Сугубо деловые отношения

Намджун хрипло недовольно выдыхает и трёт переносицу, устало откидываясь на спинку удобного рабочего кресла. Он редко когда так долго бывает чем-то недоволен в собственной работе, но чего-то очевидно не хватает. Чего-то… страстного, горячего и неожиданного на фоне. Чего-то, что не изменит концепт, но усилит акценты на биты и резкие строчки, прочитанные его голосом. И ожидаемого, и неожиданного одновременно. Ким обречённо стонет, ероша мягкие светлые волосы, и включает звуковую дорожку, наверное, в трёхсотый раз, тоскливо вслушиваясь в собственный, уже успевший набить оскомину голос, продолжая издавать мученические звуки. И это неожиданно помогает. — Минуточку, — Джун перематывает трек примерно на тридцатую секунду и, выждав подходящий момент, начинает стонать — грубо, по-мужски низко, хрипло и, кажется, совершенно неуместно… если там будут только его стоны. Тщательно прокашлявшись и совершенно гнусно выругавшись, он старается сделать голос выше, взять ненавистно высокие, тонкие ноты, чтобы постонать на женский манер, но результат мог бы разве что вызывать у кого-нибудь пожизненную импотенцию. Намджун растекается в кресле со звуком, подозрительно близким к совершенно несчастному хныканью, но теперь он, по крайней мере, точно знает, что ему нужно. Как там, у самурая нет цели, только путь? Путь действительно был, а вот цель… «Цель» нужно было совершенно не по-самурайски где-то найти. Обычно каждый раз, когда Джуну требовалась какая-то помощь, первым на ум ему приходил Юнги. Поразительно невозмутимый в любой ситуации, хён мог, казалось, что угодно. Помимо того, что как айдол, музыкант и продюсер в одном флаконе, он прекрасно разбирался в музыке, Юнги так же умел оказывать первую помощь, имел самые неожиданные знания в поразительно большом количестве направлений, а ещё, когда это было нужно, абсолютно не задавал вопросов. Если Джун лажал — Юнги был готов прикрыть ему спину, если Джун готовился налажать — Юнги был тут как тут, чтобы профилактически проехаться по его мозгу асфальтирующим катком, если же Джун боялся налажать… Тут уже хён действовал вариативно. И всё-таки, Юнги он отметает моментально. Во-первых, он опять начнёт смотреть этим своим нечитаемым тёмным взглядом, отображающим обречённость вынужденного разговаривать с дриопитеком неоантропа. Во-вторых, голос Юнги был низким, хриплым и глубоким, а по утрам и со злости и вообще сбивался на сатури. Что подумает покинутый ими со скандалом андерграунд, если они внезапно начнут стонать на фоне треков, Джун зарекается даже думать. Хосок… Воспоминания о том, как обычно визжащий, но имеющий, в общем-то, довольно низкий голос Хоби, кривляясь, пытался взять легко доступные лишь Чимину или Джину ноты, всплывает в памяти и заставляет мерзко ухмыльнуться. Нет, друга он за вклад в дело искусства постебёт в другой раз, тут дело срочное. В целом, конечно, можно было бы попросить Чонгука или Тэхёна — вместе эти двое могли бы записать ему звуковую дорожку со стонами во всех доступных человечеству регистрах, но настолько натуральный сексуальный подтекст Джуну был не нужен. Так или иначе, оставалось только два варианта. Но если он попросит застенчивого, маленького Чимина, совершенно не способного отказывать никому из своих близких, как бы ему ни было некомфортно, приехать к нему в студию в одиночку и постонать в микрофон, Юнги придушит его собственными руками и будет абсолютно прав. А это значит, вариант оставался один. Опасный и желанный, словно сладко свисающий над головой Евы грешный плод. Джун нервно ведёт ладонью по крепкой шее, проходясь ногтями по линии загривка и ероша волосы. Он смотрит на полки с фотографиями, которые расположил по всей своей студии, чтобы сделать рабочую атмосферу более расслабленной. На каждой из них Джин. Конечно, Намджун вовсе не был сталкером, маниакально запечатлевающим каждое мгновение чужой жизни, но… Джин улыбается, растянув свои невыносимо пухлые розовые губы, Джин смеется, щуря глаза и запрокидывая голову так, что открывается вид на изящный изгиб его красивой шеи и выступающего кадыка. Джин с Чонгуком — Гук там ещё совсем крохотный, с широко распахнутыми чёрными глазками и застенчивой улыбкой — они вместе запускают фонарики с желаниями, Джин с Юнги — они пьют виски и, судя по разрумянившимся щёчкам Джина и широкой, абсолютно агустовской ухмылке Юнги, далеко не первую бутылку. Да даже Джин с Хосоком есть — Хоби как раз вошёл в маниакальную фазу своего психоза, который неудачно совпал с безумным настроением Джина, и они оба загорелись идеей сделать торт из Спящей Красавицы. Пострадали кухня, тонна ингредиентов и психика Юнги, но кухню восстановили, продукты купили новые, а Юнги открыли виски. Итог, в общем, был благоприятным. На полках нет только одной разновидности фотографий Джина. Тех, на которых есть сам Намджун. И только потому что Намджун хранит их отдельно, в альбоме, в самом нижнем ящичке. Намджун может сказать конкретно, когда началось это чёртово помешательство — ещё задолго до того, как они основали группу, до того, как дебютировали. В тот день, когда он, тогда ещё совсем зелёный, должен был уговорить молодого и талантливого начинающего актёра, Ким Сокджина, вступить в группу айдолов из крохотного, едва основанного агентства Бигхит. Намджун помнит, как зашёл в кафе, как снял пальто, и обернулся на нежный, слегка смущённый высокий голос, деликатно окликнувший его: «Намджун-щи?» И с этого самого «Намджун-щи», постепенно превратившегося сначала в немного неловкое «Намджун», потом в свыкнувшееся «Намджун-а», а затем и в совсем ласковое «Джуни», всё и покатилось по пизде. Не то чтобы Джун мог этого ожидать, на самом деле — за всю свою не особенно долгую, но вполне себе насыщенную жизнь, он влюблялся в женщин, встречался с женщинами и спал с женщинами. И не то чтобы он рассчитывал, что в один прекрасный день осознает, что влюбился в пусть и безумно красивого, но мужчину. Вообще, конечно, всё было бы гораздо проще, будь дело только во внешности — это Намджун пусть и с трудом, но смог бы пережить. Но Джин. Джин, с его нежным голосом, стекольным смехом и стальной волей к жизни, Джин, заботливый, добрый и ласковый, Джин, Джин, Джин, с его тёплыми руками и пушистыми волосами. У Джуна не было шансов. Вообще. И он справляется, пусть и с трудом: справляется с тем, как тяжело и сбивчиво раскрасневшийся Джин дышит после изнемождающих тренировок, с тем, как жмется поближе, обвивая его руку своими, как высоко сладко хихикает, щуря медовые карие глаза. Справляется. Но слушать, как он стонет… Джун прерывисто выдыхает. Он практически не думает, когда машинально набирает выученный наизусть номер, когда нажимает на кнопку вызова и слушает короткие гудки. Он не думает, когда в трубке раздаётся счастливый мягкий голос: — Да, Джуни? Будь «Джуни» неуверенным подростком — он бы обязательно бросил трубку, запаниковал или вытворил бы еще какой-нибудь херни, за которую от Юнги бы потом прилетело по тройному тарифу. Но он Ким Намджун, и он спрашивает любовь всей своей жизни просто и лаконично: — Привет, Джин-хён. У меня есть немного странная просьба, но ты не мог бы постонать для меня? — Пос… что? Ты выпил там что ли? — Джин неловко высоко хихикает, явно прикрывая губы ладошкой, как он всегда делает, когда смущается, и беззлобно выговаривает куда-то в сторону: — Чонгук-и, прекрати таскать меня по комнате, мне нужно поговорить с Джуни. Нет, он не может подождать, нет, он твой хён, и я, кстати, твой хён, отпусти меня, маленькая липучка, — его голос снова становится чуть громче и неуловимо мягче, вызывая у Джуна в груди какое-то странное чувство. — Прости, у Чонгука очередной приступ любвеобильности, но Тэ на съемках, а Чимин от него сбежал к Юнги. Они, кажется, опять пытаются работать над песней, которую уже лет пять пишут-пишут, записывают-записывают, а выпустить не могут.. — Да, я понял, о какой ты, — Джун хрипловато смеётся, дёрнув уголком губ, и с долей веселья думает, что Юнги в этом плане гораздо более опытный. Совета, что ли, попросить? — И я серьезно, хённи. Мне нужны стоны на бэк-вокал для нового трека, но они должны быть высокими и мягкими. Достаточно нежными, но не женскими, чтобы, пусть и не сразу, но было понятно, что они мужские. Я бы попросил Чимина, но… — Окей, хорошо, — Джин вдруг перебивает его, поразительно быстро соглашаясь и часто тараторя своим высоким голосом, похожим на птичье щебетание. — Ты ведь у себя в студии, Джун-а? Я буду… Да блин, Кукки, ребёнок! Нет, ты со мной не поедешь, нет, поставь меня обратно на пол, да, я сделаю тебе что-нибудь вкусное, но только вечером, когда вернусь. Иди прилепись к Хосоку, я тебя умоляю, пускай в кои-то веки потрудится на благо общества, — Джин совершенно очаровательно пыхтит, практически попискивая на особо яростных пассажах, Чонгук на фоне явно издает страдающие звуки нытья, и Джун не может сдержать тёплой улыбки от домашней и совершенно привычной возни на фоне. Джин тем временем снова