сколько песенка вьётся, как красная нитью вязь

сколько песенка вьётся, как красная нитью вязь, столько лет мы находим себя среди тех историй: кто-то едет в степи, как всеми забытый князь, кто-то видит в окно свободу, Кронштадт и море, по кому-то акации плачут, роняя цвет, шепчут воды Байкала, храня отражений душу. два столетья промчались, две долгие сотни лет. я тебе расскажу, ну а ты — посиди, послушай. ...был декабрь. ветра нас сбивали с пути домой. в тишине зачинал горевать отдалённый рокот. мы бы пали в бою с круговертью зимы немой, но узнали бы вас, появившихся раньше срока. был декабрь. было время решиться и выйти вон, опрокинуть бокал да и броситься в злую вечность, чтоб потом, оглянувшись на вас из конца времен, улыбнуться вам молодо, счастливо и беспечно. был декабрь, и та песенка вилась сквозь вязь времен, и знакомым теплом откликалась нам твердь Сената. это было давно, — но знакомо, как вечный сон: мы там были и, может, умерли там когда-то. нам Нева усмехалась, крошась под огнем судьбы, обещая не рай, а всего лишь глоток удачи. двести лет промелькнут в докучливых «если бы», «почему», и «зачем», и «что было бы, коль иначе». говорят, о пронзительной юности синевы да вспомянет идущий по снегу во мраке ночи. пусть и падали в светлую бездну Невы — не вы, но ведь мы выбирали родных среди тысяч прочих и коль сердце не мучает, треснув под нами, лёд — это значит, что мы возвратимся однажды вами: как шершавые стены, как кожаный переплёт, как прощальная песня над вашими головами, как последний привет и последнее слово тех, кто ни смерти, ни памяти боя не проиграет. эта песенка вьётся две долгие сотни лет, чтобы в нас отозваться и вспыхнуть, не умирая.