Хрупкое равновесие

Костя спешит. Спешит, вспоминая, что дома его ждёт Аня с приготовленным вкусным ужином, диван с тёплым пледом, вечный запах чего-то сладкого в квартире. Но там, куда он сейчас спешил, его это не ждало. Только холод, вечный запах сигарет, продавленное во всех местах кресло. Но Екатеринбург знал, что его ждёт один человек, ради которого он был готов бросить всё. Несмотря на то, что он теперь женат, видеться с другом ему никто не запрещал. Да даже если бы хотели, не смогли, хоть бы и заперли в клетке с оковами, он бы все вырвал. Тут ведь не просто дружеские чувства… Костя очень боялся за Юру. Когда после этой свадьбы он решился его навестить… Увидел страшную картину. Тот лежал посреди продуваемой комнаты с порезанными руками. Изрезал себе вены с помощью кусочка стекла, который окровавленный лежал в его руке. Екатеринбург не на шутку перепугался. Он совсем не ожидал того, что из-за этой чёртовой свадьбы Челябинск был готов на такое… Уралов быстро вызвал скорую, а сам аккуратно перенёс Татищева на диван, перевязал ему запястья. Он был жив, стекло не могло сильно его ранить, но сознание от недостатка крови он потерял. Екатеринбургу оставалось лишь благодарить судьбу, за то, что Челябинск не взялся за нож. Потом его повезли в больницу, и Костя поехал с ним. Отключил телефон, не слыша все звонки от волнующейся Перми. Та и места себе не находила. А по его возвращению сильно отчитала мужа, потом сама же расплакалась и извинялась. Екатеринбург был со спокойным лицом всё время, даже когда та обнимала его, рыдая. Это был первый раз, когда он надолго задержался. И когда он первый раз соврал ей. Костя не стал говорить ей о том, что именно из-за Юры и его травмы он задержался. Такая новость могла разволновать Пермь ещё больше, да и просто не хотелось говорить об этом. И, наверное, можно было забыть про всё это. И Екатеринбург бы так и сделал, если бы такие случаи не стали постоянным явлением. Он все чаще стал задерживаться на работе. Так он Ане говорил. А сам летел к Юре, поддержать, пообщаться, просто побыть рядом. Тому стало ещё хуже: кожа побледнела, синяки от смога стали чуть ли не больше глаз, руки исхудали. Екатеринбургу было всё равно. Он смиренно слушал, как тот изливает свою душу, затягиваясь между тем. Он любил Челябинск. Любил больше гребанной жизни. Ему не нужен был больше никто. Сейчас это нужно скрывать. Но разве получается, когда алкоголь играет в мозгу, к щекам подступает жар. Дома он такого не испытывал. Дома… «Аня сейчас ждёт, и уснёт, наверное без меня…» - мимолетно думает Уралов, вжимая в кресло Татищева, крепко целуя, проводя рукой по волосам и лицу, затягивая всё дальше. Он, вскоре, выбросил все ненужные мысли из головы, видя только один образ. Они проснутся утром от легкого света в полном забытье, а увидев друг друга рядом, будут в полном недоумении. Даже не вспомнят всех подробностей. Как это вообще завязалось, как они оказались на диване, под одним пледом. Но осознание случившегося придёт. Челябинск судорожно кусал губы, ходя по комнате взад-вперёд. Нет, он не кричал на Екатеринбург из-за случившегося, не оскорблял, не отрицал. Он был напуган. Хватался за голову руками, тихонько бился об оконное стекло. Юра понимал, что они натворили, что он натворил. Не мог понять лишь как это произошло, как он вообще посмел. Как он посмел влезть в личную жизнь друга, в личную жизнь Анечки. Костя был спокоен. Сидел на краю дивана, поправляя волосы, смотря на его метания. Он и сам осознал, какую страшную вещь натворил. Две страшные вещи. И если бы ему сказали об этом ранее, он бы сильно ужаснулся, разозлился на самого себя. А сейчас, когда это случилось, ему было уже все равно. Он встал, обнял Юру крепко-крепко, хоть тот и пытался вырваться. Поняв, что безуспешно, Челябинск прижался к нему, плача, шепча Екатеринбургу о том, что им лучше прекратить общаться. Костя на это лишь качал головой. Он понимал, что поступил неправильно. Но бросить все так он не мог. Уралов взял лицо Татищева в свои руки, посмотрел прямо в глаза, пообещал, что Пермь ничего не узнает, что они сами забудут об этом, и что Юра невиноват. Тот тихо кивал. Костя собрал вещи и уехал к себе. В квартиру зашёл тихо, стараясь не разбудить девушку. Она ещё спала, рыжие волосы рассыпались на подушке. Уралов аккуратно расправил свою сторону и лёг, будто бы давно уже спит. Словно почувствовав его, Камская(городам нельзя менять фамилии) повернулась на другой бок и приобняла его. Екатеринбург еле слышно выдохнул. Он будет надеятся, что такого больше не повторится. Как же он ошибался. Это случилось ещё раз. И потом ещё раз. И уже в конец затянуло. Всякий раз, когда он приходит к нему, он не ждёт, что это стучится. Не ждёт, но алкоголь в крови заставляет все снова и снова ловить искусанные губы, затягивая их в долгий поцелуй. Кольцо на руке жжёт палец, хочется его снять и выкинуть к чертям в окно. И никогда больше не надевать. Но разве он имеет на это право, также, как и вырвать лист со штампом из паспорта? Нет, не имел. Поэтому продолжал врать жене, что задерживается на работе, а сам ехал к Челябинску, оставаясь иногда до самого утра. Пермь об этом обо всем не знала. Она видела Костю лишь в хорошем