откликается: — Да, Джуни, прости пожалуйста, несносный золотой малыш ни секунды не может без внимания. Я буду минут через… Тридцать? Сорок? Я сейчас в общежитии, заскочил переодеться после фотосессии, блин, ненавижу дни, когда мы работаем порознь. — Я тоже, — Намджун слушает джиновы хаотичные причитания, скачущие с темы на тему, не переставая ласково улыбаться. Он рассеянно водит кончиками пальцев по краю крепкого деревянного стола, даже не стараясь вникнуть в то, как на фоне Джин передает из рук в руки недовольно визжащему Хосоку гнусно хихикающего Чонгука, как он обреченно стонет своим потрясающе нежным голосом, как, не матерясь, но чертовски забавно ругаясь, отвоёвывает своё пальто. На фоне, естественно, упражняются в остроумии оставленные им несносный золотой и не менее несносный, но чуть более взрослый ребёнок, и Джун лишь закатывает глаза, когда слышит на фоне ехидное хосоково: — К муженьку своему собрался, да? Не торопись, дай Джуну возможность скрыть все обличающие непорочный облик лидера улики. Чонгук звонко хохочет и деланно-невинно добавляет, вынуждая Намджуна практически наяву увидеть ехидно прищуренные чёрные глаза и широкую усмешку: — Одолжить тебе блеск для губ, хённи? Я у Тэ его экспроприировал, он такой сладенький и розовый, прямо как ты любишь. Намджуни-хён точно оценит такие сочные мягкие губки, встретит свою любимую жёнушку нежными поцелуями. От их комментариев неловко становится даже кашлянувшему Джуну, так что он прекрасно представляет, какой красной мордашкой сейчас сияет несчастный Джин, прекрасно знающий, что он все слышал. Хён звучно хлопает дверью, обрезая улюлюканье, и его голос правда звучит донельзя смущённо: — Джуни, прости пожалуйста, они… Говорят всякие глупости, как всегда, не обращай на них внимания. — Всё в порядке, хён, — Намджун не может сдержать короткий мягкий смешок и тут же слегка обеспокоенно спрашивает, нахмурившись: — Ты ведь успел поесть? Я могу заказать доставку, она как раз будет к тому времени, когда ты приедешь. — Чонгук скупил на мои деньги половину Панды, так что мой животик переполнен, Джуни, — явно расслабившийся Джин высоко мило хихикает, торопливо шагая по гулкому кафелю, а Джун чуть не давится от абсолютно пошлой мысли, посетившей его голову на невинные слова Сокджина. Совершенно не подозревающий ни о чем хён добросердечно его переспрашивает: — А что насчёт тебя? Ты уже обедал? Опять пропустил завтрак и выживаешь на кофе, чтоб Юнги с его отрицательным влиянием- — Я поел, Джин, — улыбающийся Намджун спешит пресечь начинающий становиться обеспокоенным щебет — хёну совсем не следует знать о том, насколько он правдив в своих предположениях, иначе он точно будет волноваться. — Всё в порядке, не беспокойся и не торопись. Я тебя подожду. — Если ты меня обманул, Ким Намджун, я не знаю, что я с тобой сделаю. Я тебя… укушу. Ясно? — Джин на том конце провода шутливо насупливается — Джун словно наяву видит, как он мило сморщивает свой хорошенький носик, поджимая плюшевые чудесные губки, и до нечестного сильно трескается. Джину он готов позволить и укусить, и придушить, и убить, в принципе, стоит ему только захотеть — Джун слаб, и он легко это признаёт. — Ясно, хён, — не удержавшись, он всё же коротко смеется и откидывается на спинку удобного кресла, слегка покачиваясь и глупо улыбаясь. — Ты только с фотосессии, как прошло? — Немного неловко, ты ведь знаешь, что я стесняюсь, когда мне приходится делать это одному, — Джин звучит немного смущённо и явно заправляет прядь волос за мгновенно порозовевшее ушко — он всегда так делает, когда смущается или волнуется, заставляя слабое джуново сердце стонать и пропускать удары. — К тому же… Там был новый фотограф, знаешь. И он не делал ничего такого, просто часто поправлял мои позы, а я… В общем, это было неловко, да. Надеюсь, переснимать не придётся. — Я уверен, что ты прекрасно справился, хён. У тебя физически не может быть неудачных фотографий. — На то я и всемирный красавчик, да? — Джин смеётся, но звучит немного сконфуженно, и Джун сразу же перематывает у себя в голове их диалог — он что-то не так сказал? Неправильно поддержал? Нужно было спросить, что не так? Фотограф сделал что-то, из-за чего Джину было некомфортно? Ким хмурится, мысленно отмечая, что относительно этого нужно будет пообщаться со стаффом. При всей его красоте и показной самоуверенности, Джин всегда был очень застенчивым, особенно в вещах, касающихся работы. — Ты ведь утром был на записи, Джуни? — Д-да, — Намджун отвечает слегка заторможенно, переосмысляя тональность дрогнувшего голоса Джина и его слова, но быстро переключается на новую волну разговора, подхватывая её. — Мы с Юнги записали свои партии, немного скорректировали то, что уже было записано и, кажется, пришли к выводу, что какой-то из треков надо менять. То ли в его сольнике, то ли у нас в альбоме, я не помню, если честно. Мы собирались поработать с этим завтра. — Джун-а…— Джин так невыносимо заманчиво тянет его имя высоким, нежным голосом, растягивая гласные, что Намджун мысленно обреченно стонет и смотрит в потолок бессмысленным взглядом. Если они будут записывать стоны Джина, он умрет от спермотоксикоза. Без шансов. — Джун-а… Мне кажется, ты мог бы попробовать поставить на бэк и свои собственные стоны. Твой голос такой… глубокий. — Я пробовал, — Джун вздыхает, совершенно не думая о том, что в этих словах хёна может быть скрыт подвох. В конце концов, разве невинный, несмотря на старшинство, Джин, может подразумевать что-то двусмысленное? Вместо этого он просто стонет ещё раз — глубоко, гортанно и слегка хрипло, но, что самое ужасное — низко, слишком низко для того, что ему необходимо. — Слышишь, хён? Это низко, а мне надо высоко. Так что… — Х-ха-ха, д-да, я понял тебя, Д-джун-а, — Джин чертовски очаровательно смеется, но почему-то заикается — его высокий голос нервно подрагивает, но Джун думает только о том, как его носик наверняка слегка подёргивается в такт смеха. Господи, как Джун любит его смех. Джин неловко тараторит: — В общем, да, я уже на парковке, а говорить по телефону за рулём не очень безопасно, хотя откуда бы тебе знать, да, мистер-я-не-сдал-на-права-ради-мира-во-всем-мире, — Джун пытается перебить его, чтобы успокоить, но Джин продолжает лепетать: — И даже не перебивай меня, вот сдашь и будешь возить меня, куда я скажу, тогда и поговорим, кто тут имеет больше власти в руках. Пока что она у меня, ясно, да? Да. Джин явно заговаривается. Он говорит в высокой даже для себя тональности и смеётся несколько искусственно, явно маскируя испытываемую неловкость, но Намджун не спрашивает. Это всегда было между ними — неожиданно появляющаяся небольшая неловкая пропасть, из-за которой они могли то вести себя как давно замужняя пара с пятью детьми (и что бы там ни думал себе, наверное, самый ответственный из них всех Юнги-хён, даже он временами превращался в сущее дите), то чувствовать дикую неловкость из-за случайного соприкосновения пальцев. Намджун прекрасно помнит, как был смущён обычно всегда тактильный и ласковый Джин, когда ему неожиданно пришлось поцеловать его в щеку на одном из ранов. И точно так же помнит, как нежные, плюшевые губы невесомо прижались к его щеке вечером того же дня вместе с тихим пожеланием спокойной ночи. Но если в самом себе и своей оглушающей любви Джун уже давно разобрался, то лезть в душу Джину никак не мог найти смелости. — Жду тебя, хён, — он мягко говорит, чтобы дать Джину время успокоиться, и с затаённой нежностью слушает, как Джин немного смущённо бормочет слова прощания. Положив трубку, Джун еще несколько секунд молча смотрит на фотографию в контакте: это не с фотосессии, не с закадровых съемок, нет, это фото он сделал сам, когда однажды встретил на кухне ранним утром едва проснувшегося Джина. Разморенный сном, сладкий хён в одной тёплой розовой пижамке, с следом от подушки на щеке, взлохмаченными волосами и сонными глазками лениво помешивал в турке кофе, сидя на столешнице рядом с плитой и болтая ножками. Тогда Намджуна охватило непреодолимым желанием подойти к нему, мягко притянув к себе за красивые бёдра, и нежно поцеловать в плюшевую щечку, прижимая к себе. Тогда он этого не сделал. Зато у него есть эта фотография. Джун слегка встряхивает головой, пытаясь привести мысли в порядок и хотя бы недолго не думать о Джине, и решает погрузиться в работу. Время до чужого приезда ещё есть, и вместо того, чтобы тратить его на страдания по Джину, лучше заняться делом. Он ещё раз шерстит все звуковые дорожки, подправляет их, задумчиво играет с эффектами, прикидывая, как лучше выровнять собственную читку и расставить акценты на инструментале. Хук ему действительно нравится — ещё бы, если учитывать, что в его создании принимал участие Юнги-хён, чей гений Джун, несмотря на все шутки, признавал абсолютно безоговорочно — но проигрыш кажется незавершённым как раз из-за отсутствия стонов. Джун мысленно прикидывает, как их можно было бы разместить, как лучше расставить, и слегка