он вообще закрывает лицо. На экране под потолком крупно видна его сгорбленная, вздрагивающая, убитая фигура. У Марка сердце кровью обливается. Он хочет закрыть Женьку собой, защитить, запретить миру так безжалостно и бездушно использовать Женю — но вместе с тем с ужасающей ясностью осознаёт, что это будет бесполезно, что его даже за помеху толком не посчитают.       Похоже, единственное, что он сейчас может — заглянуть к Жене после произвольной, потому что Женя просил.       Почему-то вечером Марк идёт к комнате Жени едва ли не на цыпочках. Ему панически кажется, кругом должны быть кордоны, оцепление, а Женьку специалисты уже разбирают по винтикам (откуда только прицепилось, нет же никаких винтиков) и ищут, в чём проблема. Вместо этого в коридорах тишина и никого нет, а у Женьки даже дверь в комнату не закрыта. Последнее почему-то пугает Марка сильнее всего. Безнадёжность в этом какая-то чувствуется, что ли. Марк толкает дверь, осторожно окликает: — Жень, ты тут? — и просачивается внутрь.       Женя сидит на кровати, упираясь локтями в колени, сгорбившись и опустив голову. Он весь похож на сплошную рану. Марк медленно подходит к нему, касается спутанных светлых волос и снова зовёт: — Жень, как ты? Очень плохо? Как твоя… система? Ей лучше?       Женя реагирует с лёгким запозданием, поднимает голову — и Марк забывает, как дышать, встретившись с ним взглядом. Зелёные глаза его узнают, смотрят, как на кого-то знакомого и очень близкого.       — Я надеялся, что ты придёшь, — едва слышно говорит Женя. Подаётся вперёд, приникает лицом к олимпийке Марка и замирает так.       У Марка сердце лопается, заливая кровью грудную клетку изнутри. Он не понимает, и даже не верит, потому что это всё больше смахивает на фантазию, чем на реальность — но вот Женя, так доверчиво близко, и говорит, что ждал. Марк мягко обнимает ладонями прильнувшую к нему светлую голову, зарывается пальцами в волосы и несмело спрашивает: — Ты что… помнишь? Ты меня не удалил? Память обо мне… ты её оставил?       Женя издаёт неясный, надтреснутый звук и прижимается теснее.       — Я должен был, — бормочет он Марку в живот и дрожит. — Моя главная задача — фигурное катание, я был обязан удалить всё, что с ним не связано. Был обязан не отвлекаться, меня создавали не для этого. Полноценное моделирование человеческих эмоций не входит в мои задачи, я вообще не должен был тратить на это ни время, ни память. Это нарушение основных задач системы, я нарушил их без единого на то основания. — У него снова трескается голос — и начинает звучать очень живо в сочетании с появившимися вдруг гораздо более человеческими словами: — Меня почти наверняка спишут после этого этапа, потому что я не слушаюсь и нужный результат не выдаю. Поэтому к чёрту всё, я планирую отныне поселиться в твоей олимпийке. Можно?       Марк беспорядочно гладит его по волосам, плечам и шее, стараясь лаской унять дрожь.       — Конечно, можно! — горячо восклицает он сквозь подкативший к горлу ком. И яростно мотает головой, хоть Жене сейчас этого и не видно: — Ты рано себя хоронишь. Может, и не спишут ещё. А что Профессор думает? Он разве не в курсе, что тебе поставили невыполнимую задачу? Неужели не заступится? Нет-нет, ты поторопился себя списать.       — Вероятность равна девяноста семи процентам, — глухо напоминает Женя. — Три процента на чудо.       — Хоть девяноста девяти процентам, — возражает Марк и упрямо встряхивает Женю за плечи. — Пока есть хоть один процент, хоть сотая процента — надо за себя бороться. Если есть шанс преуспеть, надо за него цепляться. И в жопу математику. Тебе что, правда этого не объяснили? Безалаберные люди. Всех уволить за глубокий непрофессионализм.       