Мы встретились в феврале

Она пришла сюда после тяжёлого дня, желая утопиться. Стояла, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь согреться в своём чёрном пальто в свои последние минуты. Долго смотрела в гладь замёрзшего озера, пока глаза не начали сами по себе слипаться. Её руки покалывало, как от иголок. Огрубевшие кончики пальцев левой руки начали замерзать, даже находясь в карманах. Скрипка за её спиной, кажется, недовольно щёлкнула от холода. Это был февраль. Серый снег, покрывшийся ледяной корочкой лежал на земле, лениво хрустя при шагах. Озеро манило своей неизвестностью. Ещё минута и она уснёт вечным сном. И тогда появился он. Тяжело дыша и докуривая сигарету. С разгоряченными щеками и огромным желанием жить в глазах. Он посмотрел на неё, совсем не понимая её желаний. Преодолел расстояние в два шага, смело протягивая ей синеватый кусочек пергамента. «Ничего не меняется, если ничего не менять…» — было написано размашистыми чернилами. Рука её задрожала и скомкала пергамент. Но когда она повернулась, он испарился, как растаявший лёд. Она вернулась через месяц. Март блистал синими тенями и не ушедшим холодным ветром. Серое небо вот-вот заплакало бы, как и она. Провалив прослушивание в академии, она снова пришла сюда. Жизненного порыва хватило на месяц. Он сидел на корточках прямо возле воды, счастливо бросая крошки в воду. Одинокий лебедь плавал в нескольких метрах. Он повернул голову в её сторону, словно уже всё знал. И тепло улыбнувшись, откинул синеватые кудрявые пряди. Она впервые смотрела на кого-то так глубоко. Она впервые видела чью-то открытую душу. А он так и разрывался от чувств, снова внедряя в неё это ужасное желание жить. Был апрель. По дороге к тому злосчастному озеру её чуть не сбили. Жаль, что чуть. Лёд наконец растаял. Жаль, что не на душе. Она останавливается в тени невысокого клёна, не желая идти дальше. Никуда. Он сидит на лавке в паре метров. В его руках снова пергамент, испачканный в чернилах. Кажется, там было что-то написано. Она вдыхает запах сирени, неохотно возя ботинком по мокрой траве. Хорош апрель рыжими проталинами и набухающими почками. К маю, гонимая желанием умереть, она вернулась сюда почти ночью. А когда она увидела его под светом фонаря на лавке, вдруг задумалась. Почему он был здесь? Он снова что-то писал. И его совсем не смущало желтоватое освещение. Она не собиралась сюда приходить, но вновь оказалась здесь по старой привычке. Бежала сюда, заламывая свои белоснежные пальцы, точно зная, что он будет здесь. Что он снова будет весь измазанный чернилами, с пером за ухом. Что желание умереть снова пропадёт при взгляде на него. И он был. Сидел по обыкновению на этой старой лавке, скрестив ноги. И смотрел на озеро. А она опустилась около него, прижимая к себе скрипку. Прямо к сердцу. Она не любила музыку и жизнь. Не любила, но каждый день переступала через себя. И приходила сюда каждый месяц, вновь заряжаясь необъяснимой энергией. Он молча говорил, что всё это правильно. Полярная звезда сверкнула где-то в небе и в её глазах. Прекрасен май. Она пришла и через месяц. Первый месяц лета светил своим солнцем на весь мир, а она бегала от него, как от желания жить. Вокруг сновали дети. Она ненавидела июнь. Он пришёл к ней, как ожидаемая прохлада, останавливаясь рядом под тенью дерева. Она была уже у воды. Уже опускала руку, оглаживая притягивающие волны, что так и пели «Ныряй». Ныряй и не всплывай. Её холодное тело могло бы долго лежать среди водорослей, пока не растворилось бы вовсе. — Вы явно сошли с ума, мисс. — его голос был сладким ветром. Она распахнула туманные глаза, вздрагивая тогда. Его тихий голос был песней фортепиано. Его хриповатые нотки выдавали любовь жизни. А его губы дрогнули в улыбке, когда она развернулась. Развернулась и впервые в жизни не поверила своему музыкальному слуху. Вот-вот она бы упала на землю от подкошенных ног и закричала бы, не веря. — Но ведь… вы явно тоже, раз решили заговорить со мной. — она будет стоять здесь ещё долго, улавливая последние ноты, что эхом тянулись по воздуху. А он снова ушёл. Ушёл, забирая с собой приятную прохладу. Тогда она полюбила июнь. В июле она пришла сюда на рассвете, завалив экзамен по скрипке. Раннее-раннее утро встретило её нежно-розовым небом и алым солнцем, что ждало её над озером. Жить не хотелось. К этому она уже привыкла. Его растрепанные чернильные волосы и размякшие движения казались до одури милыми. Он подходит прямо к ней и протягивает аккуратную белую розу. Средь бесцветных лепестков был вложен очередной кусочек пергамента. С глухой пустотой души она развернула записку, когда его уже не было. Там был адрес. Адрес дома совсем неподалёку. Не трудно было догадаться чей. Она вновь собирала его образ в голове. Чернила и молоко. Его волосы и его рубашка. И эти нежно-веснушчатые щёки. Она почти не смотрела на него, но он так четко всплывал в её суицидальных мыслях. Она вдохнула. Поперёк с запахом зелени она