подправляет строение, оставляя для них удачные места. Он действительно увлекается в какой-то момент и практически вздрагивает от неожиданности, когда слышит стук в дверь студии. Он откладывает наушники, спешно встаёт, оправляя волосы, и стремительно идёт к ней, откликнувшись: — Иду, хён! Джун открывает дверь и на мгновение замирает, а затем с трудом выдыхает: — Привет. — Привет, Джуни, — Джин немного застенчиво улыбается, смяв в пальчиках рукава мягкого, нежно розового свитера — он обожает такие большие мягкие свитера с высоким горлом, в которые может забраться целиком, и выглядит в них совершенно преступно нежным и мягким. Щечки у Джина слегка розовые, мягкие даже на вид, пухлые губы сладко поблёскивают и это… блеск? Блять. — Заходи, — Джун с трудом заставляет себя оторвать от них взгляд и сторонится, позволяя хёну пройти. Проход довольно узкий и тихонечко прошмыгнувший мимо Джин совсем мимолётно задевает кончиками мягких, чудесно пахнущих жасмином волос нос Джуна. Блять. Каждый раз, когда они остаются наедине, напоминает чёртово испытание, потому что абсолютно никто не может помешать Намджуну зациклиться. Здесь нет Юнги, который двинет локтем в бок, или Хосока, который звонко рассмеется, если почувствует повисшую тишину, и Джун не может оторвать взгляда. Как Джин двигает длинными пальцами, поправляя слегка отросшие каштановые волосы, как переступает с ножки на ножку, осторожно опускаясь на диван и деликатно укладывая ладошки к себе на колени. Блядство. Намджун остро нуждается в глотке чего-нибудь холодного. — У меня тут появился свой мини-холодильник, — он ерошит волосы, грубовато сжимая корни на затылке и пытаясь заставить себя отвлечься. В действительности, крохотные холодильнички появились в студии у каждого из рэп-лайна после того как накурившийся Хосок полтора часа ныл о том, какие они славные и беззащитные, а Джун с Юнги с какого-то хрена с ним согласились и отправились на спасательную операцию по вызволению холодильников, скупив в магазине всю партию. Большинство потом раздали по знакомым и распихали по местам для своих, но три оставили на память. О чём Джину, естественно, лучше не знать. — Водички? — На самом деле я немного замёрз, а у тебя, вроде, есть чайник… Не найдётся чая? Ты ведь обычно пьешь жасминовый, — Джин легко смеётся, как маленькая птичка, и расслабляется: он устраивается на диване удобней, не на самом краю, откидывается на мягкие подушки и подтягивает под себя одну ногу, ломая несчастное джуново сердце розовыми носочками с белыми пяточками. — И мне… мне хотелось бы послушать, где я должен буду… стонать. Намджун кивает, не доверяя своему голосу, и действует сосредоточенно: сначала ставит чайник, выуживая коробку с чаем и отсыпая немного сушенных листьев в специальный фасовочный пакетик. Потом достаёт из холодильника затаившееся изысканное пирожное, которое Юнги, та ещё сладкоежка во время активной мыслительной работы и постоянный посетитель кондитерских, оставил у него чисто случайно, а затем включает вывод звука на колонки, перематывая на самое начало воспроизведения. Он критично оценивает дорожки, отключает ту, где записаны его неудачные попытки стонов, и включает. Его грубоватая, отрывистая читка наполняет комнату тяжёлой удушливой волной, и Джун сосредоточенно слушает трек, слегка нахмурив брови, как всегда делает в моменты концентрации, и кивая в такт особенно удачным моментам. — Вот тут, — Джун предупреждает перед началом того самого проигрыша и заваривает чай, осторожно подавая его Джину. — Осторожно, горячо. Слышишь, как пусто? — Ну ты помолчи и, может, услышу, — Джин беззлобно и совершенно очаровательно ворчит, сжимая в пальчиках чашечку. — Давай ещё раз, Джуни. Трек играет ещё несколько раз, и вот теперь Джун внимательно наблюдает за тем, как его создание слушают: Джин задумчиво качает головой, перебирая губами — он всё равно не попадает в ритм читки, очаровашка, но смотреть на то, как эти мягкие плюшевые губки двигаются, то смыкаясь, то размыкаясь, как блеск на них переливается — истинное удовольствие. Джун улыбается самыми краешками рта, когда Джин беззвучно приоткрывает свой очаровательный ротик на том самом пустом моменте, словно примеряясь, как лучше будет стонать. Очаровательно и невероятно развратно. — Я понял тебя, Джуни, — Джин сосредоточенно кивает, кусая нижнюю губу, когда наступает тишина в комнате, и делает большой глоток чая. — Как мы будем, эм… У тебя же тут есть всё необходимое для записи, да? — Конечно, — Джун улыбается, кинув, и, поддавшись короткому порыву, хлопает себя по крепкому бедру, — присаживайся и начнем. — К т-тебе на… н-на колени? — Джин совершенно очаровательно запинается и краснеет — его щеки медленно заливает розовый румянец, длинные ресницы вздрагивают, а дрогнувшие пальчики сжимаются на изящной ручке небольшой фарфоровой чашки, которую Юнги притащил в студию чисто чтобы экспериментальным путём выяснить, насколько быстро она падет смертью храбрых. — Так будет быстрее. Если, конечно, тебя это не смутит слишком сильно, — Намджун непроизвольно ухмыляется краешком губ, с затаенной нежностью наблюдая за тем, как смущается Джин. Это такое чудесное, такое безупречно красивое зрелище, что он мог бы любоваться им часами, совершенно без преувеличения. Джун откидывается на спинку, слегка приподнимает крепкое бедро и дёргает бровью, указав на него одними глазами: — Вполне удобное место, хён, тебе не нравится? — Н-нравится, — в этот раз голос Джина совсем уж напоминает нервный писк: он торопливо встаёт со своего места, отставив недоеденное пирожное и чашку дрогнувшей рукой и делает несколько шажков навстречу Намджуну, неловко замявшись: — Но как… — Садись, — Джун похлопывает себя по бёдрам, успокаивающе улыбнувшись, и с удовольствием наблюдает за тем, как Джин смущается ещё сильнее и робко поворачивается спиной. Хён любит заправлять свитера, и сейчас потрясающе округлая, красивая попка, туго обтянутая светлыми джинсами, маячит у Джуна буквально перед носом, соблазняя на всякие вещи, которые не стоит делать с невинными маленькими хёнами. Джин смущённо оглядывается через плечо, медлит, сжимая в пальчиках края мягких рукавов свитера, и явно опасается садиться, но Джун прекрасно отдаёт себе отчёт о том, что если эта попка помаячит у него перед лицом ещё немного, он себя уже не контролирует. От греха подальше, он не ждёт, пока Джин все-таки решится, а вместо этого самостоятельно кладет ладони на округлые бёдра и просто надавливает на них, заставляя Джина опуститься прямо к себе на колени. Пискнувший от неожиданности хён непроизвольно прижимается спиной к его груди и Джун мягко усмехается ему в ушко, придерживая за талию: — Вот видишь, Джин, и не так страшно. — Н-но, но разве удобно? — Джин сбивчиво бормочет и предательски начинает ёрзать, выискивая для своей красивой пышной попки наиболее удобное место, и это опасно. Очень и очень опасно, потому что лёгенький, но чрезмерно суетливый хён не раз и не два задевает его пах, словно намеренно пытается потереться, но Джун прекрасно понимает, что это уже его собственные домыслы. Конечно, Джин делает это случайно. Разумеется. Без шансов. — Стол упирается мне в колени, микрофон высоко и далеко, тебе наверняка тяжело, потому что я тяжёлый, да и… Джин порывается было встать, видимо, совсем застеснявшись, но Намджун обхватывает его поперёк тоненькой талии одной рукой, удерживая, а второй резко и неожиданно опускает кресло, так, что запинающийся хён непроизвольно подпрыгивает у него на бёдрах и наконец замирает, кажется, найдя подходящее место. А вот то что место это ровно на джуновом члене, пусть и скрытом двумя слоями одежды — это уже совершенно другой вопрос. Джун хрипло выдыхает, стараясь не думать о том, как идеально две мягкие, округлые половинки упругой попки уместились прямо на его пусть и не возбужденном ещё, но абсолютно точно не незаметном члене. Он откашливается, усилием мысли выкидывая из головы мысли о нижнем белье Джина, судя по очертаниям, слишком узком даже для плавок, и деловито отчитывается: — Кресло опускается, микрофон можно поправить, это несложно, и его в любом случае нужно было бы поправлять, Джин, — в этот раз Намджун сам слегка ёрзает, бережно прижимая к себе замершего хёна. Джин, кажется, даже не дышит, прижавшись спинкой к широкой груди, а Джун немного укоризненно добавляет: — Ты практически невесомый и очень изящный, мне абсолютно не тяжело и отлично видно монитор. И твои красивые плечи мне тоже в этом не мешают, ясно? — Джун просто кладет на удобный, изящный изгиб плеча подбородок, всё ещё обнимая Джина за талию левой рукой, а правой тянется сразу к мышке. — Идеально, Джин-и. Так, давай пока попробуем без записи, я на общий звук включу трек и, смотри, — Джун издает щекотный смешок, кажется, задевая порывом воздуха почему-то порозовевшее ушко Джина, и тыкает мышкой в отключенную дорожку, — это мои бесплодные попытки, если что, так что теперь ты точно знаешь, где именно надо стонать. Намджун нажимает на