Он слышит какой-то странный сдавленный звук, и снова чувствует дрожь под руками, но далеко не сразу понимает, в чём дело, принимая происходящее за истерику. Возможно, это в какой-то форме и есть истерика, потому что Женя, оказывается, смеётся Марку в живот. До Марка доходит медленно медленно, как до длинношеего жирафа, очень неспешно поднимаясь к голове и мозгам: Женя умеет смеяться?...       Это очень неожиданное открытие — до этого Марк не видел от Жени ничего ярче прохладной улыбки. И очень радующее вместе с тем: смех означает тепло, означает выплеск эмоций. Через десяток логических связей — означает человечность. Даже если такую вот, в форме лёгкой истерики. Истерику успокоить можно, а человечность после этого останется.       Марк опускается на колени, чтобы заглянуть Жене в лицо. Там гримаса — поломанная, потерянная, словно процессор внутри Женькиной головы не знает, как ему на что реагировать, и бестолковыми мимическими волнами выплёскивает на лицо всё подряд. Марк очень хочет его обнять, чтобы согреть и успокоить, — но не уверен, что ему стоит это делать. В голове до сих пор звенит холодное ты делаешь хуже, которое как раз при прошлой попытке обнять Женю и прозвучало. В тот раз Женю на катке трясло так, что Марк испугался, как бы его взаправду не закоротило. Вдруг сейчас выйдет так же? Ну как узнать-то?       — Жень, всё хорошо, — уговаривает Марк, так и не решаясь прикоснуться. — Не спишут тебя, я обещаю. Не знаю, как, но как-нибудь этого добьюсь. Обязательно. Пойду к Профессору челом бить. Поперёк порога лягу, чтобы недоброжелатели к тебе только через мой труп подобраться могли. Как они умудрились таким тебя сделать! — он плохо контролирует, что несёт, только видит отчаянное лицо Жени перед собой и выбалтывает всё, что в голову приходит. — Ты должен быть сильным, зачем они сделали тебя ещё и хрупким, и беззащитным перед их командами! Жень, хочешь, я защищать тебя буду? От всех, от кого угодно! Только попроси! Революцию закачу за твои права! — он несёт бессвязное и беспредельно влюблённое. А потом разом затыкается, когда Женя берёт его за руки и тянет запястья вверх — медленно, почти пугливо, пока наконец не укладывает ладони Марка себе на затылок.       Это… ох.       Жене словно дышать легче становится после этого. Спрятавшись под ладонями Марка, он понемногу успокаивается, ещё подождать — и станет окончательно похож на себя умиротворённого и невозмутимого. Марк же, напротив, дышит через раз. У него в голове плохо укладывается, что Женю всё-таки можно трогать, да ещё как!.. Светлые волосы под руками — мягкие, льнут к пальцам, и кожа чуть влажная, а где-то там, под волосами, под кожей, под сводом черепа спрятан процессор, мощный и беспомощный одновременно. Марк дуреет от мысли о том, что сейчас, по сути, находится у него в ладонях; это будто бы даже ценнее сердца.       Окончательно Марку плохеет, когда он ведёт пальцами по коже и нащупывает под волосами длинный рубец шрама. Ему почему-то сразу рисуется в голове дикая картина — будто Женину голову разломили надвое, с хрустом, как яблоко, чтобы вставить туда процессор. Внезапная хрупкость Жени в воображении Марка достигает предела и перехлёстывает через край. Её уже не стереть из памяти, ничем не отменить, даже несмотря на то, что Женя постепенно успокаивается и перестаёт выглядеть таким ужасно разбитым и переломанным.       — Дай мне пять минут, пожалуйста, — просит Женя, выпрямляясь и тем самым выскальзывая из рук Марка. — Я откалибруюсь и более-менее приведу себя к норме. Постараюсь, — он неуверенно кривит уголок рта. Марку хочется его поцеловать, сцеловать эту горькую неуверенность, чтобы и следа от неё не осталось. Но он помнит, как быстро и жёстко Женя отвечает «нет» на подобные поползновения, и держит себя в руках. Только кивает: — Конечно, делай, что нужно! Я подожду, я вообще уже никуда не тороплюсь.       