всё ещё улавливала дым его сигарет. В августе она пришла прямо к нему под дверь, крутя в руках засушенную белую розу и тот пергамент с адресом. Всё было верно. И адрес и отсутствие её жажды жизни. Она стояла в том обветшалом доме, борясь с желанием уйти. Она ни за что не решиться нажать на кнопку того звонка. Ни за что. Так что, ей следовало хотя бы не уходить. Он словно по зову вышел через пару секунд, заставляя её отпрянуть от двери. Он снова наблюдал за ней из-под ресниц. Она и правда пришла спустя месяц. Август был жарок, но она всё ещё ходила в академической блузе. Они шли к озеру совсем молча. Молча, как обычно. Там всё ещё плавал лебедь. Он был их свидетелем. Свидетелем противоборства жизни и смерти. Они опустились на лавку непозволительно близко. И впервые коснулись друг друга тогда. Их колени сами потянулись друг к другу. Расставаясь, она протянула ему билет. Билет на завтрашний день. И он пришёл. Пришёл и сел в последний ряд. Это был концерт. Её концерт. Концерт её души. Ноты её скрипки так остро дёргали его душу, что он ушёл. Расплакавшись. Он обнял её, когда они встретились в сентябре. Она опешила и крепче сжала скрипку в руках. Сентябрь был облегчением. Гладь озера от опадавших листьев стала жёлтой. Она не любила музыку, но это был единственный способ выражения её эмоций. А он внедрял в неё жизнь, не меньше тысячи раз умоляя что-нибудь сыграть. И она играла. Доставала свою жемчужную скрипку из чехла и становилась, почти касаясь ногами воды озера. Из её души выливались ноты, так тщетно трогая его за душу. Поэт внутри его ликовал. Ликовал и заливался слезами счастья. А она дрожащими руками держала смычок, перебирая ключевые знаки в свой голове. Ещё чуть-чуть и удушилась бы линиями нотного стана. Хорош был сентябрь сухой пожелтевшей травой. Она стояла в октябре около этого ужасного озера под дождём. Под холодным ливнем скорее. Она так и ждала когда в неё грохнет молния и она наконец безжизненно упадёт на землю. Но понимала, что её судьба — это озеро. Он пришёл к ней с зонтом. Поскорее протянул его над ней и приобнял. Тогда она заплакала. Заплакала ему в плечо. А он мягко улыбнулся, затягиваясь сигаретой. Опавшие листья смешивались в грязную кашу, облепливая их ботинки. Он выдохнул прямо в её волосы. А она вздрогнула. В ноябре он встретил её жалобным взглядом. Она играла на скрипке. Наконец играла. Наконец наслаждалась. Такие мурашки, как сейчас, на её коже были однажды когда она впервые сыграла что-то. Когда она успела возненавидеть музыку? Ноябрь был серым и холодным, но хорош был своим очарованием. Он же ненавидел ноябрь. Хмурая осень наступила внезапно. Два года назад он потерял маму. В ноябре. Его поэтическая душа страдала — что вообще можно описывать в сером ноябре? А она сидела на лавке так спокойно, зажимая в руках скрипку. Кажется, он встретил её в феврале. И она совсем не хотела жить. Смотрела на замёрзшее озеро и хотела утопиться. Он посмотрел на неё тогда глазами полными жизни. Посмотрел лишь на миг. И она захотела жить. Его сила была в страшной открытости. Он протягивал себя прямо на ладони. Выворачивал всю свою душу. И никакие ужасные трагедии его не сломили тогда. Сломил ноябрь. Сломили воспоминания. Но ушей коснулась мелодия её души. И он снова заплакал. Но уже не от счастья. Она посмотрела на него, оборачиваясь на тихие всхлипы. А он закрывался тогда рукой, словно мальчишка, пойманный за слабостью. В декабре он не пришёл. Она стояла у озера весь день, в надежде, что чутьё не подведёт её и он снова придёт и положит руку ей на плечо. А она снова сожмёт в руках скрипку и наконец что-то почувствует. Она наконец сдала экзамен. Бемоли больше не были похожи на петлю. Она полюбила музыку. И полюбила его. Он явился в январе, когда наконец пошёл первый снег. Снежинки торопливо падали на её ресницы, а она оживлённо хлопала ими. Услышав скрежет снега, она бросилась ему на шею. Он больше не улыбался. Он держал в руках сигарету и протягивал ей книгу. Книгу, написанную им. А она засмеялась тогда. Душа её растаяла. Озеро больше не манило. Ноги больше не хотели почувствовать удушающую глубину. А он посмотрел на неё до боли ужасным взглядом. Взглядом непонимания. Она перестала смеяться, с улыбкой посмотрела на него, всё ещё сжимая нетолстую книгу. И она протянула тогда к нему руку. Раскрытую ладонь, как раскрытую душу. А он потянулся к ней, поцеловал белоснежные пальцы, источающие музыку. И выпрямившись, наклонился к её уху. Сердце пропустило болезненный удар. Она долго потом стояла там, смотря ему вслед от безысходности. Он ушёл. А она никогда не думала, что словами можно убить. «Прощай» Она пришла через месяц. В феврале. Ей хотелось случайной встречи с ним. Она казалась несомненной и невозможной одновременно. Но колено дрогнуло, остановившись у самой воды. Его душа всё ещё была здесь. Предательски горячая слеза рассекла щеку. Она держала в руках книгу. Книгу о смысле жизни, написанную утопившимся поэтом.