пуск и следит за тем как плавно двигается ползунок проигрыша. Джин в его руках подрагивает, но даже не пытается спорить или вырываться. И в моменте, когда можно было бы уже начать стонать, с его губ срывается слабый, больше похожий на хныканье звук, меньше всего подходящий для записи бэк-вокала стон. — Джин, все нормально? — Джун слегка хмурится, и успокаивающе нежно поглаживает Джина по левому бедру, задев самыми кончиками пальцев внутреннюю сторону. — Я-я… я… д-да, н-нормально, — по всему телу Джина словно проходит коротенькая дрожь, он сводит коленки и прокашливается. Джун видит, насколько сильно горят кончики выглядывающих из-под мягких волос ушек. Джин сглатывает и тихонечко лепечет: — Это н-немного сложно, я… Включи ещё раз, пожалуйста. С самого начала, я… н-настроюсь. — Не торопись, в любой момент можно остановиться, — Джун послушно отматывает запись и, не удержавшись, слегка трется щекой о чужое плечо, скрытое мягким розовым кашемиром. Ему чертовски хочется прижаться к чудесному изгибу нежными поцелуями, заласкать красивую линию медовой шеи, позволяя широкому воротнику съехать и обнажить часть плеч, но он не может этого себе позволить и вместо этого негромко шепчет в красное ушко: — Слушай мой голос, Джин, сосредоточься на нём. Джин коротко меленько кивает, сжав в пальчиках край стола, и, кажется, прикрывает глаза, концентрируясь на музыке и его читке. Джун слышит, как учащается его дыхание, и ему кажется, что он чувствует, как быстро бьется сердце Джина — мелко и заполошно, словно у маленькой птички. И в тот момент, когда начинается нужная часть трека, Джин до побелевших костяшек сжимает пальчики и приоткрывает рот, робко издавая первый звук. Это даже не стоны, они не хриплые, не глухие и совсем не показушные, как Джун отчасти ожидает — Джин скорее постанывает, нежно, робко и невероятно смущённо. Он подрагивает всем телом, и сладенькие, просительные звуки, срывающиеся с его грешно красивых губ, звучат совсем по-девичьи невинно, высоко, и безумно развратно. Чем дольше он постанывает, тем жалобнее, тем выше и натуральнее звучит его голос — Джин сбивается на хныканье, подрагивает, издавая звук, опасно похожий на сладкий прерывистый всхлип, и, кажется, совсем смущается, беспомощно прикрывая дрогнувшими ладошками полыхающее лицо. — Я… м-м… — Джун хрипло прерывисто выдыхает, судорожно пытаясь подобрать слова и не накладывать высокие, возбуждающие стоны хёна на абсолютно недвусмысленные фантазии в своей голове. Не помогают в этом ему ни красная смущённая мордашка Джина, ни его часто вздымающаяся грудь. — Что ж… — Н-не под-дходит? — нежный голос Джина звучит слабо и стыдливо, а сам хён дрожит в его руках, невольно цепляясь пальчиками за крепкие предплечья. Он привстаёт, словно хочет сбежать, и Джун машинально прижимает его к себе даже сквозь невнятное состояние ошеломления, но хён вовсе не сбегает, нет, он лишь пересаживается повыше и поразительно удачно трется попой прямо о намджунов очевидно затвердевший член. Блядь. Намджун жмурится до белых пятен перед глазами, прикусив язык, чтобы не застонать, и старается не толкнуться в удобно подставленную мягкую задницу. — Нужно выше? — Громче, — Джун с трудом выдыхает сквозь плотно стиснутые зубы и мысленно представляет чиби-версию Юнги, осуждающе покачивающую головой и грозящуюся надрать ему задницу за своего единственного и нежно любимого хёна. Помогает с трудом. — Если не сложно, Джинни, попробуй чуть-чуть громче. Я включу запись, потом просто переслушаю, подведу и выберу лучшее, — Джун даже не думает о том, что сдрочится, пока будет чистить дорожки чёртовых стонов Джина. Сейчас его волнует гораздо более насущный вопрос: как пережить запись. Потому что мягкий, податливый, стонущий хён на его коленях — это пусть и чертовски сладкая, приятная, но все же мука. — Ох, громче, д-да, я могу, — Джин прерывисто выдыхает и отпускает край стола, который сжимал побелевшими от напряжения пальцами. Он ненадолго заминается, но все же робко кладет свою небольшую ладошку поверх ладони Джуна, невесомо скользя по костяшкам самыми подушечками и поглаживая. — У тебя, м-м… Есть ещё… пожелания? Н-надо ли, м-м, так, словно… господи, — Джин отчаянно стонет, на этот раз громко и обреченно, и прикрывает горящее лицо ладонями, невнятно пробормотав: — Джуни, почему это так стыдно, это же просто… бэк для записи. — Да, просто бэк, просто для записи, — Намджун хрипло вздыхает, вбивая эту мысль себе покрепче в голову, и легонько бьется лбом хёну между лопаток, — совершенно ничего больше, — это хотя бы немного приводит его в чувства, и теперь, силой настраиваясь на деловой лад, он начинает подстраивать микрофон. Для этого ему с сожалением приходится отнять ладонь от красивого, упругого бедра — ненадолго, только чтобы отрегулировать установку и подтянуть за шнур наушники, но даже короткая необходимость вызывает в Джуне отторжение. Ким встряхивает головой, пользуясь тем, что Джин сидит к нему спиной, и спокойно говорит: — Надевай, хён. Тебе будет удобнее, ты ведь уже понял, где именно мне нужны стоны? — Да, так, наверное, будет лучше, — Джин осторожно забирает наушники из его рук и торопливо натягивает, закрывая вид на свои чудесные, преступно очаровательные красные ушки. Он присвистывает: — Ого, у них очень хорошая звукоизоляция. Скажи что-нибудь, Джуни, я не могу понять, слышу ли я тебя, когда ты так близко. — Ты милый, — Намджун улыбается, нежно потеревшись носом о округлое плечо, и Джин смущенно хихикает, показывая, что слышал комплимент. Поэтому следующие слова Джун, поддавшись внезапному порыву, говорит шепотом: — Я люблю тебя. — Что? — Джин оборачивается, глядя на него своими большими, любопытно распахнутыми глазами, светло-карими, словно густой гречишный мед. В первое мгновение сердце Джуна пропускает удар, потому что он думает, что Джин его услышал, и уже начинает лихорадочно готовить противные, набившие оскомину оправдания, но Джин склоняет голову: — Вот теперь не слышал, гадость какую-нибудь сказал, небось? — Что ты, — Джун выдыхает, не заметив, что задержал дыхание, и улыбается только благодаря многолетней практике тяжёлых, выматывающих выступлений и тренировок, после которых нужно было держать лицо даже в состоянии полуобморока. — Как о тебе можно говорить гадости, Джин-а. — Я все ещё тебя не слышу, Джуни, — Джин сладко надувает пухленькие губки, и Джуну приходится приложить все свои силы, чтобы не смять его чудесные, все ещё розовые щечки и не поцеловать эти чертовски заманчивые, сладкие губы. Вместо этого он лишь кривовато усмехается и кивает в сторону микрофона, ласково огладив мягкие бёдра. Джин в ответ на это краснеет, вздрагивая, опустив длинные реснички, и оборачивается, нервно поправляя наушники. Он ёрзает, и Джун едва слышно шипит, молясь, чтобы сладкий хён не заметил его очевидно возбужденный, твёрдый член, и грубовато сжимает тоненькую талию, фиксируя его в одном положении. Джин коротко, сладенько хныкает, видимо, примеряясь к записи, и прогибается в спинке, словно подставляя красивую попку. Намджун слышит краем уха, что запись начинает приближаться к нужному моменту, и совершенно не может удержаться от того, чтобы будто случайно смять чудесную задницу ладонями. Сладкий, судорожный и высокий стон Джина ложится ровно на бит — чисто и безупречно соблазнительно. Джин правда старается: его голос дрожит от смущения, от лёгкой робости, но малыш, а Джун сейчас совершенно не может называть сладкого, хныкающего малыша у себя на коленях хёном, старательно всхлипывает громче. Из-за этого он кажется ещё отчаянней, ещё развратнее, так горячо, что у Джуна темнеет перед глазами и дергается член. Сладенький голос Джина нежно вздрагивает, срываясь на совсем высокий всхлип, и он почему-то снова дергается, словно пытаясь поёрзать. Джун хрипло выдыхает и на этот раз сминает сразу чудесные мягкие бёдра, удерживая Джина в одной позе и полностью лишая возможности двигаться. Джин всхлипывает отчаянно и жалобно, хнычет, дрожа всем телом, и непроизвольно прижимается спинкой к груди Намджуна, подавившись собственным стоном. У Джуна начинает кружиться голова и темнеет перед глазами от желания. — Запишем ещё раз. — Намджун слышит свой хриплый голос словно со стороны и совершенно не находит в себе сил, чтобы оторваться от мягких, очевидно чувствительных бёдер. Он кивает на монитор, совершенно позабыв, что его не видно, но Джин чудесно справляется сам. Его подрагивающая ладошка сама находит мышку, сама отматывает трек на начало и, кажется, ставит на бесконечный повтор. По какой-то причине, видимо, настраиваясь, Джин начинает стонать задолго до необходимой части: его сочная, до нечестного сексуальная задница все еще крепко прижата к джуновым бёдрам, но даже так своенравный малыш умудряется меленько покачивать бёдрами, непроизвольно потираясь об откровенно возбужденный толстый член. Джун едва сдерживает стон, но не успевает остановить непроизвольную реакцию — его большая, широкая ладонь с совершенно отчётливым