Части целого

Война не оставила в них почти ничего целого. Его психотерапевт говорит, что это нормально. Нельзя выйти из таких травмирующих событий, ничего не потеряв. Если тебе повезло быть в порядке физически, то психологически шансов на это почти нет. Каждый справляется с этим по-своему. Кацуки посещает терапевта уже полгода. Она занимается частной практикой, и никак не относится к академии, кроме того, что её порекомендовал Айзава. Кацуки не может сказать, что она ему нравится, к тому же, моментами, она ужасно его бесит, но он все равно приходит к ней на прием каждую неделю. Честно говоря, у него не особо был выбор. Кацуки думал, что самое сложное позади, но на самом деле самое сложное началось потом, когда им нужно было вернуться к нормальной жизни. Черт, кто бы мог подумать. Фантомные боли не давали ему спать, а когда заснуть все же удавалось, то кошмары не заставляли себя ждать. В конце концов, продолжать так жить было невозможно. Сейчас ему лучше. Он закончил свой курс препаратов, и, хотя ему иногда еще требуется снотворное, оно безрецептурное. Но без терапевта он пока что не может. Деку ходит к своему дважды в неделю. А еще на физиотерапию. Кацуки надоело периодически ловить его ночью в общей комнате, потому что он не может спать. Иногда он делится своим снотворным. Но все еще не может называть его Изуку. Или Мидория. И, конечно же, был еще Тодороки, которого никто из них не видел последние пять месяцев, потому что после того, как его отец и брат сожгли друг друга на его глазах, на глазах Кацуки, который пытался увести его оттуда, он лежал в психиатрической лечебнице. Ну или реабилитационном центре, если быть более корректным. Это тоже один из сюжетов его кошмаров. Старатель и Даби сжимают друг друга, пламя облизывает их обоих, оранжевое и синее, самое горячее, что когда-либо чувствовал Кацуки, и самое яркое, что он когда-либо видел. Но для него это были герой и злодей, а для Тодороки - отец и брат. Кацуки тогда стоял перед ним, пытаясь оградить от этого, орал: «Не смотри туда!», потому что они не могли уйти, Тодороки был ранен в живот, а у Кацуки не сгибалось колено, и честное слово, лучше бы он потерял тогда сознание, потому что никто не должен видеть такое. Да, у него дерьмовый отец и брат-психопат, но он-то не был виноват в этом. После этого Кацуки очнулся в больнице, и никто не говорил ему, где Тодороки, три недели. Кацуки думал, что он умер, и никто не говорил ему целенаправленно. Деку отрицал это, но он тоже ничего не знал, просто, почему-то, был уверен, что Тодороки не умер. Не тот Тодороки, если быть точным. Кацуки не мог спать и думал о том, что, возможно, лицо полное ужаса, в грязи и крови, это последнее лицо Тодороки, которое он видел. Он кусал подушку и кричал в неё. Потом, однажды вечером, когда Кацуки, как цепной пес, караулил Айзаву, чтобы добиться от него правды, его учитель тяжело вздохнул и сказал: - Бакуго. Он в психиатрической лечебнице. Эту информацию нельзя разглашать, его семье не нужно лишнее внимание. Ты понял? Он все равно сказал Деку. И то, потому что тот не переставал скатываться в спонтанные рыдания. Но больше никому. В какой-то момент Айзава объявил классу, что Тодороки жив, но его здоровье не в порядке, поэтому он вернется, как только выздоровеет. Нет, с ним никак нельзя было связаться. Он не отвечал на сообщения или звонки. Его не было пять месяцев. А недавно, ночью, когда Кацуки в очередной раз не мог заснуть, и вышел в общую комнату заварить ромашку, то увидел, как Тодороки Шото идет по коридору с сумкой в руках. Они замерли друг напротив друга. Волосы Тодороки были