А ещё Марк немножко в восторге от того, что ему позволено остаться на калибровку, это как будто новый уровень доверия. Даже несмотря на то, что во время калибровки ничего особенного не происходит — просто Женя сидит с очень прямой спиной, закрыв глаза и положив ладони на колени, и весь наглухо уходит в себя, — Марку очень нравится даже просто сидеть рядом. Смотреть, как трепещут ресницы, как окончательно разглаживается лицо, и чувствовать, что наконец этот дурацкий, невыносимо сложный этап Гран-при закончился.       Марку даже кажется, что времени-то ещё прошло всего ничего, когда Женя открывает глаза, привычно ясные и уже почти безмятежные.       — Лучше? — с лёгким трепетом спрашивает Марк. Он почти уверен, что лучше, потому что это видно невооружённым взглядом. Но ему будет гораздо спокойнее, если Женя сам это подтвердит, потому что ему всё-таки виднее, что там с его системой происходит.       Женя тонко, едва заметно улыбается. Чуть склоняет голову и подтверждает: — По сравнению с тем, как было — гораздо лучше. Как минимум, я уже не пытаюсь развалиться на куски изнутри. Ещё несколько калибровок, поглубже, и совсем нивелирую влияние этого этапа. Он, конечно, ужасно прошёл. Парадоксально, но результат был бы гораздо выше, если бы меня на тот результат не гнали.       Такое короткое напоминание, и Женю как будто самого это уже особо не трогает — а Марк снова начинает захлёбываться возмущением.       — Тебя вообще нашей федре доверять нельзя! — почти вопит он. Ему больно словно бы за двоих — ну как можно было такого послушного ответственного Женьку взять и довести до того, что у него чуть голова изнутри не сгорела? Почему его совсем не пожалели, словно он просто аппарат для штамповки квадов? Его мозг же гораздо, гораздо сложнее, ну как можно его так не беречь? — Они что, ни о чём, кроме цифр, не думают? Я не понимаю! Да я бы тебя лучше сберёг! Нет, я бы тебя гораздо лучше сберёг, потому что люблю тебя. Только сделать ничего… нет, к чёрту это упадничество, я что-нибудь придумаю. Пока не знаю, что, но я буду искать выход, — он с яростью почти скрипит зубами, и уже начинает прикидывать, куда бежать и кому падать на уши, и едва не пропускает момент, когда ему на плечо ложится прохладная рука.       — Скажи ещё раз, — просит Женя. И смотрит как-то очень внимательно, так, что у Марка разом пересыхает рот. И сердце начинает колотиться быстрее, и понятно только, что что-то в словах зацепило Женю, но слов этих было столько, что нужное можно сразу и не найти. — Пожалуйста.       — Сказать что? — слабо спрашивает Марк. И пробует наугад — очевидно, самое неправильное, потому что он это уже говорил, и не раз, и тогда не вызвал у Жени интереса, но самое желанное и приятное на губах: — Что люблю тебя?       Женя вздрагивает.       — Да, — говорит он и опускает ресницы, словно обращаясь куда-то вглубь себя. — Да, говори об этом ещё. Я прошу тебя. Мне это нужно. Помоги мне, — и, видимо, принимает растерянное молчание Марка за отказ. Его вдруг сгибает вперёд, он прижимает пальцы к вискам и зовёт: — Марк, Марк, Марк. Помоги мне. У меня здесь, внутри, где-то спрятан триггер. Совсем маленький скрипт, несколько строчек, не больше. Но он меня держит, он мной управляет. Он велит отвечать «нет», когда ты говоришь «люблю», я не понимаю, мои ли это слова, я не хочу это внутри! — выплёвывает он почти зло. — В моей голове километры кода, я не найду его просто перебором. Но могу попытаться поймать его в момент, когда он срабатывает. Марк, помоги мне. Пожалуйста.       — Они что, написали тебя гомофобом? — ахает Марк. И понять не может — ну о’кей, в целом звучит как сюр в духе скрепной федры, но всё ещё сюр! Кому в голову вообще пришло, что это дополнение так важно, так безумно необходимо, что нужно вот прямо запихнуть его в голову Жене. Понимание любви — нет, возможность отказаться от заведомо убийственных поручений — нет, а запрет целовать парней в губы — да. Марк вспоминает то быстрое, мгновенное «нет» на улице перед отелем, которое он ещё тогда заподозрил в неискренности. Теперь-то понятно наверняка: это и был скрипт, сработал внутри Женькиной головы. Марку мучительно выкручивает нутро от мысли, что если бы не триггер внутри, Женя тогда мог бы и ответить «да». Он яростно кивает: — Конечно, я помогу! Конечно. Ты должен иметь право выбирать сам, это даже не обсуждается. Мне только говорить или… ну, ещё что-то можно делать?       Согласие Марка как-то сразу зримо успокаивает Женю. Словно он понимает, что проблема вот-вот будет решена, и сразу перестаёт переживать. Женя снова выпрямляется, вновь опускает ладони на колени и почти ровно говорит: — Можешь делать. Так, думаю, даже проще: чем больше провокаций, тем чаще будет срабатывать скрипт и тем проще будет его найти. Делай, что считаешь нужным. Скрипт будет сопротивляться — но, пожалуйста, не обращай на это внимания. Я постараюсь найти его как можно быстрее.       Марк кивает и сглатывает. Ему самую малость позорно страшно — хорошо, сейчас они выяснили, что дело в куске кода, а дальше что? После того, как Женя найдёт этот триггер и удалит? Уже нельзя будет валить всё на него, как на выставленный шлагбаум: мол, если бы не он, то были бы и поцелуи при луне, и прогулки за руку, и всё-всё-всё. Удобное объяснение исчезнет, и если «нет» останется, то оно будет принадлежать Жене, бескомпромиссное и беспощадное. Марк запрещает себе трусливо загоняться этими мыслями и придвигается ближе.       — Я люблю тебя, — негромко говорит он, обвивая руками Женины плечи. Женя снова знакомо вздрагивает — и дальше его уже непрерывно прошивает дрожью, когда Марк продолжает: — Ты бесценный. Я бы всё отдал за то, чтобы ты мог любить меня в ответ. Чтобы ты тоже хотел целовать меня. Глупо, да? Я сам знаю, что глупо, а поделать с собой ничего не могу. Обо всём забываю, когда ты вот так близко, ничего, кроме тебя не вижу. Если бы мне только можно было, я бы тебя всегда держал у самого сердца, как можно ближе, потому что ты бесценный, я люблю тебя, люблю, люблю! — Марк твердит это, как заклинание, так, будто горячие слова могут снять злые чары и оживить искусственный разум, дать ему не только плоть, но и страсть. Женя мучительно жмурится, продолжая бороться с собственным скриптом, и отворачивает голову. У Марка перед носом оказывается длинная белая шея, открытая от плеча до уха. Марк оправдывает себя тем, что это тоже «провокация» и поможет Жене — на деле же он, конечно, просто окончательно спятил от любви и желания быть ближе, и поэтому позволяет себе прижаться ртом к белой шее.       Это просто триггер, эгоистично твердит он самому себе, когда Женя дёргается сильнее прежнего, пытаясь вырваться, просто срабатывает скрипт, это не по-настоящему. И продолжает ласкать ртом тёплую кожу, прослеживает губами голубые жилки под ней, влажно и жадно целует. Женя изворачивается как-то так, что в итоге запрокидывает голову, и его шея оказывается совсем открытой, словно нарочито подставленной для поцелуев. Марк почти захлёбывается этой шеей, её теплом и вкусом, и не сразу замечает, что сопротивление прекратилось. Что теперь Женя просто сидит, слегка откинувшись назад, запрокинув голову, и ровно дышит. Будто бы ждёт, когда Марк наконец нацелуется и успокоится.       Стыдно-то как.       