шлепком опускается прямо на невыносимо привлекательную попку при очередном движении. На мгновение они оба замирают, ошеломлённые осознанием момента, но, видимо, именно тогда наступает время для очередного стона на записи, потому что другого объяснения для того, почему Джин внезапно наклоняет корпус, прогибается в пояснице и берет самые высокие, самые нежные ноты из всех, что сегодня уже звучали, у Джуна нет. Он словно смелеет и уже не останавливается, двигаясь всё более и более двусмысленно — ёрзает, трётся, плавно покачивая своими красивыми бёдрами, высоко нежно всхлипывает и постанывает от наслаждения. Намджун тщетно пытается убедить себя, что всё это ему просто кажется, что это чертовски, блять, невозможно, когда Джин нежно обхватывает его запястье своими пальчиками и мягко, но довольно уверенно тянет прямо между слегка разведённых ножек, на свой пах. — Н-надеюсь… — высокий, безумно сладкий звук слетает с пухлых губ, и Джун каменеет, отчаянно понимая, что расценить неоднозначно это движение попросту невозможно — хён под его ладонью отчётливо твёрдый, горячий и напряжённый, пульсацию его члена, кажется, можно ощутить даже сквозь довольно толстую ткань. Джин доверчиво прижимается спиной к широкой груди, краснея, и сбивчиво шепчет, часто облизывая пухлые губы: — Н-надеюсь, Джуни, н-на этот раз ты не решишь уйти з-за кофе, остановив запись.… Такое действительно уже случалось как-то раз — тогда они работали не в личной студии Намджуна, а в большой и общей, со специальной звукоизолированной кабинкой для записи. Её звукоизолированность, впрочем, совершенно не помешала предательски реагирующему на Джина с точностью и безошибочностью будильника члену Намджуна гордо принять вертикальное положение в ответ на нежный высокий голос. Стоит признать, слушая, как трепетно и страстно Джин выкладывается в момент пения, выводя своим чудесным голосом сложные переливчатые мелодии, остаться равнодушным абсолютно невозможно. По крайней мере, для Намджуна. Джун гулко хрипло сглатывает, абсолютно дурея от внезапно попавшей ему в руки вседозволенности и мягко, нежно сжимает член захныкавшего Джина сквозь штаны, поглаживая его по всей длине. Он лихорадочно пытается сообразить, где в студии внезапно может оказаться смазка, есть ли вообще презервативы и насколько тщательная растяжка нужна Джину. Он практически зависает, механически продолжая ласкать не слишком крупный член Джина и покрывать нежными поцелуями подставленную шейку. Джун лишь замечает, что хён стягивает мешающиеся наушники и откидывает их куда-то в сторону. Его нежно-каштановые пушистые волосы совершенно очаровательно растрепаны и открывают вид на красные кончики ушек, взгляд поплывший, с широкими черными зрачками, а щечки ярко горят. Маленькое восхитительное зрелище негромко умоляюще шепчет: — Не думай, Джуни, просто делай. И Джун позволяет себе сорваться с цепи. Он порыкивает, когда тянет Джина на себя и жадно впивается в манящие пухлые губы. Податливый, влажный ротик распахивается в очередном жарком стоне, и Джун пользуется этим, чтобы властно толкнуться в него ловким умелым языком. Джин дрожит у него в руках, такой сладкий, такой невинный и нежный, до опьянения послушный, и Джун бесцеремонно тянет язычок ширинки на его джинсах, расстёгивая пуговку и бесстыдно скользя ладонью внутрь. — Джуни, ах! — Джин всхлипывает в поцелуй, приподнимая бёдра и откровенно хныкает: — Пожалуйста, пожалуйста! — Я ещё ничего не сделал, а ты уже умоляешь, малыш, — Джун хрипло усмехается, нежно кусает румяненькую пухлую щечку и ласково оглаживает чужой член сквозь ткань. Она кажется ему необычной, не похожей на обычный хлопок или даже полиэстер, скорее на… шёлк? Он даже отвлекается от сладких губ, чтобы взглянуть, и хрипло, судорожно ругается: — Блять. Потому что под джинсами у дрожащего Джина действительно шёлк — шёлковые розовые трусики с чёрными кружевными вставками, натянутые возбужденным членом, с совершенно очаровательным маленьким влажным пятнышком от смазки. Джун смотрит на них совершенно бессмысленным взглядом, а Джин всхлипывает от смущения и отворачивает лицо, пытаясь спрятаться и тыкаясь им куда-то Джуну в шею. Джун стонет: — Трусики, Джин? Ты пришел ко мне в студию, чтобы постонать в чёртовых шёлковых трусиках? — Я… я-я… я ч-часто их, часто их н-ношу, — до крайности возбужденный и смущённый Джин начинает заговариваться и похныкивать, ёрзая и явно пытаясь потереться своей милой попкой. — Джуни, пожалуйста… П-потрогай меня, пожалуйста, мне б-больно… — Ты так сильно возбуждён, принцесса? — Джун невесомо оглаживает большим пальцем чувствительную головку прямо под милым пятнышком, и Джина в его руках выгибает дугой от наслаждения. — Так сильно возбудился только от моего голоса? — Намджун всё ещё скользит пальцами по гладкой ткани шелка, наслаждаясь прикосновением и не торопясь пошло запускать пальцы в милые трусики. Он так долго мечтал о том, как будет касаться Джина, как будет ласкать его, что сейчас словно хочет всего и сразу. Джун зарывается носом в мягкие каштановые волосы, глубокого вдыхая слегка сладковатый запах жасмина, грубовато сминает в большой ладони круглую, мягкую попку, не удержавшись. Джин в его руках дрожит и только сильнее прогибается в спинке, когда Джун нежно его пошлепывает, проверяя, насколько сильно можно бить. Он жмётся, трется, издавая совершенно восхитительные маленькие звуки, и тянет краешек свитера вниз, позволяя ему оголить красивое круглое плечо. Джун рычит от возбуждения, жадно припадая к нему поцелуями, и прихватывает крупными клыками, с удовольствием чувствуя, как нежная медовая кожа Джина покрывается сладкими мурашками в ответ на лёгкое покусывание. Продолжая нежно гладить напряжённый, подрагивающий член и с каждым движением приближаясь все ближе к отороченному тоненьким мягким кружевом краю трусиков, Джун медленно проникает второй рукой под тёплый уютный свитер, проводя широкой ладонью по чувствительному изгибу красивой спинки. Он целует Джина за ушком и хрипло соблазнительно тянет: — Разве он тебе не мешает, принцесса? Снимем его? Джин нетерпеливо хнычет и сам тянется, чтобы стянуть свитер через голову, абсолютно беззастенчиво оголяясь. Намджун моментально приникает губами к плечику, скользит по нему влажными размашистыми поцелуями и с довольным урчанием прикусывает нежную кожу на лопатке. Джин у него в руках извивается, пытаясь потереться попкой о твёрдый толстый член, хватается мягкими тёплыми ладошками то за крепкий край стола, то за джуновы напряжённые предплечья, но словно никак не может добиться желаемого и сладко недовольно хнычет. Джуну кажется, что это самый чудесный звук на свете. — Чего хочет моя принцесса? — Намджун прихватывает губами кожу на красивой шее, посасывая и оставляя на ней откровенный засос. Он подкидывает бёдра, толкаясь в пышную, так жадно трущуюся о него попку, невыносимо желая наконец толкнуться в неё по-настоящему, наслаждаясь тем, как жаркая тугая дырочка примет его член. Джун урчит: — Я могу взять тебя прямо так, у рабочего стола, слегка приспустив джинсы, как послушную маленькую куколку, — Джин на его слова стонет, невольно надувая сладкие заалевшие губы, и поворачивает голову так, что Джун не может удержаться и целует, с наслаждением скользя по алому провалу жаркого рта языком. — Или могу раздеть тебя, чтобы ты оседлал мой член полностью обнаженным и показал мне, насколько хорошо умеешь работать бёдрами. Скажи мне, Джин, чего ты хочешь? — Я хочу тебя, хочу твой… твой ч-член, — Джин краснеет и мило запинается, совершенно бесстыдно спошлив, и с очаровательным пыхтением приподнимается, приспуская джинсы и оставаясь в одних только трусиках. Джун присвистывает, жадно огладив потрясающую попку взглядом: Джин действительно в стрингах, небольшой треугольничек ткани спереди и совсем тоненькая полосочка сзади, теряющаяся между пышных роскошных ягодиц. Джин ёрзает, стягивая с себя джинсы окончательно и небрежно откидывая их на пол, и красиво прогибается в спинке. Он застенчиво оглядывается через плечо и негромко стеснительно шепчет: — Это для тебя, Джуни. Ты можешь делать все, что захочешь, я… г-готов. — Кажется, в прошлой жизни я спас планету, — Джун хрипло стонет, прикусив нижнюю губу, и с восторгом смотрит на представленное ему зрелище. Восхитительная округлая, упругая и пышная попка, так и манящая к себе, слегка мило подпрыгивает, когда Джин ёрзает, и Джун пошло присвистывает, ущипнув за правую половинку: — Вау. Попрыгаешь для меня, малыш? Потряси попкой. Джин смущённо краснеет, поджав губки, но ёрзает, чтобы поудобнее опереться о стол, слегка разводит колени, прогибается в спине и послушно начинает двигать бёдрами, заставляя попку сочно подпрыгивать. Джун урчит от удовольствия, глядя на это чёрным от возбуждения взглядом, и оставляет на упруго пружинящих ягодицах несколько крепких сочных шлепков. Джин стонет, краснеет ещё ярче, кусая губы, но не останавливается и не сбивается до тех пор, пока Джун не сминает его попку грубо двумя