Свет, который тьма

Джанні Цюрупа СВЕТ, КОТОРЫЙ ТЬМА TRIGGER WARNING Сексуальное насилие, жестокое обращение с детьми и животными, сексуализированное насилие над детьми, убийство детей, селф-харм. Автор настоятельно просит воздержаться от чтения, если вам меньше 21 года или если одна из перечисленных тем для вас триггерная. NC 21 Внимание. Текст содержит подробные сексуальные сцены, детальное описание физического и сексуализированного насилия, подробно описанные БДСМ-сессии и калечащие практики, убийства, гомоэротику, оскорбление чувств скрепно верующих, обсценную лексику, описание селфхарма. Автор просит прощения у своих преподавателей, ставших прообразами преподавателей Лицея. Олеся Александровна действительно светлый человек. Покойный Сергей Николаевич был чудесным ректором и талантливым писателем.

А., постоянному гостю моих кошмаров, и всем подобным ему с ненавистью и отвращением посвящает автор эти строки

Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.

К Коринфянам 13: 8

Як тобі сказати без тебе не можу спати.

І місяць по кімнаті розкинув сатин.

Очі тобі зав'яжу і серце своє покажу.

Тобі про все розкажу з настільних картин.

Тримай мене міцно, одною рукою.

Так сильно і ніжно вбивай мене.

Віддай мені муку, своїми руками.

Моїми губами лікуй, лікуй, себе.

Христина Соловій. Тримай

Пролог Мама связала папу. И рот заткнула. Папа кричит — а звука нет. Мама красной горящей рукой держит папу за горло.       — Мамочка, не надо, мамочка, не надо!       — Я тебе за все годы сейчас, уёбку, за все годы. МУЧАЙСЯ! Папа корчится, выгибается и скидывает маму. Ползет, как гусеница. Смотрит на меня и рот раскрывает. Я не понимаю, папа. Как помочь? Как развязать? Мама хохочет, лежа на ковре. Потом садится.       — А теперь, милый, УМРИ. Папа падает, скомканный, изо рта течет кровь. Мама убила папу.       — Мама убила папочку! Потом приходят дяди и уводят маму, а меня приводят к бабушке.       — У-у-у-у-у, отродье, выблядок, глаза б мои тебя не видели. Что ты вылупился зенками своими блядскими? Ох, Господи, за что мне такое наказание. А потом все тает. В густом тумане передо мной — человек с белым странным лицом. У него слишком длинный рот и слишком длинные глаза. А еще прямо из головы растет корона. Человек манит меня пальцем, тоже длинным и с длинным когтем. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Дневник 1 Нелинованный блокнот Почему я это делаю? Я читал, что так делают, чтобы почувствовать себя живым. Не знаю. Я живой. Иногда я какой-то слишком живой. Мясом наружу. Без кожи. А так мне легче. Вроде как я зову на помощь. Наверное, зову на помощь. Каждый раз, когда я беру бритву, я зову на помощь. Только никто не слышит, а попробуй я сказать вслух, получится как всегда: э, мэ, бэ, ну, это. «Как с хуем во рту», — сплюнул под ноги Фома еще на первом курсе. Когда тебя называют «хуесосом» с первых недель занятий, очень легко влиться в дружный коллектив и обзавестись друзьями. Один раз услышал ректор, устроил разнос. Не потому, что меня обижали. Потому что это, как выразился Весин, «нетолерантно» и «ориентация и сексуальные предпочтения не могут быть поводом для насмешек». То есть он типа так сказал, будто я и правда… Ладно. Прошло и прошло. Никто не дразнит, просто не замечают. Ну кроме Ганны. Она всех пытается сплотить, сдружить и что там еще. Ее один раз химик Андроник назвал «пионер — всем ребятам пример». Пришлось гуглить, но в принципе это оно. Только вместо красного галстука — венок из живых красных маков. В общем, я хочу, наверное, чтобы кто-то типа спросил: ты зачем это делаешь, Лука? Потому что мне одиноко. Потому что мне не с кем поговорить. Потому что я никому не нужен. Потому что я как прокаженный. «Ну, с науками проблемы, зато перспективный боевой маг». Пошли они все в жопу с их органической химией, тригонометрией, древними языками, историей Украины, всемирной литературой, сравнительной физиологией, основами медицинской помощи, биологией видов, практической магией, этикой чаклунства. Пошли вы в задницу все. И сука Светланка с ее «вам, пан лицеист, учитывая вашу успеваемость, питание не положено на неделю». И Андроник, блядь, мне не дает покоя Андроник. Не на уроках химии. Всегда. Мне он начал каждую ночь сниться! Волосы его блондинистые — укладка как из журнала. Глаза медные. Шмотки идеальные и начищенные туфли. На прошлой паре он был в за-пон-ках. Иногда он на меня смотрит. Остановится, уставится на меня и буравит, буравит глазами. Будто хочет поговорить. Но произносит только: «неуд». «С такими знаниями, уважаемые лицеисты, вы обратите воду не в вино, а в метиловый спирт. Эволюция будет вам благодарна». И челку назад. Хочется ему волосы разлохматить обеими руками, чтобы он был похож на человека, а не на андроида. Я слышал, Фома говорил парням, мол, есть роботы, прям натуральные, прям можно сделать по фото кого хочешь, для секса. Потом Фома заметил, что я слушаю, и все ржали. Я мог бы их проклясть. Или уничтожить. В теории. На практике, как говорит Олеся Александровна, «ты пока не умеешь пользоваться своей силой». Отстой. Как если дали пистолет и без патронов. Силой. Где бы взять силы, чтобы довести начатое до конца. *** Не пошел я к Андронику на лабораторную, потому что пошел он в жопу, вот почему. Ха. Ха-ха-ха. Я, конечно, отхвачу за прогул. Но когда в прошлый раз я сдавал проверочную, он эдак на мое запястье глянул. Я манжету джемпера поправил, вроде ничего не видно, а может, видно, главное — ничего этот мудак не сказал. Снова. Ненавижу его. И себя ненавижу. Я проверял. Я в раздевалке перед физкультурой (и снова Андроник: «Из вас, пани та панове, лепят идеального, я смотрю, коммуниста: чистого душой и сильного телом. Почему-то никто не задумывается о том, насколько важен мозг. И если уж вам в расписание поставили физкультуру перед химией, потрудитесь все же сосредоточиться на последней», — я потом гуглил, не понял, при чем тут коммунизм). Я в раздевалке перед физкультурой смотрел на парней. Украдкой. А потом на физре — на девчонок. Это уже можно просто пялиться, как сиськи подпрыгивают, когда девочки бегут. Некрасиво они подпрыгивают. Забавно. Но не красиво. Это что, мне парни нравятся? Как вон с последнего курса двое за ручки ходят и мурлыкают. Их никто небось вслух не дразнил «хуесосами». Только если бы мне парни нравились — они бы мне все нравились, так? Вон Фоме пофиг, кому присунуть. Он бы и на Светланку залез! А мне почему-то не все равно. Я хочу быть как все. И раз уж Андроник заметил — он бы мог что-то сказать. Спросить: почему? Ну или там предложить помощь. Разозлиться. Но не молчать. *** Все очевидно и без дневника, достаточно иметь глаза и обращать внимание на происходящее с лицеистами. Я обращаю. Прекрасным педагогом меня не назвал бы никто, однако с Лукой… другое дело. Я за ним присматриваю. Порезы он обычно прячет. Раньше заматывал носовыми платками, теперь затягивает, как умеет. Все равно заметно, конечно, особенно если знать. И когда он сдает работу, я вижу царапины. Нет, даже не так — он демонстрирует мне их, хочет, чтобы я обратил внимание. Его худое запястье выглядывает из-под растянутой серой манжеты, когда Лука кладет на учительский стол тетрадь. Он излишне суетливо: посмотри, посмотри же — поправляет джемпер. На перемене я захожу в деканат. Помимо дорогой нашей замдекана по воспитательной работе, Светланы Назаровны, там собрался почти весь педагогический состав — в приемной стоит единственная на Лицей кофемашина. Сгружаю стопку тетрадей на свободный угол стола и утыкаюсь в телефон в ожидании своей очереди. Всё это я уже читал. Я знаю про селф-харм, наверное, гораздо больше самого Луки. Одно мне неизвестно: почему он решил привлечь мое внимание к царапинам?.. Лука не появляется ни на практикуме, ни на следующей лекции. В сумрачных и тесных коридорах старается прошмыгнуть мимо, стать еще меньше, еще незаметнее. Мы не роемся в личных вещах лицеистов. Но иногда это — меньшее зло. И вносит ясность. Я перехватываю его на бегу: заступаю дорогу, заставляю остановиться.       — Я не потерплю наплевательского отношения к своему предмету, господин лицеист. Зайдите ко мне сегодня после занятий. 2       — Здравствуйте, Лука. В кабинете холодно, как в фамильном склепе Дракулы, кофе воняет дерьмом. Учительский стол — такая же парта, как остальные, а стул жесткий, и сидеть на нем — пытка. Весин жалуется на недостаток финансирования. Да-да. Я верю. Это дряхлое поместье насквозь продувается, и все скрипит. Зато в нем в восемнадцатом веке родился и жил знаменитый (то есть известный только историкам) чаклун. Лука ежится: школьные джемперы — из шерсти нефтедобывающей промышленности, а джинсы на нем ветхие и по плотности как марля. Он всегда был тощим недокормышем, а сейчас, когда магия резко пошла в рост, напоминает свою тень. Половина ламп у меня сгорела на последней паре, когда оболтус-выпускник не справился с эмоциями. Глаза Луки опалесцируют. Выглядит неприятно, но я привык. Очень коротко стриженный, невысокий, круглоглазый — милый мальчик, а не смертельно опасный молодой чаклун. Опасный в первую очередь для себя.       — Здравствуйте, выкладач пан Андроник… пан выкладач… ну…       — Кофе? Вино? Присаживайтесь, — указываю на первую парту напротив. Портрет Менделеева намекает на что-то покрепче.       — Я… ну… я прошу прощения за то, что я не. То есть, ну, не это. Прогулял. Ну в общем. Извините.       — Вам не с кем поговорить, да, Лука? Вы чувствуете себя одиноким? Дергает щекой. Отправляет манжеты. За окном воет сырой ветер, у меня ноют старые шрамы, и я телепортирую вино и два бокала. Зря я так в лоб. Надо постепенно.       — Выпейте, и побеседуем. На должность штатного психолога у нас тоже «нет финансирования». А из меня мозгоправ и друг молодежи — как из царской водки коктейль.       — Вкусно?       — Кисло, пан выкладач. Кисло ему. Пиво, девки, преферанс. Стандартный набор «элиты».       — О чем вы хотели поговорить, Лука? Я к вашим услугам.       — Я, ну, не хотел. Да, конечно, я верю. Я вообще очень доверчивый. Простак.       — Если бы вы видели себя со стороны, вы бы поняли и разделили мое беспокойство. К тому же… дайте мне руку.       — Нет!       — Повинуйся. Дайте руку. Он морщится, но сопротивляться не может. Кладет левую руку на стол. Переворачиваю запястьем вверх и аккуратно сдвигаю манжету. В Павлова. Немедленно. На запястье нет живого места. Оно изрезано, истерзано, и залечить на этот раз даже не пытались. Я произношу формулу, затягиваю порезы и отпускаю Луку.       — Как! Вы! Подчинить! Это! Он вскакивает, кубок с вином падает на пол и разбивается.       — Успокойтесь. Сядьте.       — Да идите вы на хрен! — выговаривает он без запинки.       — Мне приказать? О, холодный тон и приподнятая бровь действуют на всех студентов. Я собираю бокал и наполняю снова. Красное полезно для кроветворения.       — Почему, Лука? Зачем? Пожимает плечами. Не складывается у нас доверительная беседа. Я — не Весин. Меня студенты не любят.       — Смотрите, Лука, у вас есть небогатый выбор: отправиться в отделение первичной госпитализации в психиатрию или принять мою посильную помощь.       — А вам это зачем? На щеках у него — рубиновые пятна.       — Мне? Хороший вопрос, но отвечать на него я не буду. Скажем, вы мне симпатичны, и я сочувствую вашему одиночеству. Кстати, вы голодны? Он внезапно смеется.       — Эта старая сука… простите, ну, пани замдекана. Она неделю назад мне, у меня, короче, я без питания. За двойки.       — Сука, — соглашаюсь я. — Вам следовало сказать об этом сразу. Составьте мне компанию, я еще не ужинал. *** Он соловеет быстро, то ли от еды, то ли от вина. Официант пытается заикнуться насчет «алкоголь до восемнадцати», — а Лука выглядит даже младше своих пятнадцати лет, — но я немного смещаю внимание человека. Пусть не смотрит слишком пристально, а делает свою работу. В пабе по поводу буднего вечера немноголюдно, только у стойки визгливая парочка девиц, бросающих призывные взгляды, да компания айтишников, пьющая пиво. На стенах — неоновые надписи, пахнет фритюром. Кормят тут неплохо — на подростковый вкус. Юноши всегда голодны. Особенно если замдекана лишает еды. Я делаю себе зарубку на память: поговорить об этом с Весиным. Падающие в обморок от недоедания студенты Лицею не нужны.       — Повторите, — бросаю я официанту. Лука откидывается на кожаную спинку дивана.       — Легче? Завтра я решу проблему с вашим питанием. А теперь хотел бы побеседовать.       — З'сь? — Он икает. — Пршу прщеня. Здесь?       — Пожалуй что нет. Вы умеете телепортироваться? Впрочем, не в этом состоянии. Пойдемте. Я не знаю, в каком секонд-хенде он за гривну купил эту куртку. Но носили ее перед Лукой как минимум три европейских бомжа. Затертая, бесформенная. Мы поднимаемся из подвала на свежий воздух. Мокро. Шумит центр города, шуршат шины, шаркают ноги. Лука пошатывается и бормочет:       — Мне надо… ну, комендант… возвращаться… выговор…       — Не дурите, вас в таком состоянии моментально поймают, и тогда выговором не отделаетесь. Светлана Назаровна найдет, чем вас достать. Дайте руку.       — Н-не…       — Темные боги. Лука, мне что вас, за шкирку волочь? Можем взять такси, но до Левого берега будем ползти час, и вас укачает.       — А ш… шт… там?       — Мой дом. Мычание. Мальчишка все же совершенно пьян. И беззащитен. Я готов к спонтанным действиям, неосознанному колдовству — управлять магией он вообще не умеет. Но Лука хватает меня за руку. Нас протягивает сквозь отверстие в реальности, шум схлопывается, и я придерживаю Луку, который сползает по стенке возле двери в мою квартиру. Охранные чары пропускают нас в узкий коридор. Мальчишка садится на коврик.       — Пан Андроник. Меня того. Тошнит.       — Спасибо за откровенность. Конечно, отрезвить на месте элементарно, однако я перетаскиваю его в ванную. Он вряд ли, нет, он точно не вспомнит. Я жду, пока Лука прочистит желудок. Раздеваю его до белья. Включаю холодную воду в душевой. Запихиваю за дверку, сажаю на кафель и, наплевав на то, что промокну сам, поливаю из душа, пока его зубы не начинают стучать. Не сказать, чтобы процедура сильно помогла. Я и не рассчитывал.       — Ну, хватит. Вставай. Держись за меня. Пойдем. Он наверняка ничего не вспомнит. А если и вспомнит — нетрудно заставить забыть. Поэтому — не гостевой диван, а моя кровать. Я вытираю его полотенцем, сушу чарами мокрые трусы. У меня дома всегда не просто тепло, жарко — я ненавижу холод. Кожа Луки розовеет. Упругая гладкая кожа, а тело — податливое, раскоординированное. Накрываю одеялом. Он засыпает почти сразу. Он спит крепко. Я не должен. Не сейчас. Я могу. Сейчас. Он не вспомнит. Остановись. Пьяный мальчишка. Мальчишка одинокий, в беде. Остановись и помоги ему. Ему нужна помощь. А разве удовольствие — не помощь? Помогу потом. Я ложусь рядом, аккуратно скольжу под одеяло. Глажу Луку по плечу, ребрам, бедру — дыхание не сбивается. Крепко обнимаю, прижимаюсь, вдыхаю запах его кожи. Нельзя. Все же я не животное, не людоед. Не один из армии Короля. 3 Я просыпаюсь среди ночи от высокого мальчишеского голоса:       — Не уходи. Ну. Я буду… я… Забери меня, ты обещал! Подпрыгиваю в постели, мгновенно вспотев, но Лука спит. Трясу его за плечо, довольно бесцеремонно, мальчишка не просыпается, однако замолкает. Из окна на кровать падает свет фонаря, приглушенный шторами. Лицо Луки расслабляется, рот приоткрыт, губы сухие, в чешуйках кожи. Когда я впервые увидел парня, он был еще ребенком. Сейчас он подросток на грани взросления. Четыре часа утра. Темное, темное время, когда пробуждаются внутренние демоны, а следом за ними — совесть, призывающая к ответу. Вопросы мне не нравятся, как и шепот демонов. Я глажу Луку по жестким волосам, по щетинке бритого виска, скуле. Прикасаюсь к губам. Отдергиваю пальцы и иду в душ. Что, пидорас старый, приплыли? Можешь действовать как всегда. Но есть выбор. Иногда все же есть выбор. В спальню я не возвращаюсь, завариваю в кружке кофе. Для того чтобы отыскать спрятанные от себя сигареты — я бросил месяц назад, — приходится применить чары. Мне почти сорок. Чаклуны живут долго, но половину человеческой жизни я уже растратил, а законы природы никуда не денешь, моя нервная система мало чем отличается от обычной, и, наверное, это кризис среднего возраста. Преподаватель химии в лицее. Верный спутник Весина. Преданный член бездействующей армии. Ночь смотрит в окно, отражается в стеклопакете огонек сигареты и расплывчатое, мутное лицо. Прическа растрепалась, футболка растянута. И чего ты добился? Хотел стать ученым — стал солдатом, а потом преподом. Не защитил докторскую и даже не дописал. Не победил тьму. Погряз в мелком и пошлом разврате. Сдался, Андроник? За первой чашкой кофе следует вторая, потом — третья. Ломит виски, тяжелеет затылок. Светает, в доме напротив просыпаются люди. Пора будить Луку, приводить себя и его в порядок. Это оказывается непростым делом: мальчишка мычит, отмахивается и натягивает одеяло на голову. В конце концов я выливаю на него литр холодной воды. Лука садится и таращится на меня.       — Где я?       — Очевидно, у меня дома. Поднимайтесь, нам пора завтракать и отправляться в Лицей.       — А как?.. Почему?..       — Потому что, моя вина, я не рассчитал действие алкоголя на ослабленный организм. Голова не болит?       — Не-а. Я напился?       — Основательно. Ничего не помните?       Мотает головой.       — Не удивительно. Примите душ, я оставил для вас в ванной новую зубную щетку, полотенце и одежду. Я приготовлю завтрак. Он плещется, я жарю ветчину и яйца. Реакция Майяра. Аминокислоты и сахара, специфический запах и цвет при нагревании. Тело реагирует на них — выделяется в желудке соляная кислота. Мы — лишь набор микроэлементов. Все наши чувства, эмоции и желания. Разум — единственное, что можно противопоставить энтропии. Лука заходит на кухню. Моя домашняя футболка и старые джинсы болтаются на нем. Принюхивается и морщится. Алкогольная интоксикация — организм отравлен и не хочет принимать пищу.       — Нужно поесть.       — Я, это, не смогу, пан Андроник…       — Я не спрашивал. Я доносил до сведения. Присаживайтесь. Он послушно жует, с трудом глотает, зато воду и кофе пьет жадно.       — Скажите, вы знакомы со сферой непроницаемости?       — Э-э-э-э, ну, нет. Ну, то есть мы проходили.       — Вам необходимо освежить знания и пользоваться ими. Чтобы не привлекать внимание соседей по общежитию. Ваши слова могут быть слышны в соседних комнатах.       — Опять, да? Ба все время ругалась. Что пиз… говорю. Во сне. Опять. Он уставился в чашку, словно собрался гадать на кофейной гуще. Я делаю глоток: кисло и смердит жжеными покрышками. На орехового цвета столе — черный кружок от донышка. Крошки хлеба. Квадратная белая тарелка с разводами желтка. У Луки на макушке топорщатся волосы.       — Поговорим о том, что вам снилось?       — Нет.       — Это был риторический вопрос.       — НЕТ!       — Послушайте, Лука, нет ничего постыдного в том…       — Я сказал: нет. Пан. Андроник. Он краснеет. Будто я поймал его за мастурбацией и предлагаю о ней побеседовать. Лука со стуком ставит чашку на стол и собирается встать.       — Сиди. Не дурите, лицеист. Я вам не враг. Мы должны об этом поговорить.       — Нет. Не должны. Мои сны — мое личное дело. Снимите чары. Бегу и падаю. У него удивительные даже для чаклуна глаза. Такие я встречал только однажды. И ресницы пушистые, загнутые вверх. Тонкий нос, треугольное лицо, ямочка на подбородке. Через несколько лет этот обворожительный мальчик превратится в красивого мужчину. Я точно знаю.       — Что вам снилось?       — Мне. Ну. Не помню. Правда. Зато я помню и знаю. И рад, что он забыл.       — Освобождаю. Он остается сидеть, глядя на меня. Молча. Мне хочется завернуться в сто слоев одежды, чтобы не было холодно.       — Нам пора, Лука. Я никогда не опаздываю на занятия. *** Нелинованный блокнот Если бы мне было кому написать, я написал бы: я был в гостях у Андроника. При ближайшем рассмотрении он похож не на робота, а на человека. Он был ко мне добр. И остается, сегодня Светланка с обычной сучьей мордой швырнула в меня талонами на питание. Чары тишины. Сферы непроницаемости. Стены между мной и остальными все толще. В обед подсела Ганна: венок этот дурацкий, свитер как новый, юбка строго до колена. Веснушки по курносому носу. Ой, Лука, ты так эту бурду наминаешь. Хочешь, отдам свои талоны? Почему ты не покупаешь нормальную еду? В столовке на вид как в ресторане, а кормят и правда паршиво. Но я харчами не перебираюс. Я не богатенькая заучка. Какой же ты все-таки нелюдимый. Ну вот почему ты ни с кем не дружишь? Пойдем гулять после пар, мы с ребятами хотим на Хрещатик. Я не хочу, спасибо, Ганна. Пф. Мы, наверное, неподходящая компания для наследного принца всея Борщаговки. Талоны возьми. А то похож на умертвие. Может, все же пойдешь с нами? Спасибо, Ганна, я не хочу гулять. Я хочу дотронуться до Андроника. Я хочу разлохматить его прическу, чтобы волосы были как утром. И челка падала на глаза. И он ее бы убирал. Хочу снова оказаться у него дома. *** Приписка на полях тетради для контрольных по химии Пан выкладач, мы можем поговорить? *** Удовлетворительно с двумя минусами. Тетради не предназначены для личной переписки. Жду вас в семь в своем кабинете. *** Он приходит не в семь, а на полчаса раньше. Застывает на пороге кабинета химии. Еще бледнее и изможденнее обычного. Бесцветная тень. Я подхожу и, не спрашивая, беру его за руку. На серой ткани — корка ржавых пятен. Резал вены под дверью моего кабинета? Специально чтобы я увидел. Где он прячет бритву, в кармане? Всегда носит с собой. Применяет при любом переживании. Требует внимания и боится внимания. Психиатр справился бы лучше, право слово.       — Кромсать себя вы научились, а обрабатывать раны — нет? Его бьет озноб. Чаклуну нельзя терять кровь — с ней уходят силы и магия. Наверняка Луке об этом говорили на сравнительной физиологии, но он пропустил мимо ушей.       — Раздевайтесь.       — З-зачем?!       — Балбес. Чтобы я обработал порезы. Моей выдержке можно ставить памятник. Я умудряюсь контролировать себя, не вестись на провокации и не обращать внимания на демонстративное поведение. Это не просто крик о помощи. Это вопль. Все не так страшно, как выглядит, обычное капиллярное кровотечение. Достаточно порции чар и давящей повязки — а оказывать первую помощь, увы, я умею очень хорошо. Пока я вожусь с бинтом, Лука сидит на парте.       — Кстати, о чем вы хотели поговорить?       — Ну… не. Ни о чем. Спасибо.       — Я мог бы сделать вид, что вам верю. Но не буду. Вас разговорить? Я умею.       — Ну… это…       Да прекратит он мямлить?! Змейка надежды щекочет низ живота.       — Почему вы вдруг, ну, добрый?       — Потому что я ваш преподаватель. Ответ неверный. Парень закрывается, хмурится. Однако это часть правды.       — С каждой каплей крови вы теряете силы, а восстановить их довольно сложно. Не дергайтесь. Заморожу. Так вот, вы растрачиваете себя. Как вашему преподавателю, мне невыносимо на это смотреть. Мои пальцы выпачканы его кровью. Его лицо совсем близко.       — Я хотел бы убрать причину вашего поведения, а не сдавать вас в Павлова. Поймите, Лука, вы лично мне очень нравитесь… Мысль улетучивается, и я не помню, что собирался сказать. Лука облизывается. Кусает нижнюю губу. Ох. Вы лично мне очень нравитесь. Лично мне. Лично вы. Он все еще не умеет целоваться.       — Не сжимай губы, — шепчу я, касаясь его дыханием, — расслабься. Во второй раз получается чуть лучше, по крайней мере, Лука отзывается на поцелуй. И остатки самоконтроля покидают меня. Этого ты хотел? Обращаюсь мысленно к нам обоим. Отстраняюсь, а он тянется навстречу. Я не праведник и не монах и, будь моя воля, отымел бы его прямо здесь, на исцарапанной поверхности парты. Но. Но.       — Нам не следует этого делать, Лука. Приношу извинения. Я перешел грань допустимого. «Забудь» на кончиках пальцев. Все еще так легко исправить. Я стряхиваю чары на пол. Хватит бегать от себя.       — А я, значит, ничего не решаю, пан выкладач? — с тихой злостью интересуется он.       — Увы. Не в этом случае.       — Ну вы и мудак, пан Андроник. Он даже не представляет, насколько прав. Я отворачиваюсь, и дверь хлопает за спиной. 4 К сожалению, у четвертого курса первая пара — химия. И меньше мне хочется этим утром видеть Луку. Я боюсь его, боюсь его слов, осуждающих взглядов. И себя в первую очередь. Аудитория заполняется. Сорок человек, весь курс. Балбесы и ботаники, голубиные фирменные джемперы, голые колени, драные джинсы, строгие брюки. Волосы всех цветов радуги. Глаза: золотые и лунно-серебряные, листвяно-зеленые и отчаянно-красные. Глаза чаклунов. Мы даже рождаемся не с серой мутью радужки.       — Присаживайтесь, господа лицеисты. Ваша последняя домашняя работа продемонстрировала, что материал вы не усвоили. Поэтому, как говорит наша уважаемая Олеся Александровна, переходим к тактическому отступлению. Тема нашего урока — снова — карбонильная группа. Откройте ваши конспекты… Он демонстративно сцепил пальцы и смотрит на меня. Не отрываясь. Резал он руки? Говорил во сне? Химию я читаю уже десять лет, а изучаю и того дольше и могу рассказывать, показывать, объяснять, думая о постороннем. Например, о том, что мне следует написать заявление на увольнение. А потом взять больничный, больше здесь не появляться и вообще оставить преподавание. По совести, это следовало сделать давным-давно. У меня хорошо тренированная совесть, сговорчивая.       — Разрешите выйти? Мне нехорошо. Лука всем видом показывает, что разрешение ему не нужно. Уже и рюкзак взял.       — Как раз вам бы я рекомендовал повторить материал особо тщательно.       — Да плевать. Курс разевает рты. Ну еще бы. Я продолжаю лекцию. Через десять минут после того, как Лука гордо удалился, прошу достать листочки, даю проверочную и покидаю аудиторию. Недалеко же он ушел. Сидит на полу, прислонившись к стене, в двух метрах от кабинета. Даже голову не поворачивает, услышав мои шаги.       — Что за детский сад вы устраиваете, господин лицеист. Вернитесь в аудиторию. Я не намерен бегать за вами и возвращать…       — А не бегайте. Пан выкладач.       — Лука. Я опускаюсь перед ним на корточки, как перед малышом.       — Не усложняйте все, пожалуйста.       — А я не усложняю. Это вы, ну, драма кинг. Нужно, не нужно, можно, не можно.       — Нельзя.       — Да почему?! Блин, ну почему?!       — Тише, пожалуйста. Давайте поговорим после занятий. Я вам позвоню, как освобожусь. Прогуляемся. Никогда не понимал выражения «его лицо вспыхнуло надеждой», но его лицо вспыхивает надеждой. Он быстро оглядывается, хватает меня за плечо и коротко целует в щеку. ***       — Сергей Николаевич, не заняты? Весин нырнул в ноутбук, кажется, по плечи. Его кабинет выглядит как помесь паспортного стола с библиотекой: все стены в полках, половину занимают бумажные папки, половину — книги. И далеко не все из них дадутся в руки кому-либо, кроме директора.       — А-а-а-а, Андроник, для тебя не занят. Присаживайся. Усы щеточкой, лицо умеренно пьющего интеллектуала, розовый шейный платок. Улыбка Весина точно выверена, и каждому положена своя доля ласки. Мне — деловая. Детям — отеческая.       — Чем обязан?       — У нас проблемы с Лукой. Улыбка гаснет. Я рассказываю, опуская некоторые подробности предыдущих дней.       — Подожди-подожди, милый друг. У тебя вышло наладить с мальчиком контакт? Ну и отлично. Просто замечательно. Ты понаблюдай, поговори, поддержи, а я попытаюсь разобраться… царапины его — не новость… ты, главное, внимательнее к парню, держи руку на пульсе. Полностью тебе доверяю.       — Сергей Николаевич. Вы же понимаете…       — Мальчику пора взрослеть. И чем быстрее, тем лучше. Тут, друг мой милый, ему без помощи не обойтись. Сила не рождается в забвении. Полная свобода действий, милый друг, полная. Ему нужно учиться справляться с эмоциями и чувствами. Социализироваться, да-да. Он же ни с кем не общается, я уже начинал волноваться, так что симпатия к тебе — удача для нас всех.       — Верно ли я…       — Верно, верно, милый друг. Сделай вам обоим такой подарок. Стань его наставником и наперсником. И он снова утыкается в монитор. Я бормочу слова прощания, Весин, не глядя, машет. Полная свобода действий. Официальное одобрение от единственного чаклуна, который может мне что-либо запретить. *** Нелинованный блокнот. Страница густо исписана одной фразой Я его ненавижу я его ненавижу я его ненавижу я его ненавижу *** Лука уже ждет. Топчется, дышит на пальцы. Ноябрь. Темное время, и будет еще темнее. Промозглые вечера, страшные ночи. Люди, втягивая головы в плечи и подняв воротники, бегут от метро прочь — к маршруткам, кабакам, домам, магазинам. Небо ворочается над Киевом. Блеск Хрещатика кажется приглушенным, отдалившимся.       — Привет, Лука.       — Добрый, это, вечер. Пан Андроник. Он кусает губы. Хмурится. Смотрит в сторону.       — Пойдем на склоны. Мы идем плечом к плечу сквозь толкучку. Лука сует руки глубоко в карманы. Замерз он, должно быть.       — Согрейся.       — Спасибо, пан Андроник. Почему наших лицеистов не учат элементарным бытовым чарам? У кофейни в виде розовой улитки я останавливаюсь. Здесь продают еще и глинтвейн.       — Ты ужинал?       — Угу.       — Два глинтвейна, пожалуйста. Лука впервые улыбается:       — А я снова не того?       — Не бойся, я контролирую ситуацию. Я ее контролирую постоянно. Все же по первой специальности, если так можно выразиться, все мое поколение — боевые чаклуны.       — Вкусно, — замечает он. И мы идем дальше. К арке Дружбы народов, уродливому бетонному полукольцу. К склонам Днепра. Парки сверху — для тех, кому нечего скрывать. Заросшие, неухоженные склоны Днепра — для романтиков и парочек. Погода ужасна, как похмелье, и на дорожках, серпантином спускающихся к Набережному шоссе, никого нет, даже собачников. Я останавливаюсь и смотрю вперед и вниз, на полноводную спину реки. Язык не слушается, горло сжимается. Слова не идут на ум. Мерзнет же. Согревающее недолго действует. И ветер с Днепра… я действую очень осторожно. Обнимаю его сзади за плечи жестом скорее покровительственным. Даю ему и себе шанс обратить все в шутку. Лука замирает. Ветер шевелит листья, заставляет их перешептываться. Пахнет осенью, бадьяном и корицей.       — Ты мой ученик, — говорю я ему в затылок. — Даже если забыть о твоем возрасте, ты — мой ученик.       — Ну и что. Мне пофиг.       — А другим — нет.       — Да и пофигу на них.       — Возможно, ты прав. Он прерывисто вздыхает. Поворачивается ко мне — и разливает глинтвейн прямо на пальто. Меня разбирает смех. Хорошо, не в лицо плеснул, я дорожу этим лицом. Глаза Луки светятся в темноте. Он хихикает, замолкает, снова прыскает.       — Блин, я не хотел… ща… как там… это… очистись. Слово верное, формула — нет, и края пятна разъедает вместе с шерстью.       — Если ты решил меня раздеть, ты выбрал достаточно экстравагантный способ. Да и место неподходящее. Лука теряется. Он не знает, куда девать бумажный стаканчик, руки и ноги, как реагировать, что делать. Признаться, я тоже не знаю. Отпускаю его. Вроде бы намек был достаточно прозрачный, но парень его не понял или не принял игру.       — Я это. Блин. Черт. Темные боги. Пан Андроник! — Да он в отчаянии. — Как… ну, что?       — Ох, замолчи. Я отбрасываю свой стакан, он загорается в воздухе, беру Луку обеими ладонями за щеки и целую. По-взрослому, жадно, не сдерживаясь. Если он испугается — может, и к лучшему. Он не пугается. Вцепляется в плечи, зажмуривается, но не отталкивает. Они подходят слишком близко, опасно близко — естественно, для них. Животные, молодые павианы, агрессивные в силу возраста и интеллектуальной недостаточности. Чувствую их спиной.       — Бля, пидоры! Я спокойно отпускаю Луку и поворачиваюсь к гопникам. Двое. Жалкие создания, ради которых мы умирали. Неразличимые тени в капюшонах.       — Эй, пидорас, ты чё, пиздец борзый?       — Блядь, второй пацан совсем. Слышь, ты, педофил, тебе яйца не мешают? Щелчок ножа.       — Молодые люди, идите себе дальше.       — Ты чё сказал?! О, я еще не сказал. Но говорю не я. Листья поднимаются с земли, обдают теплом — окисление, гниение, тлен. Кружатся — листеворот, торнадо. Волосы на затылке шевелятся.       — Лука, не надо. Остановись! Вряд ли он может себя контролировать. С кончиков пальцев струится жидкое пламя. Гопникам плевать. Люди вообще склонны игнорировать все, выходящее за рамки их опыта. Танец листьев завораживает, трудно стряхнуть оцепенение. Невозможно перехватить руку.       — Стой! Я не успеваю. Он бьет огненной плетью — по ногам. Люди орут. Корчатся на земле. Тлеет одежда, воняет горелым мясом. Замахивается вновь.       — Замри! Не помогает. Он слишком силен сейчас и совершенно невменяем. Темные боги. Кроме магии, на свете есть законы физики. Я тяжелее, и, когда кидаюсь на него, он падает. Листья опускаются. Огонь тухнет.       — Мамочкамамочкамамочка… ой, мамочка, больно, больно… мамочка… Второй вообще не издает не звука.       — Я это… убил его? Я не хотел.       — Подожди, не мешай. Поднимаюсь, склоняюсь над жертвой. Без сознания, скорее всего в глубоком шоке, но жив. Огонь прижег сосуды, крови нет — только обугленные культи. Второго задело краем, он скулит и пытается ползти, перебитые ноги волочатся, как у тряпичной куклы.       — Спи. Замолкает. Рядом возникает Лука — он чуть не плачет.       — Что теперь? А? Что… ты можешь их вылечить? Вы…       — Могу, но не здесь. Теперь я вызову скорую и мы уйдем.       — А если они?.. Ну, может, чаклунов? Конечно, он испуган. Как и я. Но способность думать я не утратил. Да, по правилам именно так мы обязаны сделать. Вызвать наших знахарей и боевых магов.       — Любое действие против людей, даже самооборона и стихийный выплеск силы, влечет серьезное разбирательство. Задержание. Допросы. Ограничение свободы. Посмотри на них. Это быдло даже по человеческим меркам. Жить будут.       — У него… ноги… Лука отворачивается и блюет. Да, зрелище, конечно, не для мальчишки. Я набираю 112, двое мужчин, на вид около двадцати, без сознания, у обоих открытые переломы, координаты… можно прислать на этот телефон номер бригады, я скину точку GPS.       — Мне нужна твоя помощь. Пришьем ему новые ножки, он опять побежит по дорожке. Нервный смешок. Тошнить его уже перестало, но на жертв смотреть избегает.       — Я не умею.       — Просто обними меня. Мы так делали на войне. Огненная плеть… выключаю воспоминания. Лука обнимает меня сзади, и я приступаю. Конечно, в условиях госпиталя, с доступом к лекарствам, да и с медицинским образованием вышло бы лучше. Но в моих интересах, чтобы ни один чаклун не узнал магические травмы. Очистить раны. Обезболить. Заставить кровь остановиться. Срастить сосуды. Мышцы. Переломы пусть будут… от отсеченных плетью стоп поднимается мясной дым. Реакция Майяра. Меня мутит. Поджаристое мясо не хочет становиться живым. Противная дрожь, холодный пот. А мне еще нас отсюда вытаскивать. Или хотя бы дойти до такси. И я черпаю из Луки — осторожно, чтобы не истощить. Гопники дышат довольно ровно, пульс есть, и, на мой взгляд, жизни их вне опасности. Хорошо бы замаскировать раны под пулевые. Но сил нет. А, последний штрих. Они не должны нас помнить.       — Забудь. Теперь можно уходить. Лука шумно выдыхает. Оказывается, мы оба стоим на коленях в грязи. Телепортироваться я не смогу. Сверху уже воет сирена скорой.       — Умеешь телепортироваться?       — Нас не учили, — виновато бормочет он.       — Хорошо. — Плохо, очень плохо. — Тогда давай пешком. Помоги мне встать.       — А что вы… ну… как…       — Потом. Нужно добраться домой. Ковыляю кое-как, опираясь на Луку, прочь от места происшествия, вверх по склону, в сторону Мариинского парка. Вспоминаю о безопасности. Испепеляю телефон. Наверное, в глазах Луки мой авторитет вырос до небес. Теперь я — герой боевика. Все расплывается. Мне необходима магия, но я не знаю его возможностей.       — Вы же брали у меня эту, энергию.       — Магию.       — Возьмите еще, пан Андроник. Наверное, не стоит отказываться. От его плеча в мою ладонь перетекает сила, и мир обретает четкость. А разум наконец проясняется.       — Вызови такси.       — Я не умею. Темные боги! Наши лицеисты беспомощны в быту, как выпускники детских домов. Мы бережем их от всего. Кормим. Нянчимся. Обкладываем ватой заботы. Учим латыни, химии, древней литературе, умению плести чары, телепортироваться, залезать в чужой разум. А вот вызывать такси и жарить яичницу или, например, предохраняться — на это у нас финансирования нет...       — Дай телефон. У него древний кнопочный аппарат. Кажется, я не смог сдержать удивления, потому что Лука бормочет:       — Ба на одну пенсию. И надо еще маме передачи. Его семейная история мне хорошо известна.       — Понимаю. Извини. К счастью, для вызова такси не нужен смартфон. Выглядим мы ужасно: грязные, у меня пальто прожжено, и в парке на нас оборачиваются. Отвести взгляды прохожих и водителя такси проще, чем очистить одежду. Элементарно и почти не требует сил заткнуть таксисту уши. На заднем сиденье «Ланоса» я понимаю, что завтра на занятия не выйду. И Лука в лицее не появится.       — Я позвоню еще, можно?       — У меня денег на счету…       — Тогда сброшу бомжа. Весин перезванивает почти моментально.       — Лука?!       — Это Андроник, Сергей Николаевич. У нас тут непредвиденные обстоятельства. Обычные гопники, но пришлось их в порядок приводить. Сергей Николаевич, я хотел предупредить, что ни меня, ни Луки, с вашего позволения, завтра в Лицее не будет.       — Да хоть до понедельника, милый друг. Скажи только: вы в порядке?       — Немного подрастратили силы, а так в полном порядке.       — Ну и славно, и славно. Ты уж извини, я занят немного. Отбой. Лука пялится на меня с откровенным ужасом.       — Он в курсе. Не всего, конечно, — успокаиваю я парня, — но того, что мы вместе проводим время. В свете фонарей видно, что Лука краснеет. Я вспоминаю, на каком моменте нас прервали. Мы влипаем в пробку при въезде на мост. Таксист смотрит только на дорогу. Нас он не замечает, не слышит и никогда не вспомнит. Кладу руку на колено мальчика и слегка сжимаю. В конце концов, на самом деле Весин в курсе всего и, так сказать, благословил. Сдвигаю пальцы выше и поглаживаю бедро. Он кладет ладонь на мои пальцы. Но не останавливает, не сбрасывает.       — Человек…       — Нас не видит и не слышит. Мы одни.       — Я так, ну, мне, ну, он же тут есть! Вот уж нашел проблему. Хотя, конечно, для мальчика чужое присутствие может быть проблемой. Руку я все же не убираю, но больше ничего не делаю. Я говорю про то, что было в парке. Про то, что формулы — лишь первый этап обучения. Они нужны для понимания, для самоконтроля: так мы учимся писать, начиная с палочек и галочек, а кататься учимся на четырехколесном велосипеде. И постепенно овладеваем собственной магией, а в полную силу чаклуны входят годам к двадцати. Про то, что испуганный или рассерженный молодой чаклун может ударить, сам того не желая и не рассчитывая воздействия. И про то, что, да, из добровольного донора можно черпать силу. Как я и сделал, когда приводил в порядок пострадавших.       — А откуда вы это умеете?       — Оттуда. Я воевал, Лука.       — А я то есть тоже смогу?       — Боевой потенциал у тебя высочайший. И воевать тебе, боюсь, тоже придется. Воевать. Огненная плеть. Да, я уже видел ее. В руках Темного Короля. Потом, потом. Все потом. Совпадение, не больше того. Мы наконец-то переползаем Днепр, и машина останавливается возле моего дома. Расплачиваюсь, выбираюсь — сидеть было намного проще. Лука подхватывает меня под локоть, заглядывает в лицо.       — Еда, ванна и отдых. И я буду в порядке. Ты не замечаешь, но тоже ослаблен — пожалуй, свой сегодняшний подвиг ты не скоро повторишь. Сегодня четверг. У нас впереди три дня. Эта мысль помогает добраться до квартиры. 5       — Можно я умоюсь, пан Андроник?       — Знаешь, пожалуй, здесь ты можешь звать меня просто по имени. И, конечно, ванная в твоем распоряжении. Чистую одежду я дам. Он скрывается за дверью ванной, я роюсь в шкафу. Шумит вода. Опасность и близость смерти всегда возбуждают. Как бы пошло ни звучало, но это правда. И, выбравшись из заварушки, хочется почувствовать себя живым. Я здраво оцениваю свои силы и сейчас вовсе не порнозвезда. Вода выключается. Я стучу в ванную:       — Одежду возьми, — и сую костюм в приоткрывшуюся дверь. Мне необходим отдых. Мы неловко топчемся на кухне — Лука откровенно не знает, как себя вести, стоит в дверях, я хочу обогнуть его и в свою очередь принять душ. Он мне всего по плечо и совершенный котенок сейчас, кот-подросток, длиннолапый и несуразный. Нежность подступает к горлу.       — Будь как дома, — прошу я, — дай мне пару минут.       — Сидеть тихо? И правда. Тихо сидеть и не отсвечивать. Желательно притвориться табуреткой.       — Как дома — это как ты бы хотел вести себя дома. Осмотрись, поройся в холодильнике. Книги не трогай, они будут защищаться. В общем, делай что хочешь, хорошо? Кивает. Вряд ли он правда понял, о чем я, учитывая его прошлое. Однако я надеюсь, что постепенно Лука поймет. Под горячими струями возвращаются силы. Я в принципе черпаю магию больше всего из воды. Интересно знать, как восстанавливается Лука? Огонь — это случайность или его тип чар? Что мне ему предложить, свечи?..       — Пан Андроник. Кажется, я просил называть меня по имени и точно не приглашал входить в ванную без стука. Интересное у него представление о «как дома». И еще интересно, многое ли он рассмотрит через матовую стенку кабинки.       — М-м-м-м, Лука, честно говоря, сейчас ты нарушаешь мои личные границы.       — Я думал, ну, это, простите, но там, в общем, я, это, не знаю, что делать. Ну.       — Темные боги. — Я выключаю воду. — С чем делать? Представляю себе толпу боевых магов на пороге. Рывком раздвигаю створки. Лука быстро скользит взглядом по телу — от шеи и ниже — и отворачивается.       — Там это. Простите, пан Андроник, я пытался погасить. Теперь я чувствую гарь. Все еще ничего не понимая, голышом бегу на кухню — там дым стоит коромыслом, что бы это ни значило. Густой черный дым. Занавесок больше нет. Вообще кухня выглядит так, будто взорвалась бомба. Прямо на плите. Конкретно на сковородке.       — Лука, — очень спокойно произношу я. — Ради светлых богов. Просто никогда, никогда больше не пытайся готовить, твои способности к этому, кажется, примерно как к химии.       — Я просто, ну, яичницу. А масло…       — И ты залил водой?       — Да.       — Скажите мне, господин лицеист, вы вообще учебник открывали? Или, может, слушали мои лекции?       — Я… я отремонтирую. Простите, ну. Смешно. Я стою на собственной разрушенной кухне голышом и отчитываю мальчишку. А ведь вряд ли он хоть раз готовил прежде.       — Сейчас я оденусь и просто закажу доставку. Он кивает и снова скользит быстрым взглядом. Сует руки в карманы штанов. Но не отворачивается. Весь сумбур этого дня отступает, становится просто суетой, не имеющей значения.       — Лука. — Я подхожу к нему почти вплотную. — Это все ерунда, правда. Я не сержусь. Я не могу на тебя сердиться. Осторожно, как заговаривая зверька, не делая резких движений. Погладить щеку. Пальцем от переносицы — к губам. Обвести по контуру. Удерживать взгляд. Улыбаться. Следить за его реакцией. Дыхание чаще. И этот румянец, зовущий, яркий. Я стаскиваю с Луки собственную футболку, касаюсь безволосой груди, ямочки между ключицами, склоняюсь ниже, целую изгиб шеи. Мягко привлекаю к себе. Он секунду медлит — и прижимается. Мой член упирается ему в живот.       — Пойдем, — тихо, на ухо, выдыхаю я. Лука вздрагивает. Судорожно кивает.       — Не бойся. Я подталкиваю его в сторону спальни. Есть желание сильнее голода.       — Не бойся… Опрокидываю на кровать. Спортивные брюки совершенно не скрывают его эрекцию. Мы хотим одного и того же… Стоп. Для него это — первый раз. Который он запомнит навсегда.       — Лука, ты в курсе, как двое мужчин занимаются сексом?       — В общих чертах. В курсе.       — Просто скажи мне, если захочешь, чтобы я остановился. В любой момент. Это важно: просто скажи, и я прекращу.       — Угу. Я стягиваю с него штаны. Темная дорожка волос бежит от пупка вниз, пенис еще подростковый. Красивый. Чуть загнутый кверху. Можно ограничиться петтингом, и я честно собираюсь так и поступить сегодня. Он нервничает, тянется ко мне и отдергивает руку, часто моргает, трогает старые шрамы на груди, исследует их пальцами, а потом — губами. «В общих чертах» в его случае — в очень общих, у него даже нет смартфона, чтобы найти в сети порнографию, а с лицейского ноутбука доступ к «взрослым» сайтам заблокирован. Внезапно Лука кусает меня за сосок — довольно больно.       — Погоди, это так не работает. Беру его руку и кладу на свой член. Смотреть в глаза. Вспоминать таблицу Менделеева, чтобы не эякулировать сразу. Он останавливается.       — Пан… прости. Андроник. Мы… я… ну… по-настоящему?..       — Ты хочешь, чтобы мы занялись проникающим сексом?       — Типа. Ага. Никто не учил его говорить о сексе. Он ведет себя как нецелованный девственник.       — Я остановлюсь, как только ты скажешь, — напоминаю я и облизываю палец. Стоит прикоснуться к анусу — он судорожно сжимается, и Лука трясет головой.       — Я не сделаю тебе больно. — Вру, конечно, больно будет. — Мы не спешим. Расслабься.       — Н-не могу. Перекатываю Луку на спину, мы целуемся, я лежу на нем, опираясь на локти, он возбужден, но напряжение не отпускает. Я опускаюсь ниже и беру в рот. Он вцепляется мне в волосы. Вскрикивает. Почти сразу кончает. Я снова целую его. Сейчас он расслаблен. А я не намерен отступать. Я растягиваю его осторожно, чтобы не было больно, мне кажется, проходит целая вечность, прежде чем удается вставить второй палец, и у него снова появляется эрекция. Смазка в тумбочке.       — Не бойся. Расслабься. Пусти меня. Он зажмуривается.       — Смотри на меня. Посмотри на меня, Лука. И когда он открывает глаза, головка моего члена раздвигает сфинктер. Очень стараюсь быть аккуратным, и почти получается, хотя ему больно и он грызет губы.       — Расслабься. Попробуй меня будто вытолкнуть. У него такая узкая задница. Таблица Менделеева не помогает, я пытаюсь вспомнить формулы аминокислот, не получается. Медленно двигаюсь, по миллиметру проскальзываю вперед. И вдруг он подается навстречу. Стонет. На прокушенной губе проступает рубиновый шарик. Я слизываю его — и уже не могу себя сдерживать, только смотреть в глаза, не отпускать, слиться в одно. Ритм убыстряется, Лука вдруг вцепляется мне в плечи, и мы кончаем одновременно. ...существо сгущается из тумана и оборачивается через плечо. его глаза — как черный авантюрин, есть такой камень с блестками внутри. худое продолговатое лицо с острым подбородком и совершенно белой кожей. слишком широкий тонкогубый рот. слишком узкий и короткий нос. в левом ухе — длинная серьга, цепочка с изумрудом. белые, лишенные пигмента волосы струятся, смешиваясь с туманом. костяные иглы короны растут из головы, подобно сияющим нимбам на старых иконах. существо смотрит на меня. Уголки губ поднимаются кверху, показываются клыки… темный король медленно поднимает руку и манит меня костяным, увенчанным когтем пальцем… Мы лежим рядом, касаясь друг друга плечами, сердце стучит как ненормальное, и я не решаюсь спросить, видел ли Лука Темного Короля. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Записки 1 Раньше я не видел его и не знал о существовании. Иногда я чувствовал, будто прикасаюсь к другому магу, чаклуну, как называют себя враги. Но и это меня мало волновало. А сегодня ночью мы встретились. Его имя осталось со мной: Лука. Он ворвался в мой сон и уставился на меня кошачьими опалесцирующими глазами, круглыми от удивления. Рядом с ним кто-то был, но мы смотрели только друг на друга. Подросток и Темный Король. Это длилось совсем недолго: я поманил его, мальчик отпрянул и растворился в тумане. Я сел в постели и зажег свет. Бетси недовольно потянулась, выгнула черную спину и зевнула, свернув язык трубочкой. Муркнула: ты чего это? И полезла гладиться. Когда о тебя трется шестьдесят кило кошки, сосредоточиться трудно. Бетси чувствовала мою тревогу. Я запустил пальцы в шерсть, втянув когти, чтобы не поранить. Маги не снятся друг другу просто так. По крайней мере, не приходят во сне осознанно. Мы действительно смотрели друг на друга. Незнакомые, чужие. Что-то произошло, и из почти неуловимого периодического присутствия проросла связь. Я знал о такой возможности из книг. Кто-то верит в мессию, кто-то молится светлым и темным богам, я верю только в себя. И есть лишь одна сила, неподвластная мне. Судьба.       — Убьем его? — спросил я Бетси. И сам себе ответил: еще не время. Я не убиваю детей. Я подожду, пока он повзрослеет. *** «Записки» на смартфоне Я бы не возвращался в лицей. После выходных это… странно. Я вырос, ну, из школьной формы. Зубрежка, уроки. Я чуть человека не убил, занимался сексом и вообще. И вообще! И это не просто там перепихон, как у парней после пьянок в общаге, это отношения. А теперь мне надо делать вид, будто я обычный ученик. И будто Андроник для меня чужой. Ганна заметила на перемене телефон и такая: ты что, наследство получил? Шмотки новые, ходил как бомж. Тебе идет. Я: у меня нашелся дядя. Она: ага, дядя. У тебя засос на шее. Я схватился за шею, а Ганна стала серьезной, такая морда жопкой, будто на губе кусок говна: нет там засоса, я тебя проверяла. Послушай, Лука, она наверняка старше тебя, раз у нее есть деньги, и это неправильно… И пошла, пошла. Мол, это травма для меня. А я слушал и думал: как хорошо, что она и близко не догадывается. Что это он, а не она. Он и правда меня одел. И денег дал. Утром сегодня. Я отказывался, а он говорит: я не плачу тебе за секс, я не хочу, чтобы ты голодал, если Светланка оставит тебя без обеда. В конце концов, хоть кофе купишь. Мне твое здоровье дороже денег. Так вообще никто никогда не говорил. И за кухню он меня не ругал. И ни разу. Это лучшие три дня в моей жизни, он сказал, что в следующие выходные тоже так будет, а выходные через неделю. А Ганна говорит: тебе нужны нормальные, здоровые отношения со сверстницей. Я: это с тобой, что ли? Обиделась. Да и ладно. Еще мне снится Темный Король. Я знаю, что это он. Кажется, будто из плоти. И будто хочет со мной поговорить, но во сне я нем. Звонок. Тригонометрия. Темные боги, я домашку не сделал. *** Он молод, хорош собой, у него вьющиеся темные волосы, зеленые глаза и припухшие губы. Тот же типаж. Я хотел избавиться от наваждения, потому что мальчик стал занимать слишком много места в моих снах. Да, во снах и мыслях. Я узнал через Си́мона, что он учится в Лицее, мать убила отца, отбывает пожизненное, воспитывала бабка. Двоечник. Вроде бы склонный к боевой магии. Брюнета по моему приказу доставил Пацюк. Самый презираемый, но иногда незаменимый член армии. Мышиные волосы, мелкие черты лица, Пацюк теребил манжеты и обкусывал заусеницы.       — Мой повелитель. Вам нравится? Его аж потряхивало в экстазе подхалимства. Человек стоял напротив камина. Я медленно обошел его, Бетси понюхала и потерлась о бедро усами — пометила своим запахом. Я не знал, где Пацюк отловил парня, но он и правда оказался похож. Старше, проще, не Лука — но похож достаточно. Как и все люди, одет он был просто и серо. Джинсы, кофта с капюшоном.       — Он гей, мой повелитель, я пришел в их клуб и…       — Это не имеет значения. Я доволен. Ступай. Человек не реагировал и не шевелился. Тихое пламя отражалось в его глазах. Повинуясь моему желанию, он прошел через гостиную в спальню. Бетси скользнула следом.       — Это моя игрушка, поняла? Полезешь — получишь по ушам. Она облизнулась. Черные свечи, черные стены и потолок, черный шелк. Иногда мне приходила в голову мысль разнообразить интерьер. Но, как говорят люди и Симон, имидж важен.       — Освободись. Люди предсказуемы и скучны. Сначала они орут, потом находят неведомому объяснение. Этот несчастный — не исключение. Он верещал, дергал ручку двери, бил по ней кулаками. Довольно быстро мне надоело. Без моего позволения здесь не кричат.       — Можешь звать меня «повелитель». Он замолк и повернулся в мою сторону. Заметил Бетси. Зажмурился и потряс головой.       — Я сплю, я должен проснуться, Господи, я должен проснуться…       — Замолчи. Говорить будешь, когда я разрешу. Ты не спишь, и сегодня ты у меня в гостях. И ты будешь очень послушным. Говори.       — Чувак, я в душе не ебу, кто ты такой, но я не по этому вашему бэдээсэму с косплеем. Костюм у тебя клевый, пантера вообще охуенная, но я реально не по этим делам. Хочешь, я тебе отсосу?       — Конечно, отсосешь. Когда я прикажу. И ты забыл, что обращаться ко мне следует «повелитель». На первый раз прощаю.       — Слушай, дядь, отпусти, а? Ну реально, ты ж не маньяк, этот твой придурок, который меня накачал, просто меня с кем-то спутал…       — А на второй раз я не прощаю. Я накажу тебя, чтобы ты запомнил. Он катался по полу и вопил, пытаясь сбить несуществующее пламя. Я сел в кресло и наслаждался зрелищем. Бетси недовольно фыркнула — не одобряет суеты. Я убрал чары и ласково спросил:       — Ты понял?       — Ага. Повелитель. Бля, как ты это...       — Я не разрешал спрашивать. Теперь раздевайся. Он покосился на Бетси. Но моя девочка не нападает без нужды. Раздевался суетливо, уже готовый на все — если бы он еще представлял на что… Я несколько секунд прикидывал, не рассказать ли ему о своих планах. Страх сладок. Решил не рассказывать.       — А вы? Мой повелитель.       — Пока что нет. Мастурбируй. Я хочу, чтобы у тебя стоял. Парень честно старался, но это было скорее смешно и жалко, чем интересно, а скучать я не собирался. Пришлось помочь чарами.       — Ложись. Задницей кверху. Он заметно успокоился — решил, что я просто его трахну. Я подошел к постели. Коленом оперся на край матраса. И огненная плеть заплясала в моей руке. *** «Записки» на смартфоне ...