Марк краснеет до ушей, спеша рывком отстраниться. Он вытирает Женину шею рукавом своей олимпийки — наверняка обслюнявил всю, пока лез целоваться, как пьяный, позорище какое, — и неловко спрашивает: — У тебя получилось? Всё хорошо?       Как теперь Жене в глаза-то смотреть, после своего поведения. Как вообще на него смотреть, когда он продолжает всё так же сидеть, открытый и даже манящий. Марк заставляет себя отвести глаза — и заставить не может, его снова и снова тянет смотреть. Женя тем временем мягко кивает.       — Да. Получилось. Я убрал этот отрывок кода в комментарии, он не должен больше мне мешать, — сухо рассказывает он. И без всякого перехода вдруг спрашивает: — Ты не будешь продолжать?       — А можно?... — только и в силах выдавить Марк. Он поверить не может в то, что слышит. Слишком резкий контраст: ещё недавно Женя был категорически против сближения, пусть даже ему диктовал это кем-то прописанный код, а сейчас он уже сам подставляет шею и призывает целовать. Невозможно. Марк едва в это верит: ему кажется, он сошёл с ума и просто слышит то, что хочет слышать, вместо слов, которые звучат на самом деле.       Не дождавшись от Марка действий, Женя снова садится как прежде, очень прямо и собранно, и едва заметно хмурится.       — Я не понимаю, — заявляет он. — У тебя участились дыхание и сердцебиение. И ты мог ограничиться поцелуями в щёку, как в прошлый раз, но выбрал шею, это в разы более интимный способ целовать. Я истолковал этот набор входных данных как твоё желание стать ближе и полагал, что должен тебе это дать. Что не так? Где я ошибся? Моё понимание человеческих отношений ещё далеко от совершенства, я могу попросту делать неверные допущения. Что было неверным в этот раз? Ты расскажешь мне?       Марк не знает, то ли ему орать, потому что вообще-то Женя был безошибочен и истолковал всё верно, то ли плакать от этой убийственной готовности уступить, потому что «вроде люди так делают», то ли что.       — Жень, какая разница, чего хочу я один! — горячо восклицает он. И старается объяснить: — Ты всё правильно понял обо мне, но ты ничего не должен, какие бы желания меня там не одолевали. Другое дело, если бы ты тоже хотел! Тогда я бы уже, не знаю, выпрыгнул из одежды, а может, и не только это. Но ведь, насколько я понимаю… ты не хочешь, да? — и Марк сам вообще не понимает, на что он пытается надеяться, когда задерживает дыхание в ожидании ответа.       Женя вздыхает.       — Это сложно, — говорит он и чуть горбится, опуская взгляд на свои руки. — У меня приглушено восприятие, поэтому я в целом мало что чувствую, а ещё меня невозможно возбудить физически, и я понимаю, что из-за всего этого любовь — последнее, для чего я гожусь. Физический контакт создаёт для меня мало положительного подкрепления из-за ингибиторов. Я мало что испытываю, поэтому не хочу — но вместе с тем понимаю, что если не буду испытывать и учиться распознавать эти ощущения, то так никогда и не захочу. — Некоторое время он молчит, пока Марк тщится придумать, как с наименьшими мучениями вытащить его из этого замкнутого круга, потом поднимает на Марка ясный взгляд и добавляет: — Но я точно знаю, что хочу слышать, как по-другому ты дышишь, когда целуешь меня. Хочу знать, что ещё я могу сделать, чтобы заставить твоё сердцебиение изменить ритм. Хочу изучить реакции твоего тела на меня как можно полнее и подробнее, и понимать, как я могу их вызвать. Мне кажется, если бы я был ближе к тебе, то смог бы лучше понимать любовь, глядя на тебя. Ты очень важен. Благодаря тебе я теперь знаю наверняка, что за пределами катка тоже есть ценное и нужное. Я доверяю тебе, Марк, доверяю во всём, что ты захочешь мне показать и чему пожелаешь меня научить. Ты всегда ярче всех, кого я знаю — и мне кажется, я бы любил тебя, если бы только умел.       