длиннее, чем он помнил. А еще он выглядел осунувшимся. Похудевшим. Нездоровым. Или просто слишком высоким. Как тонкое дерево в лесу, которое выжило после бури, когда большие, сильные деревья вырвало с корнем. Он не знает, что на него нашло в тот момент, но он обнял Тодороки посреди пустого коридора, крепко сжимая. Возможно, слишком крепко, но никаких жалоб не последовало. - Твою мать, Половина, где ты блять был? – сквозь сжатые зубы произнес Кацуки. - В больнице. – тихо сказал Тодороки. И вот с того момента все начало меняться. В тот вечер он, зачем-то, проводил Тодороки до его комнаты, а затем ушел к себе, но уснуть, все же, не смог. На утро, когда Тодороки появился в классе, началась буря, особенно после того, как он сказал: - Я находился в психиатрическом реабилитационном центре, после случившегося с моим братом и отцом. Сейчас мне лучше. Это было неделю назад. С тех пор он ни с кем не разговаривал один на один, даже с Деку. Кацуки это точно знает, потому что ботаник жалуется ему буквально каждый день. Он пытается поговорить, но Тодороки говорит, что устал. Каждый. Гребаный. Раз. Нет, Кацуки понимает, что с ним случилось много чертовски хреновых вещей. Они все пережили ад, в той или иной степени, но только Тодороки потерял в адском пламени буквально половину семьи. Это не говоря о предыстории в целом. И да, он понимает, что пять месяцев в… реабилитационном центре не могли не повлиять на Тодороки. Но блять. Как бы он ни отрицал, они были друзьями. Тодороки спас ему жизнь. И не один раз. Он говорит обо всем этом на своем еженедельном сеансе. Харука внимательно выслушивает его, как и всегда. Она никогда не перебивает, но он знает, что вопросы все равно будут. - Ты уверен, что ты хочешь просто говорить с ним? - Да, черт, мне нужно знать. Вдруг ему нужна помощь или еще какая-нибудь хрень, но он молча держит это в себе, как и всегда. В этом мы с ним похожи. - Ты волнуешься, Бакуго. Это нормально. Думаю, ты можешь попробовать мягко донести до него свои мысли и посмотреть, что он скажет. Но ты же понимаешь, что он может отказаться от любого вмешательства? Кацуки просто кивает, смотря на свои сцепленные в замок руки. Конечно он понимает, он же не дурак. А еще он понимает, что, возможно, разговор об этом может ухудшить и без того хрупкое психическое равновесие Тодороки, и, быть может, разумнее оставить его в покое. Но он не может. Он все время смотрит на него и думает, думает, думает. Именно поэтому, сразу после сеанса, он идет к Тодороки в комнату. Ему открывают через два стука. - Слушай. Я знаю, что ты не хочешь говорить, что тебе сложно, плохо и еще черт знает что, это нормально, и я знаю, что должен отвалить от тебя, но, по какой-то сраной причине, я не могу. Я знаю, что не должен, ты даже с гребаным Де-Изуку, не говоришь, но, блять, я так не могу. – выпаливает он, стараясь не повышать голос. Тодороки смотрит на него несколько секунд, на нем большая толстовка и мягкие спортивные штаны, он должен выглядеть уютно, но нет. Он выглядит уставшим. Изможденным. Как будто он не спал неделю. Но он отходит в сторону, пропуская Кацуки в комнату. Везде чисто, в центре комнаты лежит разложенный футон, рядом телефон и наушники. Кацуки садится прямо на пол, ему все равно. Тодороки садится напротив. - Я не знаю, что тебе сказать, Бакуго. – Произносит он и медленно, как будто неестественно, моргает своими двухцветными глазами. - Начни, блять, с того, как ты вообще справляешься? - Я жив, и я здесь. Это уже показатель того, что все могло быть хуже, - отвечает Тодороки. Кацуки смотрит на него, не отводя взгляда. - До этого было