большими ладонями и не разводит ягодицы бесцеремонно в стороны, обнажая для себя нежную щелку промежности. Намджун непроизвольно толкается языком за щеку, а затем поднимается, нетерпеливо отодвигая кресло и плавно опускаясь на колени на пол. Джин пищит от неожиданности, дёрнувшись, но Джун фиксирует его в одном положении, пошло, медленно оттянув тоненькую ниточку стрингов в сторону большим пальцем. Он ведёт по ней языком медленно и длинно, широкими, влажными мазками, сглатывая выделяющуюся слюну. Джин такой невыносимо привлекательный и безупречный даже здесь — маленькая дырочка гладкая, трепетно пульсирующая и нежно-нежно розовая. Она легко поддаётся его языку, расслабляется, несмотря на смущение Джина, и Намджун стонет от мысли о том, как его сладкий хён стеснительно играл с собой пальчиками или даже игрушками, подготавливая дырку для толстого члена. Джун лижет с удовольствием и рвением, не просто чтобы подготовить тугую попку для себя, но и для того чтобы доставить стонущему и скулящему на одной высокой ноте, дрожащему Джину удовольствие. Не глядя, Джун отодвигает пальцами свободной руки один из нижних ящиков, рывком выбрасывая из него ненужные папки — там, в самом низу, скрытом от внимательных глаз арми, вилайвов, влоговых камер и стаффа, он хранит небольшую бутылочку смазки, потому что не любит дрочить насухую. Он замедляет толчки ловкого, тренированного языка — рэпперство в этом плане несёт в себе неоспоримые преимущества, и Джун прекрасно знает, что во всех разновидностях орального секса чертовски хорош каждый из тройки рэп-лайна — открывает большим пальцем крышечку бутылька и, неохотно отстранившись, щедро льёт смазку на розовую промежность. Джин всхлипывает от порочного чувства влажности и прохладности смазки, но Джун невнятно нежно воркует, поцеловав его в ягодицу и медленно вводя в трепещущую дырочку сразу два пальца. Это смазка на водной основе, её можно совершенно безбоязненно слизывать, и Намджун сполна этим пользуется, наслаждаясь ещё большей сладостью желанной попки. Дырочка принимает его охотно — смягчается, податливо и нежно, краснеет, а Джин нетерпеливо дрожит всем телом, уже совершенно не сдерживая громкие бесстыдные постанывания. Хён переступает с одной стройной ножки на другую, поджимая маленькие аккуратные пальчики, прогибается в спинке, разводя колени пошире, и просительно скулит. Джун непроизвольно усмехается, прекрасно чувствуя, насколько сильно ему хочется наконец получить член. Он растягивает его грубовато и умело, нарочно не стимулируя набухшую простату с каждым толчком, и вставляет уже четыре пальца — Джун не хочет, чтобы сладкий хён кончил слишком рано, но хочет убедиться в том, что маленькая дырочка примет немаленький размер. Только когда он убеждается, что его пальцы двигаются достаточно свободно, позволяет себе оглядеться в поисках резинки. — Джуни, ну не медли, пожалуйста, — Джин на его заминку высоко скулит, едва не плача, и соблазнительно встряхивает сочными крепкими бёдрами, насаживаясь глубже: — В-вставь мне уже… — Резинки, — Джун сам слышит недовольное рычание в своём голосе, лихорадочно соображая, куда мог деть свой неприкосновенный запас и не спиздил ли его Хосок, как маленькая вороватая паскуда, но его размышления прерывает ноющий звук: — Б-блять, забей, — Джин прогибается сильнее, укладываясь грудью на крепкий стол, и высоко приподнимает попку, напрашиваясь. Мат с его сладких уст звучит невыносимо порнографично и безупречно ложится на длинный выдох: — Я тебе доверяю. Это совершенно развратное зрелище, напоминающее один из мутных, жарких снов, преследовавших Намджуна ещё практически с дебюта, срывает башню окончательно: он смазывает толстый член по всей длине одним движением, крепко сжимая кулак и не сдерживая низкого стона, а потом, не жалея, сливает остатки смазки прямо на дырку. Некстати вспоминается любимая присказка Юнги о том, что на девственников смазки не жалеют, но он быстро выбрасывает язвительного хёна из головы, пока под ним другой хён — трепетный, чувствительный и нежный. Несмотря на накатывающее возбуждение, Джун не врывается в манящую узость одним толчком — он пошлепывает влажной, толстой головкой по податливо распахнувшейся дырочке, ведёт ей, собирая смазку, и медленно входит внутрь с влажным хлюпающим звуком. Джин безумно узкий, жаркий, как маленькая печка и влажный, как девочка — от напряжения у Джуна на лбу вздувается вена и липнут волосы, но он толкается длинно и неторопливо, сходя с ума от того как узкие стенки жадно проглатывают ствол. Джун ненадолго замирает, когда чувствует, что вошёл до предела: передняя поверхность его бёдер прижимается к мягкой, пухлой попке Джина, и это невыносимо восхитительное чувство. — Б-блять, такой большой! — Джин всхлипывает, проезжаясь щекой по столешнице и непроизвольно высовывает кончик розового языка. Он скулит, тяжело дышит и судорожно выхныкивает: — Т-так много, Джуни, ах… — Кажется, у меня здесь маленькая королева размеров? — Намджун встряхивает головой, тщательно контролируя себя, небрежно откидывая со лба соскользнувшие пряди волос, и хищно скалится, оглаживая большим пальцем туго растянутую вокруг его члена пульсирующую дырку. Он широко ухмыляется и медленно проскальзывает им внутрь, рядом с членом, заставляя Джина сжаться и совсем сбито захныкать: — Так нравится чувство растянутости, да, крошка? — Д-да, да, папочка, пожалуйста! — потерявшийся в удовольствии малыш совсем не контролирует сорвавшееся с губ пошлое обращение, и Джун прерывисто коротко выдыхает, чувствуя, как от возбуждения перехватывает дыхание. Он медленно ведёт бёдрами, выходя почти полностью, а затем с силой толкается по самое основание, и хрипло выдыхает: — Как ты меня назвал, Джин? — Д-джуни, пожалуйста, — Джин смущённо прячет мордашку, осознав свою оплошность — румянец заливает не только его лицо и ушки, но и заднюю часть шеи, и даже плечи. Впрочем, Джун не собирается позволить ему спустить всё это на тормозах и размашисто шлепает по сочной ягодице, оставляя отчётливый отпечаток, и заставляя Джина сжаться настолько сильно, что из глаз сыпятся искры. — Блять! — Ещё раз, принцесса, — Намджун толкается резче, нежно оглаживает отпечаток собственной ладони, а затем шлепает ещё раз, срывая громкий скулёж и с удовольствием наблюдая за постепенно аппетитно краснеющей от его ударов попкой. — Как ты меня назвал? — П-папочка, — Джин всхлипывает, пряча лицо в скрещённых руках, и красиво изгибается в спине, вскидывая бёдра. Он едва слышно шепчет сквозь сладкие постанывания от медленных жарких толчков: — Пожалуйста, папочка, быстрее. Принцесса хочет твой член, папочка. Намджун хрипло рычит от возбуждения и прихватывает крупноватыми клыками нижнюю губу, покусывая её, пока оставляет на раскрасневшейся половинке очередной шлепок. Он с чёрным удовлетворением наблюдает за тем, как мягкая упругая плоть идёт волнами от его прикосновения. Такая пышная, полная и чертовски аппетитная — Джун никогда не замечал в себе особенной страсти к попкам, но теперь понимает, почему Юнги забывает как дышать, когда Чимин начинает вертеть перед ним задницей. Ему хочется сжать сочные половинки, оставить на них как можно больше воспалённых сочных пятен от своей ладони, пометить и сжать. В этот раз он толкается с такой силой, что сочные бёдра заскулившего Джина приподнимаются над столом. — У тебя такая чертовски красивая попка, принцесса, — Намджун шлёпает упругую ягодицу в последний раз, перед тем как начинает ритмично и жестко вбиваться, заставляя скулящего Джина скользить по столу от каждого толчка. Отчасти это напоминает ему мерные удары метронома, в котором раздражающее потрескивание заменили высокие, громкие стоны. Джун думает о том, что обязательно запишет их и использует в написании битов — так, что не будет знать никто кроме него и маленького сладкого хена. Так, чтобы Джин танцевал на сцене, зная, какие биты прошивают стадион вибрацией, так, чтобы на его щеках горел чудесный горячный румянец, причину которому будет знать только Намджун. Словно услышав его порочные мысли, Джин прогибается, послушно приподнимает попку, пытаясь подстроиться, выслужиться и подставиться под сильные удары. Джун урчит, скользнув жадной ладонью по красивому изгибу медовой спины: — Послушная, сладкая маленькая штучка, м-м? Джин высоко скуляще стонет и охотно подмахивает, жадно глотая тугой дыркой толстый член. Он красиво прогибается, сводит лопатки, явно напрашиваясь на комплименты, и Намджун шлёпает его еще разок, намереваясь так сбить спесь и излишнюю активность, но это не помогает: Джин приподнимается на дрожащих руках, помогая себе съехать немного вниз и вновь начинает двигать своей грешной сочной задницей, насаживаясь на скользящий в нём член. — Дадада, так хорошо, п-папочка, так идеально, ах, мне так… т-так давно этого хотелось… — Джин говорит это с закрытыми глазами — его невозможно красивое, совершенное лицо чудесно отражается в выключившемся мониторе: пухлогубый грешный ротик широко открыт, острый