свете. Он приходил домой, Аня звала его на кухню, плотно кормила, заставляла выкладывать все произошедшее за день. Она любила сидеть с ним вечером на диване перед телевизором. И совсем не замечала его скованности дома. Когда она лезет к нему с обниманиями и поцелуями, хочет ласки, у того и скулы почти не дрогают. Он холоден как камень, типо очень устал. И Аня не злилась, хоть ей и хотелось большего проявления любви, как и любой другой девушке. Пермь, может, и догадывалась в глубине души, что это всё не работа. Но в её голове это выглядело, как, какая-нибудь прогулка или посиделки с другом за кружкой пива. Хоть он приходил всегда трезвый. Мысль о том, что он может быть с кем-то, никогда даже не возникала. И тут спасибо нужно сказать Юре. Он вообще старался сдерживаться от всего этого. Но, если и случалось(а вообще, достаточно часто) он не смел ни поцарапать его, ни прикусить губу. Челябинск вообще был спокоен, на редкость. Понимал, что не имеет права злиться. Он смиренно ждал Екатеринбург, когда тот придёт к нему, проводя все это время в угрызениях совести. Но быстро об этом забывал, ведь осознавал, что хотел этого. Что полюбил Костю. У которого же границ не было. Красные пятна на шее ещё не успевали пройти, как появлялись новые. Но Юра молчал, понимая, что ему это нравится. Понимал, что полюбил его и , в глубине души, не хотел его делить, теперь уже с Аней. Страдал, а тот подкидывая лишь новые и новые проблемы. Иногда Екатеринбург ездил в гости к Челябинску с Пермью. Это было обычно на выходных, когда он всё-таки поимел совесть и решил хоть немного провести времени с женой. Они садились вместе пить чай, а Юре приходилось одевать кофту с длинным воротом. Он не хотел этого делать, но чтобы не вызывать вопросов, приходилось. Это была его инициатива, Костя так мчался, что не предупредил его. Обстановка была всегда дружеская, почти как раньше. Только Пермь обнимала за плечо Екатеринбург, Челябинск старался смотреть в окно, или на стол, приветливо, немного неловко улыбался, когда Аня с ним говорила, стараясь не показывать свою вину перед ней. И вину, и ревность. А Екатеринбург в эти моменты был очень хорошим актёром. Да и вообще в жизни. Он скрывал свою любовь к Юре, скрывал холодность к Ане, скрывал всё враньё, все переживания и боль, под маской суровости. Он хранил это хрупкое равновесие между Пермью и Челябинском. Но его с каждым днём все сложнее и сложнее сдерживать. Потому что Аня уже начинала злиться. Чаще закатывала истерики, прямо на кухне, после того, как Костя возвращался домой. Начинала кричать, что он не уделяет ей должного внимания, что он только работает, и что она устала. Екатеринбург держался смиренно, но тоже на грани. Один раз он даже посмел хлопнуть по столу и немного прикрикнуть на Пермь. Та смотрела с расширенными глазами, боясь сказать слово. Уралов тут же извинился, сослался на то, что у него нервная работа. А это правда. Истерил ведь ещё и Челябинск. Да похлеще. Юра ведь случайно влез в это всё. Прекрасно понимал, что он лишний, помеха. Из-за этого он срывался, орал на Костю, пытался выпереть его из квартиры, обвинял в неверности Ани, напоминал, что тот обещал её беречь. Костя обещал, да. Но он ещё обещал не бросать Юру. Уралов боялся, что один раз Татищев не выдержит, и он найдёт его в ванной с перерезанными руками. Или же он просто накурится до смерти. Юра был хоть каким-то голосом совести для его души. Иногда Костя размышлял о том, чтобы закончить этот кошмар и развестись, но друг прерывал поток его мыслей. Если он хотел с порога утянуть его в долгий поцелуй, Юра тоже не позволял. Часто Уралов задерживался, опаздывал к нему, он молчал. Но если к Перми, он говорил. С каждой прожитой минутой Екатеринбург все больше понимал безвыходность ситуации. Чтобы это все прекратить, надо разорвать с одним мосты. Но Пермь он бросить не мог, не имел права. Этого ему Челябинск не простит. А бросить его самого… Уралов даже не смел о таком думать. В конце концов кто-то не выдержит. Кто-то точно сорвётся и захочет освободить себя от страданий. Юра, Аня, или сам Костя. Ему реально надоело разрываться между домом, Челябинском, и работой, которая все напирала и напирала. Самому хотелось кричать и истерить. Он загнал себя в угол этого чертового треугольника. Если скоро Аня устанет, и, собрав вещи, подаст на развод, то он успокоится. Если Юра больше не пустит его на порог своей квартиры, то так ему и надо. Если сердце от очередного потребления литров алкоголя не выдержит, то так только лучше. Он точно будет гореть в аду за это. За то что заставил страдать двух людей. И себя заодно. Этого бы не случилось, если бы он умел думать головой, а не заливать в себя коньяк, вставать на одно колено перед нелюбимой девушкой, мечтая тем временем о другом Если жизнь и подкидывает Екатеринбургу такие страдания, то так и надо. Ему. Но не остальным. Если штамп и кольцо его не останавливали(что уж и говорить о морали), то может Косте реально нужно что-то покрепче. Железное, как все руды на Урале. Но это бесполезно. Так же, как и выбирать между моралью и любовью. Поэтому он так и будет спешить то к Юре, то домой к Ане, с мыслью о том, как же кольцо жжёт ему руку, а он обжигает ею других.