хуже? Все эти месяцы? – спрашивает он, и сам внутренне морщится от своего вопроса. Они с Харукой работают над тем, чтобы соблюдать личные границы других людей, но для начала их нужно научиться замечать. Тодороки тяжело вздыхает и опускается спиной на пол, вытягивая ноги. - Я не могу сказать точно. Я помню только последние два месяца. До этого все как в тумане. Я помню, что был в больнице, и врачей, но не помню ни одного разговора, и вообще не помню себя. Ничего. Кажется, я был в состоянии дереализации или деперсонализации, и не мог из него выйти, по крайней мере, это то, что мне сказал мой врач. Защитная реакция психики или как-то так. Черт. Кацуки знает об этом, у него бывали подобные эпизоды раньше, но они были кратковременными. Но…месяцы? - Звучит дерьмово, – говорит он, внезапно даже для себя тоже оказываясь на полу, на боку, лицом к Тодороки. - На самом деле это не было так плохо. Просто ничего не было. Никаких чувств, мыслей, проблем. Пустота. Никакого меня. А потом, когда я, наконец, очнулся, то не мог спать, меня все время тошнило, было много всего. Поэтому, мне пришлось остаться там еще на какое-то время. Бакуго рассматривает его профиль – аккуратный нос красивой формы, не то, что у него или у Де-Изуку, сломанные по несколько раз, светлая кожа и белые волосы, так как он смотрит на него с правой стороны. Все это он видел много раз, но сейчас, почему-то, это ощущается иначе, не как всегда. - Ты был один? – спрашивает Кацуки, потому что ему важно знать. Никто не должен быть один после такого. - Ко мне приходила мама, Фуюми и Нацуо, но я не очень хотел общаться. В палате я лежал один. Иногда я скучал. - По кому? – зачем-то спрашивает он. Тодороки поворачивает голову в его сторону, темные пряди падают ему на щеку. - По тебе, – Говорит он, и у Кацуки перехватывает дыхание, – По Мидории и Яойорозу тоже, по всем, но последнее, что я запомнил в тот раз, когда отец и…Тойя, погибли, был ты. Ты пытался оградить меня, хотя это было невозможно. Я помню, как ты кричал, чтобы я не смотрел на них, пытался закрыть меня своим телом от обломков и огня. Когда мне снятся кошмары, тебя в них нет, я один и от этого все еще хуже. - Но я там был, – шепчет Кацуки. Тодороки молча кивает и, едва заметно, улыбается. Его глаза блестят, от слез или нет, Кацуки не знает, но не может перестать смотреть. Его сердце вытворяет блядское дерьмо, пытаясь вырваться из грудной клетки через горло. - Я знаю, что должен поговорить с Мидорией. Я не хочу заставлять его расстраиваться из-за меня, но я не чувствую в себе сил на это. Я все еще будто рыбка в аквариуме, вижу все через стекло, – говорит Тодороки и двигает запястьем воздухе, перебирая длинными пальцами, изображая легкое движение. - Единственное, что ты должен, это заботиться о себе. Ботаник может подождать, – говорит Кацуки. - Ты же не смог. - Я – другая история. Просто нетерпеливый мудак, – добавляет Кацуки. Немного самокритики никому не повредит. - Да. Ты другой, – говорит Тодороки и снова смотрит на него своими блестящими глазами. Они лежат на полу еще какое-то время, Кацуки кратко рассказывает, что происходило, пока Тодороки отсутствовал. Ничего важного, если вы спросите его. Но он говорит и о себе. О своем терапевте и кошмарах. Тодороки тоже ходит к терапевту, но чаще и его лекарства тяжелее, а курс дольше. Кацуки считает, что это хорошо. Все хорошо, лишь бы это помогло ему поправиться. Когда он уходит, то говорит: - Если тебе что-нибудь понадобится, не важно, блять, что, то у тебя есть мой номер. И я живу ниже этажом. Тодороки кивает ему и снова слегка улыбается. Сердце Кацуки трепещет.