язычок безвольно вываливается наружу, пачкая подбородок слюной, длинные реснички влажные и слепленные от сладких слёзок. Он выглядит до того грешно, полностью поглощённый похотью и страстью, что Намджун с низким рыком подтаскивает его к себе, сжимая бёдра до отчётливых белых пятен от пальцев, и начинает вбиваться особенно часто, до сочных шлепков — они тоже оставят свои следы. Он ненадолго отстраняется, выходит из протестующе заскулившего Джина, подхватив его за талию, и умело переворачивает, перехватывая под бёдрами и удобно устраивая стройные ножки у себя на плечах. Джин прогибается в спине, стонет, беспомощно пытаясь нащупать руками что-то, за что можно схватиться, и просто мило скользит пальчиками с аккуратными ноготками по столешнице. Джун вбивается в него резко и сильно, на грани грубости, до отчётливых пошлых шлепков яиц о кожу. Он наклоняется, складывая Джина пополам, и наслаждается тем, насколько он на практике оказывается гибким — малыш только сладко стонет, шире разводя ножки, и охотно отвечает на жаркий влажный поцелуй, с которым Джун буквально набрасывается на его сладкий ротик. — Джуни, Джуни, Джуни, так глубоко, ах, — Джин выстанывает это ему в губы, обжигая их сбитым, прерывистым дыханием: щеки у него горячие и влажные от невольно выступивших слез, глаза затуманены, а волосы совсем растрепались. Он беспомощно хнычет на особенно глубокий толчок и умоляюще всхлипывает: — Я хочу, х-хочу оседлать тебя, Джуни, пожалуйста, ах! Джун возбужденно низко стонет и неохотно выскальзывает из безумно тугой, буквально выдаивающей член дырки, чтобы бережно подхватить Джина и устроиться в кресле, осторожно усаживая его к себе на колени. Полностью обнаженный, не считая сдвинутых трусиков, Джин сладко жмётся к его крепкой, часто вздымающейся груди, и вплетается пальчиками в растрепавшиеся мягкие волосы, слегка оттягивая их и нежно массируя кожу головы во время сладкого поцелуя. Некоторое время они оба просто восстанавливают дыхание, нежно увлечённо целуясь, а затем Джин мягко возится, устраиваясь поудобнее, и заводит одну руку себе за спину, нежно обхватывая пальчиками толстый длинный член. Джин прерывисто возбужденно выдыхает, ведя ими вдоль всей внушительной длины, и его собственный член — не то чтобы маленький, скорее даже средний, просто не впечатляющий, на это мило упруго подпрыгивает, шлёпнув розовой влажной головкой по нижней части живота. Намджун помогает ему медленно, сладко насадиться до самого основания, осторожно придерживая под дрожащие бёдра. Джин довольно высоко постанывает, когда чувствует попкой крепкие мускулистые бёдра, но не торопится приподнимается и начинать двигаться — он абсолютно крышесносно сжимается внутри, плавно покачивает волшебными бёдрами, выписывая ими фигурные восьмерки, и с сладким придыханием бормочет, прикрывая глазки от удовольствия: — Так много, Джуни, милый, он такой большой внутри… Ах, я чувствую себя таким растянутым… — Джин утыкается горячим лицом в крепкий сгиб джунового плеча и ведет милым носиком по обнаженной коже, вызывая мурашки своим частым горячим дыханием. — Я так хочу оседлать тебя, Джуни, хочу попрыгать, но у м-меня совсем нет сил, у меня дрожат ручки… Джин чудесно скуляще хнычет, но все же пытается схватиться своими изящными ладошками за крепкие плечи, чтобы приподняться — получается даже меньше чем на половину, потому что он соскальзывает с удобного члена и явно отказывается выпускать его из себя. У Джуна темнеет перед глазами от совершено потрясающей горячей узости, но он нежно подхватывает Джина под пухлую попку, помогая удержаться. — Тише, принцесса, — он шепчет это Джину на ушко, хрипло и низко, наслаждаясь чужой тоненькой дрожью, — я держу тебя, давай, малыш, работай ножками. Можешь оттанцевать два часа концерта, но не можешь попрыгать на мне? — На концерте меня поддерживают фанаты, — Джин звучит очаровательно-капризно, и обычно Джуна раздражают девушки, которые любят так кокетничать, но Джин выглядит естественно. Несмотря на жалобы, он все же начинает увереннее двигаться на члене, плавно скользя и задыхаясь от удовольствия. Намджун любуется тем, как часто и мелко дышит малыш в его руках, маленький хён, сладкая крошка, как чувственно Джин реагирует на каждый жест — стоит провести подушечками пальцев по линии позвоночника, и он дрогнет всем телом, даже трепетными ресничками. А если посильнее сжать мягкие бёдра — он сладко захныкает и будет мило хвататься ладошками за плечи. — А сейчас тебя поддерживаю я, — Джун ласково хмыкает, нежно целует пухленькую щёчку, а затем фиксирует Джина так, чтобы он не мог дёрнуться — от силы хватки у него на руках ощутимо набухают ветвистые лозы вен. Теперь, когда крошка-хён в его руках не может даже трепыхнуться, Намджун начинает жарко и сильно вбиваться в подставленную попку. — Б-блять, так глубоко! — Джин стонет в голос, запрокидывая голову и обнажая красивую чистую шею. Джун возбужденно урчит и прижимается к ней губами, оставляя свои метки, засосы и следы укусов. Он не думает о том, как Джину потом достанется от корди-нуны, ответственной за макияж, да и самому Джину, кажется, тоже совсем всё равно: он стонет только чаще и зарывается пальчиками в джуновы волосы, притягивая чужую голову только ближе. — Ах, да, пометь меня, пожалуйста! Намджун захлёбывается от удовольствия, тычась носом в подставленную шейку, размашисто вбиваясь в тугонькую жаркую дырочку и глубоко вдыхая густой, дурманящий запах Джина и секса. Так непривычно, безумно возбуждающе видеть мягкого милого хёна таким развратным, таким разрушенным на члене и жадным до удовольствия, что голова плывёт сама по себе. — Джуни, Джуни! — Джин сладко выстанывает его имя, давясь всхлипами, и это звучит гораздо лучше, чем все его прежние стоны на аудиодорожке. Джун хочет записать это, хочет поставить себе на будильник, на звонок, куда угодно, лишь бы слушать чудесный разрушенный голос снова и снова, просыпаться с ним и ложиться спать. — Б-боже! — Можно просто папочка, принцесса, — Намджун хрипло усмехается, вбиваясь особенно резко, а потерявшийся в удовольствии Джин, кажется, даже не понимает шутки, просто послушно переключается с его имени на развратное обращение, сладко всхлипывая. Джун ведёт одной ладонью по подпрыгивающей попке, нежно оглаживает красиво изогнутую спину и урчит, не сдерживаясь: — Такой красивый, такой совершенный, Джин, такой чертовски, чертовски хорошенький для меня. Нравится скакать на члене, нравится, когда тебя хвалят, да, щеночек? — Д-да, папочка, нравится, — Джин закатывает глаза от удовольствия, приоткрывая красивые розовые губки в безупречной «о», и скользит пальчиками по его плечам, сминая в них футболку. Он тоненько всхлипывает, дёрнув бёдрами навстречу и насадившись по самое основание: — Сними, Джуни, пожалуйста… Намджун стягивает футболку одним резким движением, отстранившись лишь на несколько секунд, подцепив её сзади меж лопаток, пока Джин продолжает трогательно держаться за него и слабо двигать бёдрами, невысоко подпрыгивая. Он явно привирал о своей слабости, потому что теперь, получив доступ к гладкой золотистой коже, он с довольным высоким постаныванием переключает всё своё внимание на накаченную грудь Намджуна, сладко покусывая и посасывая её своими пухлыми губками. Это похоже на прикосновение крылышек мотылька — настолько коротко и ласково получаются у Джина прикосновения — он словно не пытается сомкнуть зубки побольнее, но все равно проходит по грани, чтобы оставить свою метку. — Джун-а, ах, я, я… я совсем, ах, как хорошо, — Джин отстраняется неожиданно резко, сладко откидывая голову назад и показывая насколько красива его крепкая, но изящная шейка. Он старательно прыгает сам, хорошенькая маленькая штучка, скачет у Джуна на члене, уверенно принимая ствол в себя по самые яйца, до сочного пошлого шлепка, опирается на плечи, впиваясь коротенькими ноготками, чтобы не соскользнуть. Намджун полностью расслабляется под ним, оставляя в напряжении лишь ноги, чтобы его хён чувствовал под собой опору, и позволяет объезжать себя, любуясь абсолютным совершенством. Красивая, безупречно гладкая медовая кожа Джина соблазнительно поблёскивает от пота, а напряжённые, маленькие нежные сосочки сладко дрожат на судорожно вздымающейся груди. Не удержавшись, Джун проводит костяшками пальцев по острой линии ключицы — от края к центру, к соблазнительной впадинке, и ведет ими вниз, меж грудей — слегка подкаченные, подтянутые мышцы не оставляют простора для фантазии, но их все равно приятно трогать. Джуну безумно нравится то, насколько Джин чувствительный — стоит ему лишь невесомо приласкать стоящие твёрдые соски, слегка сжать их между пальцами, оттягивая и потирая, как Джин сбивается на совершенно восхитительное беспомощное хныканье. — Джуни, б-боже, ах, я так долго, ах, так не смогу- — Ты хочешь скакать на мне целую вечность, принцесса? — Намджун спрашивает это низко, с легкой кокетливой издевкой, сжимая соски сильнее и одновременно двигая бёдрами, проникая в Джина