У Марка в который уже раз за вечер разбивается сердце; это слишком много, он бы, наверное, уже не вынес, если бы не эти последние слова Жени, ради которых всё, что угодно, стоит вытерпеть.       — Это самое потрясающее признание в любви на свете, — растроганно, на грани слёз шепчет Марк. И обвивает руками плечи Жени, тянет к себе: — Иди сюда. Побудь со мной.       Женя послушно наклоняется к лицу Марка и позволяет коснуться губами тонких губ. Более того, он охотно отвечает на поцелуй, набрасывается на губы Марка с той же честностью, с какой на льду — на квады, и даже делает больно. Марку приходится его немного притормозить. Он ласково гладит Женю по щеке и уговаривает: — Мягче, Жень. Мы не воюем. Смысл в том, чтобы было приятно. Не вгрызайся так, я не убегу. Попробуй нежнее это делать, ладно?       В зелёных глазах напротив — ни тени обиды, только сосредоточенное внимание.       — Делать так же, как делаешь ты? Так будет лучше? — уточняет Женя. Марк кивает — и почти сразу же выясняется, что когда у Жени есть наглядный пример для подражания, дело идёт на лад куда проворнее. Женя быстро подхватывает движения губ и языка Марка, улавливает и нежность, и неторопливый ритм, и поцелуй из неловкого становится очень настоящим, жарким и вязким. И это Женя только послушно позволяет себя вести и направлять. Марк думает, что он бы умер вот прямо сейчас, прояви Женя дополнительно напор и инициативу.       И сам приближает свою гибель, когда тянет Женину ладонь себе на колено.       — Потрогай меня, — просит Марк между поцелуями, густо заливаясь краской от того, как развязно это звучит, и каким горячим кажется совсем простое прикосновение к колену. Жене же как будто всё звучит нормально; он едва заметно кивает и слушается. Крепче сжимает пальцы на колене Марка, медленно ведёт вверх по бедру. Он делает всё очень чутко, будто (а может, и не будто) следит за реакцией и готов в любой момент перестать. Прикосновения неумелые, даже робкие — но Марк сейчас в таком взведённом состоянии, что его плавит в принципе от того, что эти прикосновения есть и не снятся, что Женины пальцы несмело взбираются вверх по его бедру и это наяву. Марк теснее вжимается в Женю, глубже толкается языком в податливый рот и чуть слышно всхлипывает от наслаждения.       Он думает, что сильнее сходить с ума от прикосновений невозможно — а потом ладонь Жени оказывается у него на горле. Не давит, не душит, просто осторожно прижимается, словно ощупывая, как в горле образуется сладкий, полный удовольствия звук. Марка обжигает, коротит, это осторожное изучающее касание волнует его в разы сильнее. Он теряет остатки сдержанности (от неё и так оставались одни ошмётки, было бы что терять) — и перебрасывает ногу через колени Жени, седлая его бёдра.       — Ты хотел изучать меня? Так вот он я. Изучай, пожалуйста, — горячо шепчет Марк. Расстёгивает олимпийку, сбрасывает её с плеч и снова тянется к Жениным губам, целует, захлёбываясь от горячего предвкушения. Пальцы Жени скользяще проходятся по рукам Марка, от запястий к плечам, легко, почти невесомо оглаживают плечи и грудь сквозь футболку. Он прикасается всё так же почти робко, словно едва знакомится с телом Марка — а Марку и этого хватает, чтобы исходить на восторженную, возбуждённую дрожь. И дрожь только нарастает по мере того, как смелеет Женя. Его пальцы прижимаются крепче, прикосновения наполняются весом. Марка колотит в его руках; Марк ёрзает у Жени на коленях и снова сладко всхлипывает, вылизывая кажущийся прохладным рот.       — Ты дрожишь, — тихо замечает Женя с какой-то странной интонацией. Марку в какой-то момент кажется, что она чуть ли не виноватая, и он яростно мотает головой.       — Всё хорошо, всё отлично, продолжай, — торопливо и настойчиво шепчет Марк. А через несколько мгновений захлёбывается собственным шёпотом, потому что Женя на пробу проскальзывает пальцами под футболку, с лёгким нажимом гладит кожу на пояснице. Марк сбивается на жалобный скулёж и спешит выпутаться из футболки. Пока он над головой возится с рукавами, Женя целует его в шею. Он, кажется, просто повторяет то, что запомнил из движений Марка, но от этого знания не становится легче. Ласковые губы скользят по коже чуть влажным теплом, принося болезненное удовольствие; Марк роняет футболку и цепляется за Женины плечи, задыхаясь.       — Никому не говори, что я возбудился, когда меня целовал андроид. Осудят страшнее, чем за гейство, — неловко шепчет он. И осторожно ловит ладонь Жени, направляет её ниже, вдоль по животу и ниже, к кромке тренировочных штанов. — Жень, ты не против… приласкать меня ещё?       Женя неторопливо опускается от шеи к ключицам, выясняя, что ещё его губы могут сделать Марку. И доверчиво выдыхает между поцелуями: — Не против. Что тебе хочется, чтобы я сделал? Направляй меня.       Марк с ума сходит и от слов этих, и от того, как Женя легко позволяет направлять свою ладонь. Как послушно обхватывает пальцами напряжённую плоть и подхватывает навязываемый Марком темп. Это похоже на рай — и жаль, что после этого всё происходит как-то скомканно. Марк быстро срывается, торопливо толкаясь Жене в ладонь, стонет и вскрикивает, прижимается к Жене в сладкой судороге. И даже забывает устыдиться того, как недолго продержался под неловкими ласками.       — Я запомню это, — негромко говорит Женя. В его голосе впервые так отчётливо звучит улыбка, когда он обнимает Марка и мягко гладит по спине. — Я запомню тебя… таким.       — Развратным? — слабо шутит Марк. И уютнее устраивается в руках Жени, опускает голову ему на плечо, планируя в ближайшие полчаса минимум вообще не шевелиться и от Жени не отрываться. — Изучать меня в состоянии посткоитальных обнимашек ты тоже планируешь?       — Обязательно, — чуть строго говорит Женя. И вдруг — Марк улавливает это движение краем глаза и весь смущённо покрывается пунцовыми пятнами, — поднимает испачканную ладонь к лицу и пробует белёсые капли на язык.       — Ты невозможное создание, — шепчет Марк и спешит вытереть Женину ладонь краем покрывала, пока Жене в голову не пришло попробовать ещё. — Вот что ты вытворяешь? Неужели это тоже обязательно?       — Конечно. Глупо думать, что моя база знаний о тебе может быть полна без знания о том, какой ты на вкус, — серьёзно отвечает Женя. И убийственно добавляет: — И кстати, я не распробовал. Ты же помнишь, что я вечно на ингибиторах и мало что чувствую? Придётся провести ещё пробу или даже серию проб. Я изучу матчасть к следующему разу, чтобы тебе больше не пришлось направлять меня, как слепого котёнка.       Марк краснеет ещё гуще, хотя он и так в краске смущения по уши.       — Ну, это в следующий раз. Сегодня будем доучивать тебя поцелуям, — объявляет он. И накрывает губы Жени губами, втягивая его в неторопливый ленивый поцелуй. А потом в следующий, и в ещё один, и отрываться от Жени не собирается, пока губы не отвалятся. Тем более, что Женя отвечает с энтузиазмом, ему по-прежнему интересно изучать то ли Марка, то ли поцелуи, то ли всё вместе, и получается у него от поцелуя к поцелую всё лучше и лучше.       Марк с лёгким трепетом думает о том, что за матчасть Женя наизучает, предоставленный самому себе. Но уверен, что скучать в следующую встречу ему не придётся.       И как будто совсем уже стёрлись следы страшных мучений во время минувших соревнований. Это главное.