глубже. Задрожав и слабо застонав, хён трепетно прижимается ближе, прося обнять себя, и Джун не находит в себе ни малейших сил чтобы отказать. Тонкая, особенно сейчас, в сравнении с широкими плечами и мягкой пышной попкой, талия в больших джуновых руках выглядит хрупкой, нежной и требующей ласки. Джин давится сладкими, высокими звуками и слегка прикрывает глаза от удовольствия— он выглядит таким невообразимо хорошеньким и очаровательным с этими покрасневшими от удовольствия щечками, слегка растрепавшимся волосами и слипшимися от невольных слез длинными ресничками, что сердце Джуна тает. Между мерными движениями Джин уличает момент, чтобы нежно, практически невесомо скользнуть ласковыми тёплыми ладошками по щекам Намджуна, огладить их большими пальцами и прижаться своим лбом к чужому лбу. Джун слегка сбавляет темп, толкаясь глубоко, но нежно, и чувствует на своих губах поверхностное сбитое дыхание сладкого хёна. — Вот так, принцесса, так хорошо принимаешь меня, — Джун горячечно шепчет, прерывисто прижимаясь к распахнувшимся в сладких вздохах губкам нежными поверхностными поцелуями. Он любовно оглаживает тоненькую талию, нежит в больших ладонях упругие красивые бёдра и никак не может насытиться прикосновениями к безупречно гладкой, мягкой и горячей медовой коже. Джун урчит: — Такой горячий, такой податливый и мягкий внутри, нежный мой, моя маленькая жемчужинка. Нравится, Джинни? Нравится мой член в твоей дырочке, принцесса? — Нравится, Джуни, так хорошо, — Джин поскуливает на особенно глубокие толчки, совсем разрумянившись в ответ на ласковый негромкий шепот. Крупные капельки слез собираются у него на ресничках и падают на разгоряченные щеки, но Джун любовно собирает их губами, оставляя нежные поцелуи. Джин беспорядочно гладит его по плечам, по шее, ласково зарываясь пальчиками в волосы и прослеживая тугие линии плавно перекатывающихся мышц, и едва слышно выхныкивает: — Мне так, я… Джуни, так много, я н-не могу, я сейчас… Пожалуйста, милый! — Хочешь кончить, маленький мой? — Джун утягивает его в объятия, прижимая к своей груди и продолжая ритмично вбиваться в пульсирующую дырочку. Он целует красивую шею, слегка покусывает её, дурея от сладкого запаха возбуждения, Джина и секса, и горячно бросает в красное ушко: — Сможешь кончить так? Кончить от моего члена, не трогая себя, крошка? — Не сомневайся в себе, Джун-а, — разрумянившийся, запыхавшейся Джин краснеет чуть сильнее, но выстанывает сладкое: — потому что я д-даже не за-д-ах-аюсь таким вопросом. Намджун на это лишь тонко красиво усмехается и срывается на быстрый, почти бешенный темп, трахая свою крошку короткими рывками — это сбивает Джина на совершенно слабые тонкие всхлипы, так что он теряется не то что в словах, в мыслях и действиях. Он скользит пальчиками по плечам, безвольно теряя опору для рук и ощутимо падает вниз, откидываясь спиной на стол. Джун двигается в нем, не сбавляя скорости, до тех пор, пока Джина не начинает бить мелкой дрожью, переходящей в крупную: он пытается найти что-то, чтобы схватиться и подержаться, но нежные ручки лишь беспомощно хватают воздух. Такой невыносимо прекрасный. Его красивый алый рот широко распахнут — с пухлых губ срывается стон за стоном, скулёж и высокие вскрики, обрывающиеся хныканьем, когда Джун с рычанием толкается особенно глубоко и кончает, наполняя судорожно сокращающуюся узенькую попку своей спермой. Он не торопится выходить из податливого тела, но слегка качает бёдрами, наслаждаясь тем, как его сперма выплескивается из растраханной дырочки и тут же стекает вниз, пачкая. Внутри Джина горячо и безумно влажно, и… — Так влажно, Джуни, так хорошо, — Джин вторит его мыслям и крепко сжимает свою нежную дырочку, не позволяя толстому члену выскользнуть наружу, — ты так, ах, наполняешь меня, черт, так хорошо. Не выходи, останься еще немного. — Столько, сколько захочешь, Джинни, — Намджун ласково целует румяные щечки, поудобнее перехватывая Джина за тоненькую талию, и бережно поддерживает под поясницу, пока сам откидывается на спинку скрипнувшего кресла. Раскрытый, совершенно не стесняющийся своей наготы: Джин перед ним блестит от пота и загнанно дышит, пытаясь выровнять дыхание. С уголка его рта стекает тоненькая соблазнительная ниточка слюны, а в уголках глаз поблёскивают остатки не выроненных от удовольствия слёзок. Эти детали делают и без того невыносимо прекрасного Джина похожим на божество. Джун не сдерживает себя: — Красивый, — Джин лениво дёргается на низкие урчащие звуки его слов, — прекрасный, такой сладкий, — слабо поворачивает голову и приоткрывает затуманенные глазки, — нежный, чувствительный, — не сдержавшись, Джун касается впадинок на пояснице и наслаждается легкой дрожью, — и только мой. — Твой, — Джин с трудом переводит дыхание, и бросает на него немного смущённый, все ещё мутный от остаточного удовольствия, но уверенный взгляд. Он ласково кладет подрагивающую ладошку Джуну на лицо и робко улыбается самыми уголочками губ, когда Намджун накрывает его ладонь своей ладонью и любовно прижимается к её внутренней стороне губами, не отрывая взгляда. — Намджуни… Нежный, мягкий и высокий голос Джина заставляет Джуна совершенно беспомощно прижаться щекой к его ладони, словно влюбленного щенка, ласково погладить его свободной рукой по красивому изгибу спины, притягивая к себе поближе. Джин мягко жмётся к его груди, целует его в щеку и нежно шепчет: — Намджуни, нежный мой, Джун, — они прерывисто целуются, улыбаясь и едва слышно смеясь, крепко друг к другу прижимаются, и Джин любовно трется кончиком своего носика о чужой, тычется лбами и облегченно смеется, повторяясь снова и снова: — Джуни… — Я так люблю тебя, Джин, — Джун не думает, когда позволяет этим словами сорваться со своих губ, но на этот раз отнюдь не замирает в страхе. Джин вздрагивает, прерывисто выдыхает, и Джун буквально чувствует, как быстро начинает биться сердце в груди напротив. Он не даёт себе усомниться и продолжает горячечно шептать: — Так сильно, ты не представляешь, маленький, мой нежный хён, любовь моя. Я люблю тебя, Джин, люблю так давно, что, кажется, это уже стало привычкой, и больше не боюсь тебе об этом сказать. — Джуни, — голос Джина звучит совсем слабо и уязвимо, он прячет лицо в чужой крепкой шее, и Джун чувствует на своей коже горячую влагу, пока Джин судорожно бормочет: — Б-боже, я так сильно тебя люблю, Джуни. Мы два таких идиота, как нас только Юнги не убил. — Внутри он мягче чем кажется, любовь моя, — Джун усмехается, пробуя это сочетание на вкус снова и снова: любовь, любовь, любовь моя, Джин, люблю, люблю. Он нежно целует Джина куда-то в висок, зарывается носом в волосы, не в силах надышаться, и хрипло выдыхает: — Боже, любить тебя так хорошо. Джин счастливо смеется на его слова и подставляется под мягкие нежные поцелуи. Он все еще полностью обнаженный и тесно трогательно жмется — горячая вспышка страсти постепенно остывает, и теперь сладкому Джину явно прохладно, а Джун излучает жар, как небольшой тепловой реактор. Намджун оставляет последний ласковый поцелуй на кругленьком красивом плече и тянется за пачкой салфеток. Ухаживать за Джином так же просто, как его любить: он ласково скользит салфеткой по подрагивающим бёдрам, между круглых ягодиц, стирает капли спермы с подтянутого животика и все это время нежно признается в любви. Джин млеет, обмякает под ним, и Джун чувствует себя немного поехавшим, но определенно счастливым. — Так глупо, — Джин хихикает, извиваясь от легкой щекотки, и застенчиво улыбается: — ты попросил меня постонать. — А ты согласился, — Намджун смеется и нежно трется кончиком своего носа о носик Джина, скептично осматривая сброшенную одежду. — Наденешь что-нибудь из моего, крошка? У меня тут есть штаны и толстовка, правда, юнгишные, но так даже лучше, не будут сильно висеть. — Он не сильно меньше тебя, Джуни, времена, когда его можно было считать маленькой квинтэссенцией язвительности, давно прошли, — Джин беззлобно укоризненно шлепает его по голому плечу ладошкой и задумчиво гладит там же. — Мой свитер не пострадал, так что твои штаны и мой свитер, я не хочу носить одежду лучшего друга своего мужчины. — Юнги и твой друг, — Намджун все равно не может перестать глупо улыбаться на «мой мужчина» — так его не называли никогда в жизни, и из уст Джина это звучит патокой — тягучей и желанной. — Я люблю тебя, Джин. Джин в ответ лишь нежно хихикает, обнимает его за шею ласковыми руками, жмется и целует так сладко и глубоко, что невозможно оторваться и не прикусить пухлую нижнюю губу. Джун облизывает сладкую верхнюю, толкается языком в рот, не в силах остановиться, и лишь слабый стон, сорвавшийся с джиновых губ, немного отрезвляет, заставляет вспомнить о том, с чего все началось. — Кстати, запись все еще идёт, — Намджун игриво наклоняется и трется носом о тёплую щёчку, лукаво улыбнувшись на стремительно теплеющую кожу и осознающий вздох: — хочешь послушать, как мы звучим вместе? Может быть, даже сможем записать ещё один… бэк.