огненная плеть заплясала в моей руке и разорвала кожу на чьей-то спине. Потом все урывками. Я бил и залечивал. Иглы зубов впивались в мясо. Кровь, там было много крови. Парень орал. Он еще уползти пытался, но я не позволил. Пусть извивается — и хватит. А потом я его подвесил за ноги в воздухе. Кровь капала. Я развернул его лицом к себе. На меня похож. И я его в рот трахал. Он не мог укусить, слюни текли, и он ревел. И снова бросил на кровать. У меня были длинные острые когти. Я ими полосовал кожу. Ме-е-едленно. Ме-е-едленно. Ухватил этого парня за член. У него стоял, ага. Сжал сильно. Очень сильно. Парень уже не кричал, сипел и хрипел. Снова повернул задницей кверху. Раздвинул ягодицы. Тут я понял, что это не мои руки. Не мое тело. Вообще не я. Это был не я! А тот, кто во сне мучил похожего на меня парня, вдруг спросил:       — Ты здесь, Лука? Ну что же. Присоединяйся. Тут я проснулся, стоял так, что ничего не соображал, пока не кончил. Мне было тошно и страшно. Я сейчас это пишу — и страшно. Надо позвонить Андронику. *** Так себе пробуждение. Три часа ночи. Лука чуть не рыдает в трубку, а я не могу понять, что случилось. Темный Король. Какая-то жертва. Присутствие.       — Подожди, пожалуйста. Успокойся. Сейчас я буду.       — Где?       — Сейчас я оденусь и телепортируюсь в Лицей. Постарайся не паниковать. Я включаю громкую связь и продолжаю говорить, пока пытаюсь найти брюки. Почему-то они от меня прячутся. Адреналин действует, спать я уже не хочу, а вот начать соображать еще не могу.       — Может быть, он идет на контакт с тобой, а может, это ты тянешься к нему. В любом случае нужно поговорить с Весиным. Я ему позвоню, заберу тебя, и отправимся к ректору. Ты одет? Одевайся и приводи себя в порядок. Пока ты бодрствуешь, вряд ли что-то тебе угрожает. Я скоро буду, слышишь? Малыш, ты тут?       — А… ага… то есть, да, Андроник, но я там был и…       — Давай не по телефону. Я сейчас отключусь и буду через три минуты. Я с некоторым злорадством бужу Весина, ставлю в известность о предстоящем визите, отчаявшись найти брюки, напяливаю первые попавшиеся джинсы. Расческа прячется там же, где брюки, носки — тоже. Наверное, кто-то зачаровал мою квартиру. Или побудка в три часа ночи дает о себе знать. В общем, закрывая дверь и телепортируясь к Лицею, я выгляжу как бомж. Или хипстер, что, в принципе, одно и то же. Наш Лицей — памятник архитектуры. Двухэтажный желтый учебный корпус и два флигелька, библиотека и общежитие. К счастью, внутри Лицей больше, чем кажется, и его крошечный скверик, который люди видят от ворот, — почти что парк на самом деле. Как преподаватель, я могу телепортироваться внутрь, но не в само здание. А значит, есть вероятность, что студенты заметят меня из окон. Алла Ивановна, наша бессменная комендантка, дама с обвисшим уголком рта и накрашенными ресницами на сморщенных веках, окидывает меня пристальным взглядом — я будто прохожу через электрическое поле, от головы до пят и обратно окатывает колючей щекоткой. Алла Ивановна — одна из лучших боевых чаклунок.       — Студентов нужно эвакуировать?       — Не тревожьтесь, Алла Ивановна, я по частному вопросу. По лестнице вверх, на второй несуществующий этаж и налево по коридору. Слепые двери, окно впереди, зрачок киевской ночи и множество детей, спящих и бодрствующих, по обе стороны. Я стучусь в третьи двери справа, и Лука падает мне в объятья.       — Тише, тише, малыш, все хорошо. Я сам не заметил, когда стал его так называть.       — Я его убил?       — Кого?       — Я его убил, да?       — Лука. Посмотри мне в глаза. Телепат я не самый одаренный, и с чужим человеком фокус вряд ли удался бы, но видение Луки однажды стало моим — и я надеюсь на удачу. Я распознаю только фрагменты, мелькают застывшие кадры. огненная плеть танцует в моих ладонях зубы впиваются в кожу я подвешиваю его в воздухе головой вниз Я с трудом вываливаюсь из чужого кошмара. Больших усилий стоит не отбросить Луку, не оглушить его. Потому что я-то узнаю эти когти и эти пальцы, огненную плеть. Я все это видел раньше.       — Андроник? Пан… выкладач?       — Все хорошо, Лука. Все в порядке. Это не ты. Комната — как прямая кишка. Вытянутая и узкая. С одного боку — койка, с другого — стол и несколько полок. Глаза Луки светятся, как после секса. Почему — как? Если я все верно понимаю, он только что принимал участие в несколько нестандартных сексуальных практиках.       — Ты же мне врешь, — с удивлением произносит он, — я… это. Ну. Ты мне врешь. Не все хорошо и это я, да?       — Нет. Не все хорошо — факт, но ты не принимал решений, скорее, просто смотрел.       — А как ты это видишь? Он держит меня за запястья, и я ловлю себя на желании освободиться. Отвожу взгляд. Главное — разорвать визуальный контакт.       — Нам пора, малыш, Сергей Николаевич ждет. Он обязательно что-то придумает. *** Иногда мне кажется, Весин каждую минуту готов позировать для обложки журнала «Вестник образования». Он встречает нас в холле и проводит в гостиную. Интерьер полностью соответствует занимаемой должности и подчеркивает авторитет. Тут и кожаные кресла, и журнальный столик из дерева и тяжелого стекла, и полки с монографиями Весина, фотографии — Весин и знаменитые чаклуны, еще фотографии — выпускники лицея. Весин и дети. Весин и взрослые. Сергей Николаевич во плоти запахивает халат. Бархат, пояс с кисточками, в вырезе — трикотажная сорочка с круглым воротничком.       — Приветствую, приветствую, милые друзья, проходите, сообразим по чайку… Вот сюда, прошу, присаживайтесь. Диван толстый, как бегемот. Кожа скрипит, подушки проваливаются, колени задираются выше столешницы, на которой возникает чайник и фарфоровые чашечки с пастушками. Пахнет кардамоном.       — Масала, — с радостью сообщает ректор и потирает ладони, — открытие прошлого года. Кто бы мог подумать, тысячи лет пью чаи… Так зачем вы пожаловали, друзья мои? Лука вцепляется в мою руку. Весин смотрит на нас, не моргая, фиксирует. Лука отдергивает пальцы.       — Не смущайся, мальчик мой, не смущайся, я все понимаю. Право слово, сейчас все эти условности не важны. Расскажи мне, Лука, в чем дело?       — Я. Ну. Это. Темные. Боги. Лука и устная речь — это даже печальнее, чем Лука и контрольная по металлической кристаллической решетке. «Металлы очень прочные, потому что у них квадратные молекулы».       — Сергей Николаевич, — мне плевать, смутит ли это его, я сжимаю ладонь Луки и начинаю говорить, — существует связь между Лукой и Темным Королем. Лука видит его во сне. Раньше был только визуальный ряд, теперь добавился голос. Работает в обе стороны.       — Интересно, интересно… Попробуйте чай, это и правда вкусно… А с чем связано? Почему вдруг эта связь скорее окрепла, чем появилась? Вы же понимаете, дорогие друзья, она не может возникнуть на ровном месте, это проявляется с рождения, пусть и слабо… Встречал я упоминания… Но что инициировало?       — Я точно не могу сказать, пан ректор. Могу только предположить.       — Предположи, милый друг. Лука хватает чашку чая, обливается, ойкает. Я высушиваю его джинсы.       — Рывок в развитии, Сергей. Ты же знаешь, для подростков это характерно. И силу свою Лука пока что контролировать не умеет, не может. Более того, не представляет, что делает.       — Да-да… Да-да. Почему рывок в развитии? Наступает моя очередь пролить на себя чай. Не знаю, как он на вкус, но запах довольно интенсивный — под воздействием высоких температур выделяются эфирные масла. Как ему ответить? В углу комнаты — зеленый абажур. Интеллигент и интеллектуал. Добрый наставник.       — Это. Пан ректор. Сергей Николаевич. Вы простите. Ну того. Это личное.       — Нет у тебя личного. Весин нежно улыбается и разглаживает усы.       — Ни у тебя, ни у твоего учителя. Вы — воины света. Поэтому «личное» останется в Лицее, а здесь мы будем говорить обо всем. Что мне нужно знать. Когда произошел «рывок», Андроник?       — После полового акта.       — Незащищенного?       — Незащищенного. Лука стонет и складывается пополам, лицом в колени. Но Весину все равно, занимались мы сексом или нет. Ему важен результат.       — Секунду, друзья мои. Он роется в шифоньерке красного дерева. Вытаскивает что-то отдаленно напоминающее линзу перед телевизором: медная дуга, на которой висит выпуклый диск то ли стекла, то ли хрусталя. Весин тщательно устанавливает его на журнальном столике, возвращается в кресло напротив.       — Ближе друг к другу, пожалуйста. Лука слушается сразу, приваливается ко мне. Я обнимаю его за плечи. Что бы ни делал Весин…       — Любопытно. Андроник, друг мой, ты знаком с понятием «узы судьбы»?       — В общих чертах, Сергей. Ты не напомнишь? Конечно, я знаком, и этот маленький спектакль призван успокоить Луку. Меня успокоить невозможно. Я достаточно знаю, чтобы испугаться — неотвратимо, до обмякшего тела.       — Не напомню. Программа Лицея составлена не на пустом месте. Луке знать не надо. По крайней мере в подробностях, а в общих чертах ты его, милый мой Андроник, просветишь и сам. Я подчеркну: в общих. Что же вы не пьете чай? Попробуйте-попробуйте… Сам ректор меж тем принимается за раскопки в книжном шкафу. Видимо, и ему следует освежить знания.       — Что это — узы? — одними губами спрашивает Лука.       — Потом, — так же тихо отвечаю я. Сергей Николаевич пролистывает фолиант в блестящей от прикосновений коже. Кивает сам себе, разглаживает усы, захлопывает книгу.       — Да, и вот еще, милые друзья, такой момент: Луке запрещено покидать территорию Лицея, пока я не разрешу. Ну-ну, не хмурься, мальчик мой. Это для твоей же безопасности. Что бы себе ни вообразили вы оба, ты — ребенок. Удар ниже пояса, рассчитанный на меня. Как будто я могу ослушаться Весина, и меня следует поставить на место, напомнить, кто тут преступник.       — Настоящая любовь выдерживает и не такие испытания. — Его голос сладкий, как мед. Как пчелиная блевотина.       — Пан ректор. Это. Я, между прочим, имею право…       — Не имеешь. Глаза ректора отливают серебром. Ничего нет в нем больше благодушного: строгое, словно иконописное, лицо. Лицо воина света.       — И твой любовник это прекрасно знает. Лука выкарабкивается, вскочить невозможно, из дивана, сжимает кулаки, и столешница трескается.       — Ну-ну, мальчик мой. Со мной тягаться ты еще маловат, не стоит. Андроник, милый друг, если тебя не затруднит, научи нашего мальчика основам самоконтроля. Я позже подключусь к обучению, непременно подключусь. Лука, тебе следует сдерживать эмоции, тем более, я никого не обвиняю, не вызываю полицию, я просто констатирую факт. Ты успокоился? Выпей чая. Я ловлю парня за руку и силой усаживаю на диван. Трещина на толстом стекле зарастает. Чашки снова полны жидкостью цвета слоновой кости. Из вежливости пробую. Хм. Молочный глинтвейн. Лука делает несколько больших глотков.       — Ну я же говорил, вам понравится! Успокаивает. Расслабляет. Уже не хочется драться. Все так хорошо. Пей, пей, мальчик мой. Мир добрый. Ты в безопасности. Ты же мне доверяешь. Ты в безопасности. Лука дышит размеренно, будто спящий.       — Хорошо. Все хорошо. Так хорошо. Андроник, милый, поставь эту чашку уже. И попробуй заглянуть в его мысли — у меня не выходит, а с вашей связью у тебя должно получиться.       — Прости, Сергей, я тебя верно понял? Ты ввел мальчика в транс, чтобы я прочитал его мысли? Я могу показать тебе то, что видел, и не нужно было так с ним поступать.       — Да-да, меня интересует воспоминание про Темного Короля. В деталях. Не урывками, не кусочками, во всей красе. Конечно, похоже на испорченный телефон, но что делать, что делать.       — При всем уважении, пан Весин, это подло. Я не собираюсь…       — Ты собираешься отбыть в тюрьму за совращение малолетнего, причем своего студента? Я сквозь зубы втягиваю воздух. Пересаживаюсь на стол лицом к Луке. Беру за подбородок и заглядываю в глаза. Он совершенно беззащитен сейчас. И мне придется не только копаться в его памяти, мне придется посмотреть чужой кошмар внимательно. Запомнить в подробностях. Ныряю. Трудно сохранить свой разум, трудно держаться в стороне и не поддаваться эмоциям. Я все еще сижу на столе и смотрю в глаза Луки. Происходящее отвратительно. И все равно возбуждает. Я досматриваю до конца, до момента, когда Темный Король пригласил Луку присоединиться. Все прерывается. Дальше я присутствовать в его мыслях не собираюсь.       — Ну что, милый друг? Не так все и страшно оказалось, правда? На благо дела…       — Страшно, Сергей. Гораздо страшнее, чем ты думаешь. Смотри. Его присутствие почти неощутимо, к тому же я знаю, как продемонстрировать необходимое, не пуская дальше — да Весин и не пойдет. Пялюсь в его глаза, пока он не моргает и не морщится брезгливо.       — Я всегда знал, что он психопат. Ужасно. Бедный мальчик. — Который из — Весин не уточняет. — Однако, милый друг, ты заметил? Король знал о его присутствии. Могу предположить, что с судьбой у мальчика свои отношения — очень уж прочные узы.       — И с Темным Королем свои отношения?       — Я пока не могу понять природу этой связи. В линзе — буквально канаты. Возможно, дело в том, что Лука его убьет в будущем. Очень надеюсь, что это так, милый Андроник. И вы двое… Милый друг, тебя пугает судьба, предназначение? Но почему? Такое случается, и я видел не одну счастливую пару, соединенную свыше. Сейчас мы можем поговорить откровенно.       — Я не уверен, что хочу сейчас разговаривать откровенно на интимные темы, Сергей. Да, я напуган. Это ответственность, и лежит она на мне. И, пожалуйста, выведи мальчика из транса.       — Конечно-конечно. Я пересаживаюсь обратно на диван.       — Очнись и забудь. — Лука вздрагивает. — Ну вот, милые друзья, пора вам и честь знать. Ночь, а завтра всем нам учиться и работать. Мальчик мой, очень прошу: если ты почувствуешь чужое присутствие. Если захочется сделать что-то необычное. Любая странность — звони Андронику, звони мне. Постарайся побольше внимания уделять своему состоянию, эмоциям. Мы договорились, Лука?       — Д-да. Ага. Пан ректор.       — Ну тогда спокойной ночи, друзья, спокойной ночи. Андроник, милый, не забудь переодеться к парам. Боюсь, студенты не оценят смены имиджа. Мы раскланиваемся и телепортируемся обратно. Алла Ивановна притворяется спящей. Господа лицеисты, надеюсь, и правда дрыхнут. Я провожаю Луку до комнаты. Останавливаюсь на пороге.       — Зайди, — просит он. — Пожалуйста. Да, конечно, ему не хочется оставаться одному. Самые темные часы самого темного времени, Темный Король на страже сна. Я накладываю сферу непроницаемости, чтобы никто нас не слышал и чтобы никто не зашел без дозволения.       — Я тебе это. Не противен теперь?       — Ты?! Ну что ты, малыш. Придумаешь тоже. Конечно, нет. Здесь почти темно, только свет города заходит через окно.       — Эти, как их, цепи. Ну, пан ректор видел. Ты сказал, объяснишь.       — Да, и правда. Только сразу замечу: в общих чертах, ослушаться Весина я не могу. Твоя судьба связана с судьбой Короля. И наши с тобой судьбы связаны.       — Это как, типа, ну, умрем в один день?       — Нет, надеюсь, ты проживешь дольше меня, старика. — На самом деле он недалек от истины. — Но мы не сможем стать друг другу чужими. Ты же почувствовал связь? Я вижу твои сны, ты — мою ложь, мы чувствуем друг друга. И нас тянет друг к другу. О, да, тянет и будет тянуть всю жизнь.       — А это, ну, плохо?       — В нашем случае — не знаю. Но изменить мы ничего не можем.       — А ты, ну, хочешь? Я качаю головой. Хочу ли я пробежаться по Солнцу или побеседовать с Эйнштейном?.. Лука кусает губы. И я жду, когда он решится.       — Ты… я… я тебя. Ну. Я тебя… ох, темные боги! Я не могу сказать.       — Не говори, я знаю. Он трясет головой.       — Я тебя люблю, Лука.       — И я. Того. Бли-и-ин. Сейчас. Я тебя люблю. Вместо счастья я чувствую горечь обреченности. Судьба. Приговор. У нас нет выбора. Я кладу ему руку на плечо. Наклоняюсь и заглядываю в глаза.       — Мне остаться?       — А ты можешь?!       — Для тебя я могу все. По крайней мере не бросать наедине с Темным Королем. Узкая студенческая койка не рассчитана на двоих, а матрас продавлен (снова, наверное, нет финансирования). Белье ветхое. Одеяло тонкое. В спартанских условиях живут наши лицеисты. Но все это не важно. Важно, что мы тут вдвоем, вместе, мы одно, и нежностью, неторопливой лаской я стараюсь прогнать тени кошмара, таящиеся по углам. *** Я приказал Пацюку прибраться в своих покоях и спустился вниз, в большой зал. У Симона при отделке резиденции наглухо отказал вкус: мрамор и гранит, черные драпировки, пафос. Впрочем, это производит впечатление на посетителей. Марфа и Магда беседовали у камина и при моем появлении замолчали, склонившись в поклоне.       — Полно, сестры. Где Симон, Марфа?       — Мой муж поехал в банк, повелитель, он будет после обеда. Позвонить ему?       — Нет нужды. Я прогуляюсь. Увлечение Симона человеческими финансовыми институтами меня забавляло и приносило пользу армии. Чем объяснимее для людей наши прибыли — тем труднее Весину нас отследить. «Кифа-банк. Как за каменной стеной». Хорошая шутка. Я сам не знал, чего хотел от Симона. Найди и приведи Луку? Но где мальчишка — и так известно. Наверняка Весин, если у Луки хватит ума ему рассказать, спрячет парня под замком в Лицее, еще и выставит дозор. Не время. Его присутствие было поначалу незаметным, и я не сразу понял, что не один. Мальчик смотрел. Моими глазами. Это неприятно и может навредить. В моей голове шпион. Преданный «светлым». Я шел сумрачным садом: солнце не могло пробиться сквозь плотные тучи, бесплодные, беременные снегом, травы полегли, деревья сбросили листья. И на самом краю сознания чувствовал чужой страх.       — Это ты, Лука? — спросил я вслух и потянулся к мальчику. Чего ты боишься, меня? Ты боишься правильно. *** Мне ко второй паре, а Лука прогуливает латынь, и я не могу его осуждать. Мы валяемся в обнимку, он дремлет — чутко, вздрагивая, кажется, он так и не заснул сегодня. Но хотя бы сейчас он спокоен. Я стараюсь не шевелиться, хотя рука затекла. Рука. Длинные когти. Огненная плеть. …было лето. Жаркое, сухое лето, когда ждешь ветра, а концентрация углекислого газа и продуктов горения в воздухе выше допустимого. Смог делает небо асфальтово-серым, листья каштанов прихватывает ржавчиной по краям, трава торчит пыльной щетиной. Да, было лето. И была война. Мы проигрывали. Основные силы отступили, чтобы перегруппироваться, мы с несколькими друзьями должны были ударить в сердце врага. Звучит пафосно. Но ведьма Магда — правая рука Темного Короля, и, если, как сказал Весин, мы достанем ее, его мы ослабим. Коттедж на Осокорках, у самой воды, выглядел как-то чересчур мирно. Уютное семейное гнездышко, а не обитель одной из самых могущественных чаклунок, названной сестры Короля, дочери его наставника Ермия. На счету Магды уже тогда были сотни человеческих жизней. Этого достаточно, чтобы желать ей смерти. Я видел груды трупов там, где она порезвилась. О, она хорошо защитила дом, опутала сильными чарами. И мы бы не пробрались в сад — розы, беседка, детский бассейн и горка, — будь Магда у себя. Ее не было. Сашка сломала чары. Она, двадцатилетняя соплячка, умела это чуть не с рождения. И мы зашли. Муж Магды, я даже имени его не знаю, оказался посредственным чаклуном. Я ликвидировал его одним ударом, а его чары не причинили вреда.       — Охренеть, — сказал Костя, — мы ее, считай, от балласта избавили. Старший сын кинулся на нас, когда мы зашли в дом. Мы не скрывались и жаждали схватки, и пацан лет одиннадцати ничего не смог бы против трех боевых магов, если бы Сашка не растерялась. Она опустила руки и мягко попросила:       — Мальчик, отойди.       — Умри! Конечно, в семье темных магов его научили боевым чарам. Сашка упала на ореховый пол, в детские сандалии. Костя заорал и ударил в ответ. Они встречались с Сашкой и собирались пожениться, когда все закончится. Мы переступили через труп ребенка. Средней девочке было лет семь. Ярко-розовое платье, рыжеватые тонкие косички. Ждать, пока она нас убьет, мы не стали. А младшего нашли на втором этаже в детской. Он рисовал. Смешные фигурки — палка-палка-огуречик — оживали и двигались под карандашом. Совсем малыш.       — Вы пйохие дяди?       — Мы друзья мамы, — сказал я. — Сейчас тебя к ней телепортируем. Только глазки закрой. Он крепко зажмурился и вряд ли понял, что умер. А потом нас придавило к полу плитой чужой ярости. И в детскую вошел Король. Иглы костяной короны, крылья, сотканные из тумана, когти и огненная плеть. Внизу закричали. Нет, это был вой, животный вой самки над телом детеныша.       — И вы называете себя светлыми. Я не мог пошевелиться. Он поставил нас на колени.       — Вы — отродье, недостойное жизни. Детоубийцы. Вы очень, очень пожалеете о том, что родились. Магда появилась на пороге. Я ни разу до этого не видел белых глаз. Я ни разу не видел такого лица. Красивого и мертвого.       — Брат. Брат…       — Они твои, Магда. Прости, что я не успел. Вместо ответа она повернулась к Косте. Села рядом с ним на пол, на веселый ковер — целый город, дороги, домики, светофоры. Я до сих пор помню его в подробностях. Помню залитую солнцем детскую. Помню запах горелого мяса — она жгла Костю живым, по частям. Палец за пальцем. Сантиметр за сантиметром кожи. Он не мог ни упасть, ни кричать, только мышцы непроизвольно мелко дрожали. Король наблюдал. Я тоже. Взгляд отвести мне не позволили. Когда сочащийся сукровицей труп рухнул на спину, уставившись в потолок, Магда на четвереньках подползла к младшему сыну. Заскулила тонко. Прижала трупик к груди. Сидела и раскачивалась. Запела колыбельную, и меня пробрало ужасом. Серенькая кошечка Села у окошечка, Хвостиком махала, Деток подзывала: Где ж мои ребятки, Серые котятки, Спать пора ребяткам, Сереньким котяткам...       — Как твое имя, убийца?       — Андроник.       — Что ж, Андроник. Ты убил моих племянников. Тебя убью я. Плеть впилась в мою грудь. *** Магда, сестра моя Магда, баюкала малыша. Пела ему, но материнская любовь не способна поднять мертвого. Убийца, блондинистый парень, стоял на коленях. Его звали Андроник. Я не убиваю детей, они — убивают. Десятилетнего паренька. Семилетнюю девочку. Пухлощекого трехлетнего пацана, которому Магда не стригла золотистые кудри. Очень уж он с ними милый, говорила Магда. Как ангелочек. Но ангелы бессмертны, а дети — нет. Я стегал выродка по груди, его кровь капала на ковер. Я не спешил убивать его. Это сделает Магда. Я хотел отомстить. За детей, с которыми играл в шашки. За Магду и ее Октавия. За Марфу, еще не знающую о смерти племянников.       — Отпусти его, брат.       — Ты не в себе? Я погасил плеть, опустился рядом с несчастной Магдой и обнял ее.       — Отпусти. Пусть живет. Пусть живет в страхе. С моим проклятьем. Она поднялась с малышом на руках, положила его в кроватку, укрыла одеялом и поцеловала.       — Я проклинаю тебя, Андроник. Все, кого ты полюбишь, отвернутся от тебя. Всё, что будет тебе дорого, разрушится. Все твои помыслы и все устремления обернутся злом. Все хорошее, чего ты хочешь, извратится. Твоя любовь изувечит возлюбленных. То, ради чего ты живешь, тебя убьет. Ты даже после смерти не узнаешь покоя, детоубийца. Я склонил голову: да будет так. Ее проклятье разорвало и связало заново нити судьбы. Я почувствовал это ясно, почти увидел. Магда договорила — силы покинули ее. Она приходила в себя долго, и разум ее повредился. Она не помнила ни того дня, ни свою семью, ни свою месть. Мы не рассказывали. Иногда безумие милосердно. Я думал о проклятом, прислушиваясь к Луке. Почему — сам не знал. Наверное, потому что мертвый сад ноября напомнил об иссохшем сердце Магды. А блеклые цветы бессмертника — о цветах на могилах ее детей. 3 «Записки» в смартфоне Мне нельзя спать. Я видел, как Король перешагивает через трупы детей. Светлый и уютный дом. Поперек прохода валяется изломанный, с неестественно подогнутой рукой паренек. Дальше. В столовой на полу — девочка в розовом сарафане. Когда она падала, перевернула стакан молока, и оно капает на платье: кап, кап, кап. А дальше… а дальше растрепанная брюнетка баюкает малыша. Мертвого. Проснулся рывком. Андроник одевался, точнее, зачаровывал джинсы в костюм. Он обернулся:       — Кошмар?       — Ага. Мне нельзя спать.       — Малыш, — мне нравится, когда он меня так называет, аж уши краснеют, — всем нужно спать. Если ты хочешь, я останусь с тобой, а ты отдохнешь.       — Не. Нужно идти.       — Лука, я почувствую, если Король вторгнется в твой разум. Но Темный Король теперь всегда во мне. Всегда. Убийца, садист, самое страшное существо в мире. Стучат. *** Весин бесцеремонен. Но спасибо, хоть постучал.       — Здравствуйте, милые друзья, здравствуйте, как удачно, что вы оба тут. Лука, ничто не дает тебе права прогуливать, даже Темный Король. Пойдемте, милые друзья, нас ждут. Спорить с ним — как с законом Бойля — Мариотта или всемирного тяготения.       — И на будущее, Андроник, дорогой, вам не следует появляться на людях вместе.       — Сергей, увы, мое присутствие необходимо. Ректор приглаживает усы. Ну, поверь же мне. Верит. Нас ждет Олеся Александровна. Ее кабинет защищен, чтобы неумелые чары не разнесли Лицей. Здесь нет парт или стульев, стеллажей, книг и учебных пособий. Нет окон. Как в химической лаборатории, пол выложен кафелем, а стены выкрашены. На них пятна копоти — Весин два года назад постановил, что ежемесячный ремонт нецелесообразен. У нас нет бюджета… Олеся выглядит как несколько подуставшее от жизни дитя цветов. Мы ровесники. У нее серебряные волосы, прихваченные плетеным хайратником, — поседели в последней схватке с Темным Королем. Глаза васильковые — и ожерелье из живых васильков на шее. Вышитая туника, клешеные джинсы. На пальцах — массивные серебряные перстни, а на запястьях — фенечки. Каждая фенечка — память. О погибшем друге. В схватке она выложилась полностью, Весин нес ее на руках. Но мы победили. После войны мы оба пришли в Лицей. Мы не хотели больше воевать.       — Олеся, милая, вот наше срочное дело.       — Лука?! Но у него все хорошо с боевой магией, даже отлично.       — А должно быть ещё лучше, дорогая.       — М-м-м-м… а при чем тут Андроник?       — Куратор. Олесенька, солнышко, давай без лишних вопросов. Мне от тебя нужно, чтобы ты позвала своих девочек посильнее. Групповое нападение. Калечащие чары и защита. Смертельные чары. Формулы и их составление.       — Это не лицейская программа, Сергей Николаевич.       — А Темному Королю плевать на программу, милая. Она охает и подносит пальцы к губам. Но не спрашивает. Солдаты не спрашивают, мы выполняем приказы.       — Андроник будет по возможности присутствовать и регулировать нагрузку. А теперь, милые друзья, всем нам пора возвращаться к своим обязанностям. Все это время Лука молчит и только теперь решается спросить:       — А как, ну, отрабатывать смертельные чары?       — На животных. — Олеся смотрит мимо него, поворачивается ко мне. — Снова война? Я киваю. Снова.       — Светлые боги, — стонет боевая подруга. — Светлые боги, ну за что... *** «Записки» в смартфоне Будто, блин, мне мало своих проблем. У меня дополнительные у Олеси, сука Светланка снова грозит лишить питания, одногруппники ржут, Андроник все время занят. Он обещал приходить ночью. А тут не смог. Говорит, Весину нужен. Может, я надоел ему? Я не маленький, чтобы со мной нянчиться. Я пробую боевые чары. Ни хрена не получается! У меня — не получается. Только устаю. Устаю — и засыпаю в чужой кошмар. Я там не понимаю, где заканчиваюсь и где начинается Король. Это как кино, интересно бывает. Только я другие фильмы люблю. Не про трупы и жестяк. А Король, конечно, смотрит чернуху. И надо это записать. Иначе разорвет изнутри. Или съест, и наружу вылезет Темный Король, займет меня целиком. Как в «Чужом». Короче, мне-ему было лет двенадцать. Папаша посадил меня на цепь. Тобик прятался в будке, только дышал шумно, чесался, когда заедали блохи, и чихал. Чавкала раскисшая грязь, я сидел жопой в ледяной луже. Сеял дождь. Я не мог ни встать, ни лечь — стальной обруч на шее, цепь короткая, только сидеть. Папаша присел рядом на корточки и поставил рядом ведро воды и миску угля.       — Где мои алмазы, жертва аборта? Где мой спирт? Давай, покажи, на что ты способен. Твой дед, блядь, из говна золото делал. А ты? Только мордой похож на колдуна. Давай-давай, пока не наколдуешь — будешь сидеть на цепи. Отморозишь хуй нахуй. Жрать небось хочешь? В тепло, к борщу? Ну так давай. Давай, слабак. А я пойду. Жрать пойду.       — Подавись.       — О, какие мы гордые. И даже проклясть не можем. Папаша поднялся, сплюнул на землю и пошел в дом. Руки в карманах, трапециевидная, прямая спина. Папаши не хватит не то что на проклятье — он вообще не умеет ничего, только качается и своих братков строит. Алмазы ему. Водку ему. Если бы я мог превратить воду в яд и заставить его выпить. Мама, может, вступилась бы, будь она жива. Конечно, папаша меня ненавидит. За слишком слабое колдовство. И за маму. Я сам себя иногда ненавижу за маму, если бы я не родился — она бы не умерла. Штаны промокли, спина затекла. Я попытался разогнуть ошейник или разбить цепь, но не получилось. Вылез Тобик, облизал мне лицо и убрался в вонючую, зато сухую будку. Я смотрел на свои руки. Худые и грязные. И бессильные. Дед бы тут всё разнес, я его помню — могучий был старик, мне его библиотека досталась, только книги не открываются. Кажется, дед был этот. Мертвомант. «Подавись», — внушал я папаше. Ну подавись же. Прямо сейчас. Кусок мяса перекрывает горло. Глаза выпучены. Ногти царапают шею. Пытаешься позвать на помощь — а хрен там, я на цепи сижу. Обсираешься и умираешь, суча ногами. Рано или поздно кто-то меня отстегнет. Но проклятье не действовало. Ничего не действовало. Вода не превращалась в спирт, угли оставались углями, лужа — холодной лужей, дождь все накрапывал, спина болела, и хотелось есть. Может, «бизнес» папаши прогорел, его поставили на счетчик и скоро придут убивать? Хорошо бы. Если меня за компанию, то и ладно. Папаша вернулся не скоро. Качнулся с пятки на носок. Посмотрел на меня как на дерьмо.       — В детдом сдам.       — Сдавай. Плакать не буду.       — Не будешь, говоришь, сучонок? Что, зубки режутся? Замах я пропустил, а вот удар ногой в зубы почувствовал, и еще как. Во рту хрустнуло, стало солоно, боль пришла через секунду. Я замычал. Папаша снова присел на корточки. Свесил руки между коленями.       — Ты со мной, выкидыш, будешь вежливо разговаривать, понял? Хамить в моем доме никому нельзя. А ты в моем доме. Изо рта текли кровавые слюни. Зубы дергало, будто в десны впивались раскаленные иглы. Он был так близко, только руку протяни. И я протянул. Рука удлинилась. Выросли когти, длинные когти, и я вспорол папаше брюхо, ухватил скользкие веревки кишок, рванул наружу — они вывалились, сизые, вонючие. Папаша раскрыл рот, пытаясь вдохнуть воздух. Я отбросил кишки и снова ударил — на этот раз в лицо, в его такие обычные, серые, пустые глаза. Цепь по-прежнему удерживала меня. Зато рядом валялся папашин труп. Я уставился на него, не верил. Что-то надо было делать дальше. Я очень хотел есть. Из папаши вытекала кровь. Так он меня и нашел — морда в крови, и не только своей, когти на правой руке, левая — обычная. Пожилой мент, кругленький такой, розовощекий, только языком поцокал.       — Сынок, сынок, что ж ты делаешь. Мертвая кровь. Да как ты жив-то еще сам? Ничего вы, молодежь, не знаете. Сейчас я тебя отвяжу, погоди. Только советую на меня не кидаться — и мал еще, и сил у тебя сейчас как у котенка. Проржавей. Ошейник рассыпался трухой. Я прилег на бок.       — Меня Ермий зовут. Встать-то можешь? Эх, горе. Говорил, надо тебя от него забирать. Ладненько, тело в порядок приведем, а потом и тебя, кровососа. Ермий принялся водить руками над папашиным трупом, вправил кишки и зарастил рану.       — Ох-хо-хонюшки, и так нехорошо, и эдак неладно. Глаза я ему новые не отращу уже. А кого обвинят человеческие коллеги? Тебя. А кому тебя прятать? Мне. А я стар уже для этого, сынок. Говорил же: заберем хлопца от греха, его ж этот человек поедом ест… Нет, ты что, отец есть отец. Да не дергайся. Мент наклонился, взял меня за руку — и я почувствовал, как с потоком тепла возвращаются силы.       — А вы тоже колдун?       — Тоже, тоже. Мы с дедом твоим дружили, вот, присматриваю за тобой, да недосмотрел. Я ему клялся. Ладно. Теперь-то Фелька моя ничего не скажет. Ой, и злобная баба. — Он подмигнул. — Как раз то что надо старому пердуну вроде меня. Так, руку-то отпусти, сынок, а то придется тебе меня тащить. Летать умеешь?       — Ничего я не умею. Ни говно в алмазы, ни воду в бухло.       — Это ты так думаешь, что ничего. Поднимайся-ка. Полетели. И они полетели. Реально полетели, типа как на крыльях. Старик этот и молодой Король. И снова туман, а в тумане — Темный Король, смотрит на меня и говорит: видел, Лука? Ну и я посмотрю, что у тебя в голове. Я проснулся сразу. Нет, вроде не успел. Нет его во мне. Или есть. Или нет. Нельзя мне спать. Куплю кофе. ***       — Умри! Белая мышь продолжает есть сухарь. Лука бьет ладонями по бедрам, разворачивается вокруг своей оси, шипит сквозь зубы. Олеся кусает щеку. Она сидит по-турецки на полу и не вмешивается.       — Умри, блядь, наконец! Сдохни!       — Формула, Лука. Спокойствие и формула.       — Олеся Александровна, я не могу!       — Ты? Конечно, можешь. Ты просто не хочешь убивать мышь. Лука, она для этого рождена. Она прожила хорошую мышиную жизнь. Теперь умрет без боли. Подыши и сосредоточься на желании. Лука оборачивается ко мне. Я подпираю стену. Мальчишка едва не убил гопника — и не может прихлопнуть мышь.       — Умри! Хм. Кажется, мышка умрет от старости.       — Попробуй представить кого-нибудь, кого ты ненавидишь, — предлагает Олеся. — Попробуй представить Темного Короля. Абстрактно, само желание.       — Умри! Умри! Умри! Олеся Александровна, я сейчас сам сдохну! Мы переглядываемся с Олесей. Развожу руками: я не знаю, что делать. Конечно, заставить светлого чаклуна пятнадцати лет от роду убить беззащитное животное сложно.       — Морок, — осеняет меня. Олеся играет с ожерельем. Встает легко, словно ей двадцать. Подходит к клетке с мышью.       — Изменись. Полноценная иллюзия — штука сложная. Но Олеся создает весьма условный и полупрозрачный, однако узнаваемый призрак Темного Короля. Иглы короны, светлые струящиеся волосы, длинный рот…       — Давай, Лука, может, так будет легче. Тебе нужно просто растормошить желание, разрешить себе убивать.       — А вы умеете, Олеся Александровна?       — Да. Это как с сексом — сложно только в первый раз. Она улыбается, но улыбка вымученная. Просто чтобы разрядить обстановку. Лука краснеет и сглатывает. Призрак Короля мерцает посреди кабинета.       — Давай, — подбадриваю я. — Его-то ты сможешь прикончить.       — Умри! Если формула будет воспроизведена верно, а в чары вложено достаточно сил, мышь умрет, и морок растает. Но… Король обретает плотность, черты лица становятся отчетливее, проступает фигура, черные глаза проблескивают серебряными искрами, Король поднимает руку.       — УМРИ! — не выдерживает Олеся. Морок рассеивается, мышка валяется в клетке. Лука часто дышит.       — Ч-что, ну, это он, да? Пришел? — Он обращается ко мне.       — Очевидно, нет, это невозможно. Полагаю, ты изменил формулу — неосознанно, конечно. Так сосредоточился на облике, что он уплотнился. Олеся, как считаешь, на сегодня достаточно?       — Достаточно, — бурчит она. — С меня так точно. Я позову девочек на завтра, будем работать оглушающие. Тактическое отступление. Должно же хоть что-то… Это все Весин. Программа придумана не так просто. Лука просто в силу возраста еще не может...       — Могу!       — Ты еще очень юный, — с печалью произносит Олеся. — И не всегда все решает природная одаренность. Нужен еще и опыт. Я устала, ребята. До завтра. В коридоре пусто — идет пара. Мы шагаем бок о бок, и я спрашиваю Луку:       — Ты сегодня спал? Прости, я…       — Спал, пан Андроник, спасибо. Останавливаюсь. Это что еще за выкрутасы? Простая предосторожность или обида?       — Малыш, в чем дело?       — Не нужно меня так называть. Если. Ну. Если вы не хотите — я не заставляю!       — У меня есть обязательства, Лука, и у меня есть жизнь помимо наших с тобой отношений.       — Конечно, пан выкладач.       — Лука, темные боги, да какая муха тебя укусила? Снова кошмары?       — Угу. Ярость выходит из него. Он часто моргает и шмыгает носом. Снова губы грызет.       — Посмотри мне в глаза. Лука мотает головой — вот-вот отвалится.       — Покажи свои руки.       — Нет. Ясно.       — Малыш, я не могу быть с тобой каждую секунду, но постараюсь не оставлять одного ночью.       — Сердишься?       — Да нет, за что бы мне на тебя сердиться? Ты привык справляться со страхом и сильными эмоциями таким образом. Я очень прошу тебя больше так не делать, хорошо? Если приспичит — звони мне. Пожалуйста, Лука.       — Угу. Я на секунду обнимаю его, буквально на одно мгновение. И, по закону подлости, тут же со скрипом открывается дверь аудитории. 2 Реакция впервые в жизни меня подводит. Вместо того чтобы оттолкнуть Луку, я сильнее его прижимаю — жест защиты, — потому что в коридоре появляется Светлана Назаровна, замдекана по воспитательной работе. Ее орлиный нос и обвислые щеки идут алыми пятнами.       — Что… Андроник?! Что тут происходит?! В этих священных для нас стенах…       — Замолчи! Лука оказывается сильнее, или Светлана не готова — но звук будто выключают. Она взмахивает руками, ловит ртом воздух, а лицо пылает праведным гневом. Сейчас взорвется, как натрий в воде. Я отпускаю Луку и решаю взять ситуацию под контроль.       — Освободись. Прошу прощения, Светлана Назаровна.       — …гнездо разврата!       — Какого разврата, позвольте узнать? Встаю так, чтобы оказаться между ней и мальчиком. Еще не хватало, чтобы он отработал на преподавательнице боевые чары.       — Я всё видела! Ты! Андроник! Лука! Как тебе не стыдно!       — Мальчика не трогайте, пожалуйста. Он точно ни в чем не виноват — и я по-прежнему не могу понять, чем конкретно вы так расстроены.       — Вы обнимались!       — Знаете, Светлана Назаровна, крики, угрозы и голодная диета — не единственный способ взаимодействия со студентами. Иногда детям нужна простая поддержка.       — Ах, поддержка! — визжит она. Из приоткрытой двери аудитории гроздью свисают любопытные лицеисты. Что она с ними там делала, проводила воспитательную работу?       — Знаю я такую поддержку! Эти мелкие пакостники провоцируют, потом шантажируют…       — Замолкни!       — Освободись! Лука, не вмешивайся. Светлана Назаровна, ваше поведение недопустимо. Вы голословно обвиняете нас темные боги знают в чем, при лицеистах. Возьмите себя в руки, вы же взрослая женщина.       — А вы — взрослый мужчина, Андроник! И с мальчиком!       — Уважаемая Светлана Назаровна. Ваши фантазии меня никоим образом не касаются. Она трясет перстом указующим. Или карающим.       — Я все знаю! Я давно подозревала!       — Вам вызвать психиатра? Дебют шизофрении случается в климакс. Вежливо с ней я уже не могу, мне хочется уколоть, обидеть — чтобы не убить, естественно.       — Думаете, Андроник, на вас нет управы? Да по вам тюрьма плачет!       — С-сука.       — Что ты сказал, мальчишка?!       — Ты старая. Завистливая. Сучара. Застонать и схватиться за голову мне мешает только имидж. Теперь Луке от наказания не отвертеться. И даже мое заступничество и поведение Светланы его не оправдают.       — К ректору! — У нее перехватывает дыхание. — Немедленно! Ты допрыгаешься до отчисления. Ты…       — Достаточно, Светлана Назаровна. Я отведу его к Весину. Но скандал несется, как люмьеровский поезд по рельсам, и нашу дорогую замдекана уже не заткнуть. Она продолжает верещать, дети продолжают смотреть, в коридор выходят другие преподаватели, появляется Олеся, все слушают и любуются, а Лука цепляется за мой рукав — видимо, для успокоения, отчего Светлана и вовсе впадает в раж.       — Лука, не трогай ее, — с замдекана говорить бесполезно, — не делай хуже. Выуживаю из кармана телефон и набираю Весина. Надеюсь, он в Лицее. И перестаю контролировать Луку, выпускаю из поля зрения. Этого оказывается достаточно. Одной секунды. Даже меньше. *** Она была обычная. Полноватая. Тонкогубая. С жидкими и мягкими волосами, которые не хотят держать форму модной стрижки. В джинсах и клетчатой рубашке, с простеньким обручальным кольцом. От нее пахло горькими, с лимонной цедрой, духами. Она ничего не понимала.       — Прости, мой повелитель. Симон церемонно поклонился.       — За что ты просишь тебя простить?       — Она не в твоем вкусе.       — Вкус тут не важен. Ведьма?       — Слабенькая. Бытовая магия, немного лечебной. Совершенно ординарная женщина.       — Прекрасно. Спасибо, Симон. Ты очень мне помог. В библиотеке покойного Ермия, перешедшей к нам с сестрам, много интересных фолиантов. С частью я познакомился — постепенно, под присмотром — еще во времена ученичества. Некоторые только пролистал. Один не открывал вовсе. Если обычную защищенную книгу достаточно угостить своей кровью, то эту Книгу нужно напоить досыта. Книга была из собрания деда и вместе со мной перешла к приемному отцу. Стопка бумаги, прошитая насквозь и запертая между резными дощечками. Ни человеческой кожи, ни позолоты, ни камней, ни тиснения. Только вот бурые пятна въелись в мягкую древесину. У Книги не было даже имени. Ермий объяснил: единицы магов пытались ее читать. Ни один не сохранил рассудок. Со времен ее автора и двенадцати его учеников. А прошли сотни лет… Я рассмеялся: это же не оригинал, как же ее переписывали, не читаючи? Ермий посмотрел на меня с жалостью. Сынок, чаривным книгам не нужны люди, чтобы переводить и копировать. Книга — сама магия, а не стопка бумаги. Никогда не думай, будто повелеваешь ею. Ты не можешь управлять судьбой, а Книга переписывает ее. Мой наставник даже не пытался открыть Книгу. Мой дед, ее хранитель, не задумывался об этом. Но что не смогли они и сотни других магов, доступно Темному Королю. Сейчас Книга лежала на журнальном столике черного мрамора в малой каминной зале особняка. Здесь дизайнерское безумие Симона дало сбой и можно было принимать гостей, не сразу вгоняя их в депрессию. Магда и Марфа сидели рядышком на кожаном диване. Марфа — доброжелательная, в «домашнем» юбочном костюме. От макушки блестящего каре до мысков туфель Марфа — стиль и сдержанность. Английская принцесса в Киевской области. Магда — зеленый ежик волос, трикотажное длинное платье в желтую утку — постоянно в движении, даже если сидит. Магда то хмурится, то улыбается, иногда вздрагивает всем телом. Симон же, похожий на Дирка Богарда круглыми птичьими глазами и чуть вздернутым коротким носом, как всегда, одет словно человеческий бизнесмен. Гостья вцепилась в подлокотники вольтеровского кожаного кресла.       — Пожалуйста. Зачем… Я не понимаю. Я ничего не умею, правда. Пан правду говорит, я ничего не умею. Я присел на подлокотник и провел когтем по ее шее — от мочки уха вниз. Гостья сжалась.       — Скажи мне, дитя, ты присягала мне на верность?       — У меня дети! Пожалуйста! Мне было двадцать лет, я была ребенком, я ничего не понимала. У меня дети, пожалуйста…       — Твои дети никогда не пострадают от наших действий, а присяга не знает срока давности. Когда-то ты поклялась выполнять мои приказы. Пришло время. Она закрыла лицо ладонями и согнулась. Я провел когтем по выстриженному затылку.       — Ты напугана, но даже не знаешь, зачем я тебя призвал. Неужели ты боишься меня? Ведь я дал тебе защиту, когда ты пришла. Дал смысл жизни, когда ты искала. Конечно, я не помнил ее. Их были тысячи — моих солдат, моих воинов и воительниц, собравшихся под сенью крыльев. Но все приходили за одним и тем же. За защитой от несправедливости. За силой. За смыслом.       — Разве я не был добр ко всем вам? И сейчас я не приказываю, но прошу. Я поднялся. Взял Книгу.       — Скажи, ты хочешь, чтобы твои дети жили в новом мире? В мире справедливом, где маги не прячутся, где нам ничего не угрожает? Устроенному как нужно и освобожденному от зла человеческого?       — Мои дети, — простонала она, не поднимая головы, — счастливы, мой повелитель. Пожалуйста. Я вам не подхожу. Я ничего не умею. Я простая медсестра.       — А как же твоя соседка сверху? Ничего не умеешь? — встрял Симон.       — Она была в деменции! Это было освобождение! Гостья выпрямилась, вытянула шею.       — Да, — согласился Симон и очаровательно улыбнулся. — Напомнить ли вам список ваших пациентов, которых вы освободили? И старшая медсестра. До деменции или рака ей было далеко.       — Она была дрянью!       — Видите, вы судите людей. Вершите их судьбы. Но пришла пора, Инга, пришла пора распорядиться своей судьбой по приказу нашего Короля.       — Я не могу.       — Можете. Не просто можете — вы обязаны, Инга. Вы поклялись отдать жизнь. Выполнить любой приказ. Вы умрете, если не сделаете так, как приказывает Король. Как и мы все. Если верность для вас — пустое слово, если долг ничего не значит, то вспомните хотя бы об этом. Мой повелитель, простите, что перебил вас. Симон отвесил в мою сторону поклон.       — Твою провинность мы обсудим позже. По сути ты все сказал верно. У нашей гостьи нет выбора. Инга застонала и снова закрыла лицо. Я мог приказать ей. Но к жертве нельзя принудить.       — У вас просто ни у кого нет детей. Возьмите другую.       — Ты права, — тихо согласилась Марфа, — у меня нет детей. И это мой сознательный выбор: нельзя приводить беззащитных в такой мир.       — Повелитель! — вскрикнула Магда. — Разреши мне принести себя в жертву!       — Нет, сестра, не позволю.       — Сестра, — повторила Инга. — Сестру вы жалеете, король.       — Я не знаю жалости. Решай, Инга. Решай, как ты умрешь и ради чего: ради высшей цели или во имя своей трусости. В камине потрескивали дрова. Краем сознания, как периферическим зрением, я почувствовал Луку. Чужая злость. Вспышка силы. Это было не важно, важно было, чтобы слабенькая ведьма Инга согласилась.       — Возьмите другую, прошу.       — Тебе оказали честь, дура! Магда вскочила и заметалась по комнате, заламывая руки.       — Великую честь! Любой из нас желал бы такой участи! Любой маг! Но судьба указала на тебя. Гордись!       — Решай, Инга. Будь храброй, дитя мое. Она расплакалась, некрасиво кривя губы. Мы ждали. Присутствие Луки вспышкой стало ярче, словно мальчишка был совсем рядом и тянулся ко мне. Я отвернулся к огню. Чего ты хочешь, враг мой? Чего ищешь? *** Лука перемещается к Светлане — движения не видно — и берет ее за горло. Почти ласково, но все замирают, боятся дышать, боятся пошевелиться, а Светлана бледнеет, пытается оторвать пальцы — не выходит.       — Сука. Ты не имеешь права. Ты вообще никто.       — Лука, отпусти ее! — Я, кажется, кидаюсь к нему, но не могу сдвинуться с места.       — ЗАМРИ! Приказ Олеси пробирает до костей, но Лука просто не обращает внимания. Он всматривается в лицо Светланы с недоумением и удовольствием. Ее губы синеют. Его — наливаются краской. Светлые и темные боги!       — Ты, — Лука шепчет ласково, — не рассчитала. Я не добыча. Добыча — ты. Олесе удается сдвинуться с места, Лука, почувствовав движение в тесном коридоре, бросает взгляд через плечо — и чаривница словно налетает на стену. Студенты шарахаются в стороны, и я прихожу в себя.       — В аудитории все. Живо. Убирайтесь отсюда. Зовите всех преподавателей. Моя боевая подруга пытается пробить стену — но где там. Роза Дмитриевна, Лев Иосифович, физрук Саныч… Тщетно. С лица Светланы пропадают краски, она похожа на гипсовую статую, слепок с оригинала. Я уже видел такое. Олеся уже видела. И остальные. Я уже слышал такой тон, я слышал такие формулировки. Но мы связаны судьбой, а значит, я не бессилен, в отличие от Олеси и других коллег.       — Малыш, — ласково зову я, — малыш, посмотри на меня. Посмотри на меня, милый. Лука смеется тихо и хрипло и даже не поворачивает голову.       — Не сдавайся, Лука, не подчиняйся ему. Это не ты. Это делает Король. Посмотри на меня, я помогу. Вместе мы его одолеем. Выбросим из тебя. Надеюсь, он не чувствует мое сомнение — потому что я ощущаю его голод, его ненависть — гастритная боль, иссушенное нутро. Олеся стонет в отчаянии и опускает руки. За невидимой преградой она может двигаться.       — Андроник… Это конец, Андроник, он здесь!       — Нет. Не во плоти. Лука, малыш, во имя всего, что было, во имя нашей любви, — тут Олеся ойкает, — посмотри мне в глаза. Он поворачивается медленно, не разжимая хватки. Ну же, ну же, малыш, ты же где-то остался, ты не испарился. Ты вернешься. Желтоватые облупленные стены, подслеповатые лампы, окно в конце коридора — белый четырехугольник. Вечный легкий запах сортира. Здесь этого просто не может быть. Кто-то с топотом бежит по лестнице, я слышу за спиной тяжелое дыхание, все еще пытаясь перехватить взгляд Луки.       — Светлые боги! — По голосу узнаю нашего преподавателя латыни, Бориса по прозвищу Таракан.       — Не мешай, — предупреждает Олеся. — Не вмешивайся. Шестеро, пусть боевые качества Таракана и Саныча сомнительны, — это неплохо, но не против Короля. Следует признаться себе. Не Луки — Темного Короля.       — Отпусти ее, и пойдем. Никто тебе ничего не сделает. Пойдем отсюда. Лука, пожалуйста.       — Я не хочу ее убивать, а надо, — вдруг жалуется он. И смотрит мне в лицо. Я отшатываюсь. Глаза его, кажется, подернулись черной пульсирующей пленкой.       — Почему ты боишься меня, Андроник? О, как ты заговорил.       — Может, ты боишься того, что я расскажу правду? Я не хочу. Эта сука заслуживает смерти не меньше тебя. Вы все заслуживаете ее. Андроник… Включая мальчика. Хотя Лука по-прежнему смотрит на меня, пальцы его живут своей жизнью — на коже Светланы проступают капли крови.       — Освободись. Я не понимаю, когда появился Весин. Только затылком чувствую его чары, острые и безжалостные, как сталь. Пальцы Луки сжимаются. Кровь как из душа брызжет на стены, на дверь, кажется, на потолок, на нас. Лука отпускает Светлану. Подносит ладонь к лицу. Когти втягиваются.       — Я не хотел. Я не… ее можно спасти? Я не хотел. Весин шагает тяжело, как старик, впечатывая в пол несуществующую тяжесть.       — Дружочек, милый. Замри. Он уворачивается. Снова невидимое взгляду перемещение — и Лука оказывается в конце коридора, возле окна.       — Я не хотел! Не трогайте меня! Я не хотел! Ректор поднимает руки. Я представляю, что сейчас обрушится на Луку, сминая его волю, подавляя разум, — и не могу этого допустить. Никак не могу. Мальчик же правда не хотел. Сергей Николаевич стоит ко мне спиной, а Олеся — слева. Остальные по-прежнему сзади, их можно не принимать в расчет. Я все-таки не последний чаривник. Особенно против того, кто мне доверяет. А еще я умею бить не только чарами, а руками. Прежде чем Весин выстреливает формулой полного подчинения, я бью его кулаком в основание затылка. И, надеясь больше на удачу, чем на свой профессионализм, лопатками чувствуя, как коллеги плетут чары, кидаюсь вперед. Я бегу целую вечность. Я бегу коридором клинической смерти к таинственной светящейся двери. К силуэту ангела-привратника. К Луке и окну. Сгребаю его в охапку и прыгаю, вышибая нашими телами стекло. ***       — Мой повелитель? Я сжал пальцами виски, чтобы вернуться в реальность. Судя по всему, мальчишку не убили. Он втянул меня. Заставил помогать. Черпал знания, сам того не замечая, и впустил в свой разум.       — Я задумался, Марфа. Инга, ты приняла решение?       — Пожалуйста… Мне надоело ее нытье, мне надоел этот диалог, в конце концов, сколько можно церемониться и расшаркиваться. Я подошел к креслу, за шкирку вытащил из него женщину. Поставил перед собой, ухватил за волосы, чтобы запрокинуть лицо, чтобы она видела меня.       — Инга. Или твои дети будут жить в новом мире, долго и счастливо, и мы позаботимся, чтобы они ни в чем не нуждались. Или ты сдохнешь, нарушив клятву, и твои дети погибнут в муках — мы позаботимся об этом. Инга вздрогнула всем телом. И обмякла, принимая свою участь. Руки ее повисли веревками, глаза утратили блеск.       — Я сделаю, как ты скажешь. Но ты, ты, я ненав…       — Поверь, мне это не интересно. Она осеклась.       — Осталось немного. Твоя кровь должна вытечь на переплет Книги, вся, без остатка. Магда, дай ей нож. Ритуалов не нужно, магия крови — самая древняя и сильная, хотя и самая опасная из известных мне. Можно было устроить представление, но мне не требуется показуха. Мне необходима информация, сокрытая в Книге, тайна, которая позволит повелевать судьбой, а не вертеться в ее потоке. Быть себе хозяином. Быть хозяином этого мира.       — Я не смогу, — лишенным выражения голосом произнесла Инга. — Я не смогу себя убить. Магда фыркнула.       — Магда поможет тебе, направит руку. Благодарю тебя, Инга. Твоя жизнь положит начало новому миру. Твои дети будут помнить тебя и воздавать тебе хвалу, как и все маги. Приступим. Я взял Книгу. В отличие от зачарованных темных книг, она казалась абсолютно мертвым манускриптом. Но она не мертва, она просто спит. Книга — не светлая, не темная, и не важно, какой смысл мы вкладываем в эти слова, Книга вне градаций и наших ожиданий. Она творит свет и тьму, а не принадлежит им. Как я. Как наш будущий мир. Я держал ее на вытянутых руках. Магда вложила в дрожащую руку Инги нож с длинным узким лезвием.       — Я не смогу.       — Мы поможем тебе. Магда. Сестра моя обняла Ингу сзади — так ласково, так нежно. Сомкнула свои пальцы поверх ее.       — Ты готова, дитя мое?       — Я… Да. Светлые боги, простите, простите меня, простите…       — Богов нет, — мурлыкнула Магда ей на ухо. Лезвие полоснуло по горлу, и кровь излилась на Книгу. *** Полноценно летать я, конечно, не умею — это вообще из разряда «мифы и легенды о магах», но вот спланировать, не переломав ноги, на асфальт под окнами Лицея получается. Лука дышит, как после пробежки, таращится на меня. У нас всего несколько секунд.       — Я не хотел.       — Плевать. Я все еще крепко обнимаю его. Куда нам бежать? Куда нам?.. Мир сжимается в одну точку, в игольное ушко, через которое нас протаскивает, как грешника — в рай. Гранитный забор метра под три высотой. Тяжеленные металлические ворота с шипами сверху. Очень тихо. Хотя к воротам ведет асфальтированная дорога, вокруг лес. Сосновый, прозрачный даже поздней осенью лес, хранящий воспоминания о тепле. Воздух прелый, хвойный. Лука выскальзывает из моих объятий, садится задницей на асфальт и обнимает колени.       — Где мы, малыш?       — Я не знаю. Ну. Только предположить. И тебе, ну, это не понравится.       — Ясно. Предположить могу, пожалуй, и я сам. И, да, мне это не нравится.       — Лука, вставай, и пойдем отсюда. Телепортируемся… да хоть во Львов, правда, в несколько заходов надо... был ты во Львове?       — М-м. — Он качает головой. — Ты, Андроник, спасибо. Ты уходи, хорошо? Они тебя не будут искать. А я того. Убийца. Я не хочу тебя подставлять. Ты иди.       — Спасибо за заботу, конечно, это очень мелодраматично, однако без тебя я не пойду. Я наклоняюсь, чтобы ухватить его за руку и перетащить подальше отсюда, но ворота открываются. За ними — женщина с зеленым ежиком волос. У бедра ее — огромная черная пантера. Женщина вскидывает брови и криво улыбается. Сейчас она меня узнает. Даже через столько лет она не может меня не узнать. Как не могу не узнать ее я, хотя раньше Магда была брюнеткой. Она пощадила меня. Убийцу своего малыша. Теперь не пощадит. Я могу сбежать. Но моя вина перед этой ведьмой по-настоящему велика. И она пригвождает меня к асфальту. Пантера принюхивается, бьет хвостом, переступает невидимую границу поместья и подходит к Луке. Их головы сейчас на одном уровне. Пантера совсем близко, я поднимаю руку, чтобы остановить ее, но зеленоволосая Магда успевает раньше:       — Замри и замолкни. Дальше я могу только в ужасе наблюдать, как черная морда приближается к лицу Луки. Пантера трется усами о его щеку, бодает в плечо — Лука вздрагивает и чешет ее за ухом. Та пыркает, басовито, но совсем как обычная кошка, потягивается, чешет когти об асфальт и, утратив интерес, возвращается за ворота. Магда пожимает плечами.       — Ты кто, мальчик?       — Я…       — Лука. Сначала я слышу голос, а потом Темный Король появляется в поле моего зрения. Он ужасен. Я даже забыл, насколько он ужасен во плоти. На картине или в кино он смотрелся бы не так потрясающе, но когда видишь подобное существо в реальности… Я не человек, и я встречал его раньше, и все же зрелище меня завораживает. Его одежды — ниспадающие струи тумана. Волосы белые, как у альбиноса. Кисти рук длинные и худые, и пальцы заканчиваются острыми когтями. У Короля черные глаза с серебряными искрами: ни зрачка, ни радужки, ни белка. Неестественно худое лицо с чересчур длинным безгубым ртом. Костяные иглы короны растут из головы. Уши острые, и в левом покачивается длинная серьга — цепочка с изумрудом. Весь он словно лишен красок, только туман и снег, кроме сверкающей зеленой капли украшения. Мы, наверное, одного роста, но Король подавляет.       — Ага, — соглашается Лука, глядя на него снизу вверх. — Это я. Он делает попытку подняться с земли, Король хмурится — на бровях его нет волос, но заметно движение мимических мышц. И Лука остается сидеть.       — Прекрасный подарок в прекрасный день. Теперь мне не нужно тебя искать. Зачем ты притащил с собой этого?       — Ну. Я… я не хотел.       — Не мямли. Я повторю вопрос один раз: зачем ты притащил с собой этого? Лука… встает. С усилием, разрывая путы приказа. На фоне Короля особенно заметно, какой он невысокий и хрупкий.       — Пош-шел ты. Король улыбается. Острые зубы, треугольные зубы. В руке Короля появляется огненный хлыст. Удар приходится на меня. Ни вздрогнуть, ни упасть, ни заорать я не могу. Колода для порки.       — Прекрати! Лука кидается на Короля — и падает. Корчится. Рвется из-под чар. Кусает губы. Король опускает плеть.       — Вежливость пока что — твой единственный шанс быть услышанным.       — Пожалуйста. Перестаньте. Вытянутый хвост огня вздымается вверх.       — Мой. Повелитель. Пожалуйста.       — Этот урод тебе так дорог?       — Он не урод!       Король щурится.       — Мой повелитель.       — Как. Мило. Повинуйся. Следуй за мной. Послушный приказу, я иду, то есть переставляю ноги, к особняку. Псевдозамок из тех, которые любят нувориши. Башенки, узкие окна, темная отделка. Вокруг — сад. На высоком крыльце сидит, обернув лапы хвостом, пантера. Лука деревянно шагает впереди, сразу за Темным Королем. Малыш, во что же ты нас впутал. 4 Зал, комнатой это просторное помещение не назвать, видимо, предназначен для приемов. Камин, кожаная пузатая мебель, гранит и мрамор… лужа крови на полу и журнальном столике отблескивает вином. Ведьма, в которой я опознаю Марфу, младшую из названных сестер Короля, аккуратно огибает лужу, цокая каблучками, подходит ко мне. Лицо каменное. Только чуть подергивается уголок рта.       — Он.       — Марфа. Нет.       — Мой король. — Она склоняет голову и отступает. Замечает кровь, проводит рукой, убирая. На диване — еще один знакомый мне темный маг, Симон, финансист Короля и его верный друг. Змеиное гнездо, и я бы выжег его дотла, даже будь тут дети и невиновные. Пантера, зашедшая с нами в дом, ложится у огня и вылизывает лапу, растопырив когти. Говорить ни я, ни Лука не можем. Туман вокруг Короля тает, он остается в светло-серых одеждах — то ли платье, то ли сутана, то ли наряд сказочного эльфа. Владыка Элронд… пафос — вот на чем держится его власть. Пафос, страх и древние сказки. Например, про избранную расу. Что ж, значит, здесь мы и встретим свою смерть. Мне не жаль себя. Мне не страшно за себя. Но Луку я бы спас любой ценой — только никто не возьмет с меня плату.       — Освободись, Лука. Я задам тебе несколько вопросов, и ты ответишь почтительно и правдиво.       — А если нет?       — Думаешь, я буду пытать тебя и ты выдержишь любую боль? Во-первых, мальчишка, ты ничего не знаешь о боли. Во-вторых, всегда эффективнее пытать другого. И я с удовольствием покажу тебе боль на примере твоего учителя. Ты будешь говорить, когда я спрошу. Понял?       — Угу.       — Засунь гонор в задницу и обращайся к Королю «мой повелитель»! — шипит Магда. Под взглядом Короля она замолкает и садится на диван рядом с Симоном. Марфа присоединяется к ним. Вот и трио зрителей. Начинается спектакль. Актеры ко мне в профиль, партер — по другую сторону сцены.       — Откуда ты узнал про это место?       — Я не знал. — Вежливое обращение Лука игнорирует то ли нарочно, то ли просто из-за проблем с устной речью; пока что Король не обращает на это внимания.       — Невозможно телепортироваться в незнакомое место. Ты врешь.       — Да не вру я! Ну. Я вообще не умею телепортироваться. Это случайно.       — Много случайностей, правда, Лука? Случайно пришел в мои сны, случайно убил преподавательницу. Кстати, стильно. Мне понравилось. Случайно телепортировался в мою резиденцию. Даю еще один шанс все объяснить. Один.       — Я не вру! Правда! Я не знал! Я вообще ни хрена не понимаю! Да я бы сдох лучше, чем к тебе сюда! Свечи вспыхивают и тухнут, восковой дым ползет по залу.       — Еще раз воспользуешься силой без разрешения — и он сдохнет в муках. Это ясно?       — Да иди… да. Ясно. Я не хотел. На лице Короля появляется оскал, напоминающий улыбку. Фыркает Магда. Марфа пихает ее локтем в бок.       — Ты видел это место во снах?       — Не.       — Тебе про него рассказывали? Показывали фото? Видео?       — Да нет же! Я даже не знаю, где я!       — У меня в гостях, Лука. Продолжим. Он перетекает к Луке — тем же неуловимым движением, которым мальчик оказался возле Светланы. Если бы я мог зажмуриться. Если бы я мог говорить. Если бы я хоть что-то мог!       — Посмотри мне в глаза.       — Нет. Острый коготь касается подбородка Луки.       — Мои приказы не обсуждаются. Посмотри мне в глаза. Хорошо. А теперь ответь еще раз: как ты оказался здесь? Вспоминай. Вспоминай момент, когда ты телепортировался. Вспоминай подробно, Лука. Они смотрят друг на друга, и скоро Король отпускает мальчика.       — Забавно.       — Мой король, — не выдерживает Симон, — мне стоит позаботиться об эвакуации?       — Нет, как ни странно, нет. Я полагаю, его притянуло ко мне. Он действительно раньше не видел резиденцию и не думал о ней. Продолжим. Зачем ты пришел?       — Низачем. Понятия не имею. В душе не ебу.       — Не груби. Я не замечаю ни формулы, ни движения, но Лука охает и зажимает разбитый нос — из-под пальцев струится кровь.       — Де здаю, — гундосит он.       — Темные боги, как информативно. Ты знаешь другие слова? Не отвечай. Хорошо. Исцелись. Темный Король прохаживается залом, свечи снова разгораются, пантера щурит зеленые глаза. Трио зрителей следит за спектаклем. Лука стоит навытяжку, лицо в крови, спина прямая, плечи чуть подрагивают. Напуган? Я судорожно прислушиваюсь к нему. Зол?       — А я скажу тебе, зачем ты пришел. Ты этого хотел, мальчишка.       — У меня имя есть!       — Замолкни и слушай. Ты хотел прийти ко мне. За тобой гнались твои любимые учителя с обожаемым ректором во главе. Ты убил преподавательницу — и вряд ли мечтаешь о тюрьме. Ты спасал свою шкуру. Единственный, кто тебе может помочь, — это я, как ни странно. Единственный, кто может уберечь тебя от суда, дать время войти в полную силу и обучить тому, к чему у тебя действительно есть склонности, — а не тому, что, по мнению Весина, должен знать маг. Ты в курсе, что ты темный маг? Говори.       — Хрена лысого! Ой! Я слышу хруст носового хряща и ощущаю боль как свою. Подонок. Ты же обещал пытать меня. Так пытай меня, не мучай парня. Малыш, малыш, не слушай его. Какой же ты темный… …огненная плеть …лицо Светланы сереет …когти на шее       — Извинись.       — Извините, ну.       — Мой повелитель.       — Вы не мой повелитель! Бля! Из его глаз текут слезы. Нос распухает на глазах. Темный Король разглядывает Луку, как экспонат в кунсткамере.       — Ты — темный маг. Довольно сильный и тупой. Надеюсь, в силу возраста. Как бы тебя ни перекрашивал Весин, ты — один из нас. Я тебе это докажу.       — Не ваш я! Я ни за что! Я…       — Ты кое-что для меня сделаешь, Лука. Мелочь. Знак верности.       — А если я не хочу быть верным?       — Тогда сначала умрет твой спутник. Его я не отпущу. Потом я подумаю: убить тебя или вернуть к светлым, — последнее он произносит с брезгливостью и иронией, — чтобы они сгноили тебя в тюрьме в соответствии со своими наисправедливейшими законами. Пока думаю, у тебя тоже будет время подумать о том, как ты был неправ. Я никого не уговариваю, Лука. Ты забавен. Ты мне интересен. Ты опасен — и можешь быть хорошим воином моей армии. Но предложение я не повторяю. А что ж ты делаешь, тварь в короне? Ты уговариваешь его, ты шантажируешь его, ты очень, очень хочешь заполучить Луку в ряды своей армии. Самое противное — сейчас я бы сам сказал Луке: соглашайся. Купи себе жизнь любой присягой, любым способом. Весин больше не на твоей стороне. Потому что, как ни больно признавать, Король прав. Никакой ты не светлый маг. Это же не врожденная характеристика, не физиология или организация нервной системы. Это выбор. Способ получать силу и пользоваться ею. Может быть, ты не выбирал, может быть, так повлиял на тебя Темный Король, гость кошмаров. Но так уже получилось, и Весин не потерпит рядом могущественного, неуравновешенного и очевидно темного мага. А я? А мне все равно. Ты живи, главное.       — Если я сделаю, ты нас обоих отпустишь? Ну, в смысле, оставишь. То есть, ну, не убьешь? Да?       — Ты торгуешься?! Огненная плеть. Удары, прожигающие плоть до костей. Прикосновения, от которых кипит кровь. Плавятся мышцы. Пламя, раздирающее на части. Я не могу кричать. Я. Не. Мо. Гу. Я. Боги. Не. Мо. Гу. Вспышки красного.       — Прекрати! Стой! Пожалуйста! Не надо! Чей-то детский голос звенит надо мной.       — Я все сделаю. Что тебе нужно? Я все сделаю!       — Мило. Такая привязанность к учителю. Преданность. Боль отступает. Вместе с ней отступает обездвиживающее заклятье — и я сворачиваюсь в клубок на полу. Оказывается, я упал.       — Ты выполнишь приказ. Вернешься сюда. Принесешь клятву верности. Твой спутник останется жив.       — Мой король! — выдыхает Марфа. — Но… он враг! Мальчик — ладно, но он — враг!       — Сестра, мы обсудим это позже. Лука.       — Мой повелитель? Эти два слова причиняют мне не меньшую боль, чем плеть.       — Молодец, учишься. Симон присмотрит за тобой. Две смерти за две ваши жизни — справедливая цена. *** «Записки» в смартфоне Велел выкинуть телефон. Симон дал новый. Я сдохну. Я сижу на кухне в панельной двушке и жду Симона. Пишу, чтобы не думать. Старший в маленькой комнате. Там стеллажи с книгами и воняет куревом. Младший в большой. Там комп. И диван. И коллекция моделек танков. Старший жирный. Туша. Как кит. Не знаю, как он проходил в двери. Ноги черные. Ногти черные. Полосатые труселя. Парашют, не труселя. Младший тоже толстый, но обычно-толстый. Рыжий. С бородой. На длинной бороде серебряная бусина. И тоже в труселях одних. Симон меня поставил перед подъездом. Детская площадка, парковка, дома кругом. Ветер воет. Сказал: второй этаж, квартира прямо напротив лифта. Откроешь дверь сам. Сумеешь. Я сумел. Зашел. В лицейском драном джемпере. Как дурак. Дверь в комнату старшего была открыта, туша там стояла. Стоял. Увидел меня. Рот открыл. Я его убил. Повернул налево, распахнул дверь. Младший сидел за компом. Играл. В танки. Ничего не слышал. Я убил. Легче, чем мышку. Две смерти — за две жизни. Справедливая цена. Твоя работа, сказал Симон. Просто сделай свою работу. Он будто меня жалел. А может, просто делал свою работу. Нянька-надсмоторщик. Я их даже не знал. Я вообще как в обмороке был. Потому что у Короля — Андроник. Мне обещали, он будет жив. Если соврет, я его убью. Я дождусь момента и убью. Я смогу. Я теперь убийца. Трижды. По всем законам труп. Сам. Как эти двое. Темные боги! Он что, правду говорил? Я правда один из этой шайки? Позвонил Симону. Он сказал — через десять минут. Он сказал: я проверю. И еще: ну, молодец, поздравляю. Проверю. Как контрольную да я же их убил убил я убийца я мне надо сдаться мне надо позвонить в полицию весину кому угодно позвонить с этим же дальше жить как жить да плевать на себя не раскисай плевать ты должен ты должен вытащить андроника он его убьет если я отступлю он его снова будет пытать почему ну почему я ну почему я же не хотел я совсем не хотел и светланку ладно светланку хотел убить нет не хотел это все король король мною управляет я игрушка темные боги Хорошо, здесь есть ножик. Много ножей, и все острые. Странное дело: грязно, слой засохшего жира везде, а ножи острые. И чистые. Но я пошел в ванную, я не люблю, когда грязно, и не хочу сделать еще грязнее. Раковина серая. Трогать противно. Зеркало забрызганное. Хотелось очистить. А формул я не помнил. Тогда стал смотреть только на руку. Как лезвие вдавливается. Сначала бисеринки. Второй раз провести поверх первого пореза — кожа расходится, она белая внутри. И выемка наполняется красным до краев, а потом переливается ручейком. И заново. Чуть выше. И еще. Затягивать не стал. Вернулся на кухню и снова пишу в телефон. Раз они жили в такой грязи — может, их правда не жалко? Люди. Наверное. Вряд ли чаклуны. Светлые не будут так зарастать дерьмом. Дверь. Симон? *** Андроника я запер — больше от Марфы, чем ради своей безопасности. Сейчас он никому не мог навредить. Я вернулся в свои покои, отослав всех, и принялся ждать. Я был уверен, что мальчишка справится. У него попросту не осталось выбора. А был ли он у меня? Мог я отослать его прочь или убить? Нет. Пока что нет. Симон держал Луку за плечо и подталкивал вперед. Левая рука парня висела плетью, а джемпер пропитала кровь — не только грудь, где прошлась плеть, но и рукав. Неужели эти двое бездарей смогли оказать сопротивление?       — Вот, мой Король. Он справился, но есть нюанс. Я бы сказал, мальчику нужен психиатр. Полюбуйтесь на его руку. Рукав закатай, Лука, будь добр. Парень засопел, нахмурился, мотнул головой.       — Хорошо, Симон, благодарю, оставь нас. Второго пока что не трогай. Я хочу поговорить с Лукой. Когда мы остались одни, я приказал:       — Руку.       — Да чего…       — Руку. Они тебя ранили? Их профиль — мелкие проклятья, сглаз, они не боевые маги и очень слабые.       — Я сам.       — Ну и дурак. Они не стоили и капли твоей крови. Они посмели предать меня. Мелочь, которую я брезговал карать сам. Настолько мелочь, что даже не были связаны вассальной клятвой, — крысы. Они не захотели выполнить свой долг перед нашей армией и своим повелителем. Ты усвоил урок?       — Угу. Я решил не залечивать раны и не осматривать Луку — Симон вряд ли оставил бы его в опасности. Он наверняка уже позаботился обо всем. Впрочем, моральные терзания мальчишки меня не волновали. Для того чтобы вытирать ему сопли, у него был Андроник. И оставался последний шаг. Клятва. Пришла Бетси и принялась нарезать круги, обтираясь о ноги Луки лоснящимися боками и задрав хвост. Парень пошатнулся и внезапно рассмеялся. Обычно на мою кошку реагируют ужасом, а не смехом.       — Тебя она не пугает?       — Нет. Я люблю кошек. Ну. Я их понимаю. Они классные. У меня были кошки, у Ба. Серая Шлюха, Пизда Лохматая.       — Это их так звали? Он кивнул. Интересная у него была семья.       — А откуда она у вас взялась? Пантера?       — Я не разрешал задавать вопросы.       — Ну простите. Сейчас дети Магды были бы подростками. Точнее, младший ребенок. И он бы так же бубнил и мялся. И совсем не боялся бы моей Бетси. Да и меня, скорее всего. Лука тоже не боялся — бессмертие молодости, природная наглость. И, наверное, наша связь.       — Она не пантера.       Лука рот открыл от удивления.       — Она кошка. Человеческие ублюдки утопили котенка. Я тогда был чуть старше тебя. Ермий… приемный отец… считал, что мы должны видеть людей. Их подлость. Чтобы расти лучше, чтобы понимать, кто мы. Поэтому мы жили среди них. Играли с ними. Магда была еще маленькая, мы пошли купаться. И малолетний психопат топил котенка.       — Ты его убил?       — Психопата? Нет. Ермий запрещал нам убивать без нужды. Но подонку было очень больно. А котенка спасти мы не успели. Магда рыдала, за пазуху спрятала, думала, отогреет. Вернулись домой, и я котенка поднял. Ну и заодно немного подрастил. Получилась Бетси.       — А… Это. Как — поднял? Ты умеешь оживлять?       — Только котят. — Я попытался улыбнуться. — Я очень силен, Лука. Я сильнее всех в боевой магии и многом другом. Но некромантия — отдельная наука. Разговорить труп я могу. Поднять человека, наверное, не может никто из ныне живущих и вряд ли мог кто-то в истории магов.       — Жалко. Я бы это. Оживил Светланку. Ну, ты бы меня научил, и я бы ее оживил. Спасибо, ну, что рассказал.       — Мой повелитель.       — Ага, спасибо, мой повелитель. Бетси клевая получилась. Он присел на корточки и почесал Бетси за ушами — кошка муркнула. Мне бы хотелось добиться от мальчишки почтительности. Уважения. Страха.       — Ты и меня не боишься.       — Ну. Я тебя знаю. Я знаю, что ты делал. Я видел. Я знаю, ты можешь убить Андроника. Меня. Бояться не могу. Даже если прикажешь.       — Поднимайся. Лука встал. Он еще не понимал: хлопал ресницами, усмехался.       — Никто не смеет разговаривать со мной как с приятелем. Я не друг. Я твой повелитель. Сейчас ты принесешь клятву верности. И будешь повиноваться во всем. Нарушив клятву, ты умрешь. После твоей смерти я медленно убью твоего Андроника. Он вздрогнул всем телом. Что ж, парень, ты сам привел ко мне заложника. И наша встреча предрешена судьбой, нравится тебе это или нет. Теперь все будет иначе. Абсолютно все. Предчувствие власти во всей ее полноте — одно из самых сладких во вселенной. Я левитировал в руку ритуальный нож. Серебряный кинжал, принадлежавший еще Ермию. Лука со свистом втянул воздух сквозь зубы. Вот теперь ему стало страшно. Наконец-то стало страшно. Со смертью не заигрывают, парень, а я и есть смерть.       — Магия крови, Лука, — самая сильная в мире. Кровь мага бесценна. Никогда и никому не позволяй забрать ее. Не смешивай свою кровь с кровью другого. А сейчас подойди. Во рту было кисло и щекотно. Бетси, чувствительная к моменту, убралась в спальню. Он сделал шаг и остановился.       — Ближе. Сними джемпер и что там у тебя под ним. Он покраснел. Кровь можно было взять из пальца, ладони, да хоть из носа — это не имело значения. Но я не мог отказать себе в удовольствии унизить его. И не хотел бороться с любопытством. Он стянул джемпер, покрутил головой — наверное, искал, куда положить, и бросил на пол. Снял футболку. Безволосая, узкая еще, грудь, но хороший потенциал, недурная худощавая фигура. Розовые соски. Тонкая шея.       — Посмотри мне в глаза. Отвечай «да» или «нет». Ничего не добавляй. Лука глубоко вздохнул, словно собирался прыгнуть в воду. Но повиновался. Я легко мог бы подчинить его сейчас, сломать, перекроить. Вместо этого я провел лезвием по его груди. Мальчишка часто-часто задышал, но не отступил. Я разрезал свою ладонь. Прижал к ране, кровь к крови, порез к порезу. Формула клятвы довольно проста и произносится про себя. Наша кожа словно склеилась, сейчас захоти Лука — не смог бы оторвать мою руку. Но он только заполошно дышал.       — Признаешь ли ты меня своим королем и повелителем, Лука?       — Д-да.       — Клянешься ли ты отныне и до своей или моей смерти следовать моим приказам?       — Да.       — Клянешься ли ты не причинять мне зла и не строить препятствий?       — Да.       — Передаешь ли свою жизнь в мои руки полностью и без остатка?       — Да-а.       — Нашей кровью и своим словом скрепляю твою клятву. Нарушивший ее примет смерть. Да будет так. Связь таяла, а он все стоял, замерев, и моя рука все еще лежала на его груди. Я мог сделать с ним всё, абсолютно всё, он полностью принадлежал мне, со всеми своими желаниями и страстишками, со всей своей глупой подростковой привязанностью к учителю. И, глядя ему в глаза, я только сейчас понял, что это не просто привязанность и не только учитель. Медленно убрал руку.       — Ступай. Забирай своего любовника. Завтра в полдень оба вернетесь сюда, в резиденцию. Тебе предстоит учиться. Прощаясь с королем, кланяются.       — Да. Мой повелитель. Он поклонился, хотел еще что-то сказать, но осекся и вышел. Я бы отменил свое разрешение. Уничтожил детоубийцу и педофила. Если бы точно знал, что разрыв их связи не убьет Луку. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Прямая речь 1 Скру-чи-ва-ет-ся Скручивается кишками Я бегу, бегу, бегу Бегу бегу бегу бегу бегу Мимо гопника с оторванными ногами Под ногами Шуршат Листья Упадешь не пойдешь пропадешь Мимо Светланки Она серая Как тухлое мясо Она смеется Скручивается коридор скручивается впереди мелькает кошачий черный хвост Я бегу Два трупа молодой и старый лицами вниз В луже моей крови Я бегу мимо своего тела на полу чужой грязной ванной Мимо зеленоволосой Магды бегу по бесконечным черным ступеням Малец тебе оказали великую честь я научу тебя всему что знаю можешь звать меня по имени если Он принял тебя ты моя семья Я бегу залом с бесчисленными каминами и свечами-колоннами мимо строгой Марфы Мальчик как ты может ты голоден погоди я дам тебе что-то из одежды Симона не можешь же ты бегать полуголым Я бегу подземельем с глазами железных дверей мимо Симона Назови мне хоть одну причину почему я не должен убивать моего врага ты не знаешь каков он на самом деле иначе ты не хотел бы остаться с ним оставь его гнить здесь и пусть черви его сожрут Открывается дверь и я бегу мимо трупа Андроника в глазах его и ранах его копошатся опарыши Я бегу а запах гнили волочится за мной саваном Мимо мертвой Ганны Мертвого Фомы Мертвого Таракана Олеси Александровны Мимо Розы учительницы литературы Инны биологички Историка Смирнова Весина Снова Андроника Я их всех убил это я Дохлая Бетси рядом Серая Шлюха бока ввалились шкура клочьями как молью сожранная шуба Ба Мимо Ба И в конце коридоров из тумана небытия выступает Темный Король Половина его лица без кожи я останавливаюсь протягиваю руку и касаюсь обнаженной плоти я могу его прикончить я не могу его прикончить       — Малыш? Лука? Что с тобой? ***       — Малыш? Лука? Что с тобой? Его лицо пугает меня. Лука сидит по-турецки на кровати гостиничного номера и смотрит прямо перед собой, не моргая. Я только вышел из душа, я оставил его на десять минут вполне обычным, что удивительно, учитывая обстоятельства сегодняшнего дня. Стою перед ним и не решаюсь коснуться — впервые за все время, что знаю мальчика. Будда, созерцающий сансару, круговорот страдания и смерти.       — Лука! Посмотри на меня, малыш! Он не здесь. Дышит ровно, только пальцы комкают, сжимают покрывало. Я даже не знаю, через что ему пришлось пройти сегодня, — он не захотел рассказать. Только что выкупил наши жизни и что принес клятву верности. Все-таки, переборов себя, я сажусь рядом, накрываю руку ладонью. Он вскрикивает, поворачивается ко мне, секунду скалится угрожающе — и обмякает. Почти падает на меня, утыкается лбом в плечо. Обнимаю. От чужой одежды на нем пахнет чужими духами: кожа, пепел и табачный дым.       — Я спал? Это сон?       — В таком случае ты спал с открытыми глазами. Расскажи мне.       — Не. Ну его. Это кошмары. Ты… Андроник, а ты… тебе нравилось убивать на войне?       — Нет, естественно. Только Королю и его приспешникам это доставляет удовольствие. Он напрягается.       — Я не имею в виду тебя, малыш, тебе не оставили выбора. Убийство на войне — это просто работа.       — Даже не знаю, в чем они виноваты были. И имен. Трое за день. Я… если я сдамся нашим, я умру. А тебя он убьет. Ты сможешь спрятаться от него?       — Если ты умрешь, незачем мне будет прятаться или жить.       — Я убийца!       — Ну и что с того? Я знаю прекрасный способ расслабиться, но не уверен в своих силах. После общения с Королем и, хуже того, с Симоном. Король приказал сохранить мне жизнь, но не приказывал оставить в покое. Назови мне хоть одну причину, по которой я должен оставить тебя в живых, детоубийца. Так приказал твой повелитель. От Луки струится тепло. Ласковое прикосновение силы. Я глажу его по плечам. Я его хочу, здесь и сейчас, немедленно. Но сдерживаюсь. Пока он не откликается, не прижимается сильнее, пока его дыхание не сбивается, а дальше уже невозможно думать. У него жесткие, искусанные губы с запекшейся коркой, шершавый язык, и на шее бешено бьется пульс. Жизнь, думаю я, стягивая с Луки водолазку Симона, побеждает. Пройдет год, или век, или тысяча лет, нас забудут, о Темном Короле будут вспоминать только в учебниках. Но и сейчас, и в прошлом, и в будущем кто-то прижимает к себе любимого, покрывает его лицо поцелуями, опрокидывает на спину и шепчет:       — Я не сделаю тебе больно. И сейчас, и тогда второй делает вид, будто верит, обхватывает за талию ногами, притягивает к себе, зажмуривается и закусывает губу. И так узко, так плотно, что я снова вспоминаю формулы белков, чтобы не кончить сразу. Стараюсь двигаться нежно и аккуратно, животом чувствую, что он возбужден, пальцы впиваются мне в бедра, он стонет, этот стон жизни пронизывает пространство, время и меня. Мы лежим рядом, грязные и опустошенные. Я думаю о какой-то ерунде. Нужно обналичить все деньги со счета. Купить одежду, снять жилье… Словно за полшага до неминуемой гибели, когда нет ни просвета, ни спасения, важна одежда.       — Спишь? — спрашивает Лука, поворачивается на бок и гладит мой живот. — Андроник, а, э-э-э-э, до скольких лет растет… Ну, то есть растут волосы. Ну, на животе.       — До восемнадцати или даже двадцати, — улыбаюсь я. — Но я бы не сказал, что тебе стоит переживать за размер. И волосатость, конечно. Наверное, есть смысл в том, чтобы делать вид, будто он доживет до восемнадцати. Лука не убирает руку, и печаль оставляет меня, настоящее становится ярче прошлого, и наше дыхание сливается. *** Я будто ел и не наелся. Это странно. Хуй болит. Яйца болят. Задница очень болит... Пить хочется невозможно. Встать и дойти до крана сил нет. Андроник спит на животе, раскинув руки. Потолок незнакомый. Место чужое. Пахнет сексом и стиральным порошком. Во рту как в пустыне. Но мне надо что-то еще. Под грудиной ворочается ежик. На виски и переносицу давит. Я закрываю глаза. Темный Король смотрит на меня. Его рука ложится на грудь. Больно. Я касаюсь свежего рубца, будто касаюсь Короля. Он тоже не спит. *** Я не спал. Мне вообще нужно мало сна, а сегодня переполняла энергия и жажда деятельности. И желание. Я мог бы позвонить Пацюку, но решил сам выйти на охоту. Не стоит делегировать слишком многое и часто: это создает у подчиненных иллюзию твоей слабости и собственной необходимости. Осенний туман с Днепра непроницаем, в нем так удобно скрываться. Сверху он кажется даже не белым — черным. Изнутри он кажется ослепляющей ватой, если смотреть человеческими глазами. Не зря люди боятся тумана. Это не атавистический страх. Я ждал. Они могли меня заметить, если бы имели привычку видеть. Пропустил двух девушек, женщину средних лет, кричащую в гарнитуру:       — Если человек хочет меняться, он меняется! Не будет тебе второго шанса! Пропустил парня с хищным узким лицом. И шевельнулся, заприметив подходящего юношу. Мое наваждение, мой свежий фетиш — худощавый брюнет с острым подбородком.       — Привет. У меня телефон сел, не дашь позвонить?       — Ой. Прико-ол. Кого косплеишь?       — Темного Короля.       — А! Благой двор и дикая охота? Классный костюм. Усраться можно.       — Так и задумано. Скорее, неблагой двор. Так дашь позвонить? Или сам набери, я друга жду, замерз уже… Я продолжал говорить, перехватив его взгляд. Мне не хотелось прибегать к чарам.       — Сейчас… Ему уже стало не по себе. Его подсознание отметило: мой облик просто не может быть костюмом. Его интуиция кричала: беги. Но разум твердил, что чудовищ не существует, а Темный Король — красивая легенда.       — Хочешь пойти со мной?       — Да я не очень люблю тусовки и в цивильном. Телефон вот, держи. Я мягко обхватил его запястье.       — У меня ведь тоже нет костюма.       — Пусти. Пусти, блядь.       — Так ты хочешь пойти со мной?       — Нет, отъебись, псих ебаный!       — Ко мне обычно обращаются «повелитель». Он пытался вырваться, сперва молча, потом принялся орать:       — На помощь! На помощь! Но туман вокруг нас поглотил звуки и, послушный приказу, скрыл от чужих взглядов.       — Довольно. Сегодня ты пойдешь со мной.       — Я сплю… Предсказуемые, примитивные, одинаковые. С ними не нужно церемониться. Я заткнул его, и парень обезумел от ужаса. Может, благодаря хоть какому-то знанию легенд он представил, что его ждет. Он ошибся. Мне не хотелось сегодня убивать, меня влекли страх и власть. Он все старался избавиться от захвата, отбивался, нелепо брыкался, и я ухватил его за волосы, слизнул каплю пота с виска.       — Это будет долгая ночь. Но потом я тебя отпущу. Ты мне симпатичен. Ответить я ему не позволил.       — Будь послушным мальчиком. Тебе понравится. Ни плети, ни ножа, ни длинных ран от когтей. Я очень бережно с ним обошелся: в спальне он сразу потерял волю к сопротивлению, сломался. Я даже вернул ему дар речи, чтобы слышать стоны — и он стонал. Очевидно гетеросексуал, который ни разу никому не подставлял жопу, он настолько трепетал передо мной, что не осмелился ни возразить, ни помешать, когда я раздел его, и зажмурился, когда я разделся сам. Хотя под одеждой я вполне похож на человека, только очень поджарого, с лишенной растительности снежной кожей.       — Я хочу, чтобы ты возбудился. Он замотал головой.       — Я хочу. Гормональный коктейль испуганного человека не может тягаться с чарами. Когда у него встал, парень беззвучно заплакал. Я овладел им, глядя в лицо. Он распахнул глаза и охнул, когда я вошел до упора, не тратя время на нежности, только очистив чарами. Ему было больно, очень больно, а еще ему было стыдно, потому что организм повиновался мне. Очень похож. А если набросить легкий морок — совсем похож. Я остановился, давая ему привыкнуть. Оперся на одну руку, а вторую положил на его член. Сжал. Вверх-вниз. И еще раз. Он снова застонал. Щеки порозовели. Я почти довел его до оргазма и остановился. Я хотел, чтобы он кончил от моего члена в заднице. А все всегда получается, как я хочу. Когда волна оргазма захлестнула и схлынула, я понял, что ждал Луку. Чтобы он заглянул в мой разум, чтобы увидел. Но мальчик не пришел. Игрушка больше не была мне нужна. Я оделся, приказал ему выйти во двор со мной — он послушался. И испепелил перед любимым розарием Марфы — цветам полезна зола. Яркая вспышка, несколько пригоршней пепла. Когда я снова лег в постель, а рядом устроилась Бетси, я почувствовал легкое прикосновение к разрезанной сегодня во время обряда ладони. *** Рано утром мы выселяемся из отеля, опустошаем мою карточку и отправляемся в ближайший торговый центр. Я готов спорить, что Лука второй раз в жизни идет за покупками и снова — со мной. Но если тогда он вертел головой и все воспринимал как аттракцион, то сегодня совершенно спокоен. Движения заторможены, внимание рассеянно, брови сведены, рот скобкой. И сам Лука смотрит вниз, на серый кафель. Я снимаю с вешалки худи, протягиваю ему, но Лука качает головой.       — Нет. Ну, это для студента.       — А чего ты хочешь? Он хочет костюм, чеховский футляр, гоголевскую шинель. Однако в костюме и пальто смотрится ярко и броско, старше своих лет. Я выбираю джинсы и водолазку. Мне бы очки — и был бы Джобс.       — Вы с сыном похожи, — улыбается продавщица. Она обязана говорить комплименты — мы только что сделали ей дневную выручку.       — Нельзя опаздывать. — Лука смотрит на часы.       — Телепортация не занимает времени. Давай перекусим.       — Я не голоден.       — Малыш, — я беру его за руку, на нас косятся, — надо жить. Что бы ни случилось, надо жить.       — Ага. На фудкорте я покупаю два бургера и кофе. Интересно, Король платит за службу? Если нет, вскоре нам придется питаться объедками, как бомж, роющийся в обертках на соседнем столике и жадно пихающий в рот засохшую картошку. Лука смотрит на него, не отрываясь. Встает. Мне кажется, хочет отдать свою еду, но мальчик подходит к бомжу и приказывает:       — Убирайся. Падаль. Я не нахожу ни слов, ни верной реакции. Лука спокойно возвращается за наш столик.       — Аппетит портил. Ну, спасибо, что не убил его на месте.       — Слушай. Это. Я подумал. Я вернусь один. Сотру тебе память, ну, о резиденции. Совсем, чтобы никто не узнал. Тебе незачем давать клятву. Ты другой.       — Сдурел, господин темный маг? То есть ты думаешь, я тебя там брошу?       — Я на это. Очень надеюсь. Я тебя люблю. — он выталкивает слова с усилием, швыряет на поднос бургер и скрещивает руки на груди. — Ты — заложник. Был. Я дал клятву. Он нас отпустил, ну, проверяет меня. Монолог для Луки потрясающе долгий и членораздельный.       — Малыш, я тебя не оставлю. Светлый ты, темный, фиолетовый в крапинку — мне все равно.       — Ну, это. Ладно. Я надеялся. Я попробовал. Подчиняйся. Я сопротивляюсь меньше секунды. Потом могу только смотреть. Он надевает пальто, наматывает белый шарф и целует меня в губы.       — Это. Бывай. Я тебя люблю. А теперь — забудь, как меня найти. Вместо этого ты будешь помнить море. 2 Лука пришел один. Ровно в назначенный час. Взрослый и стройный в приталенном темно-синем костюме и белой сорочке. Волосы стали длиннее за ночь, с магами это бывает, и оказались вьющимися.       — Почему ты один? Я встретил его в своем кабинете среди книг, которые не открывают чаклуны.       — Мой король. — Он поклонился с достоинством. — Я. Это. Я стер ему память. Всю память о поместье. Он вас не найдет. Я, ну, того.       — Мне интересно, почему ты не умер, ослушавшись приказа.       — Вы велели явиться мне. Про Андроника не сказали. Повелитель.       — Ты думаешь, что обвел меня вокруг пальца? Он пожал плечами.       — Я его люблю. А вам он не нужен. Он не такой.       — Ты глуп и наивен. Ты отпустил врага. Своего врага. Я сначала объясню, почему ты дурак, потом назначу наказание. Мне не нравилось выражение его лица. Безразличие и даже скука, отсутствие мимики. Не похоже на вчерашнего мальчишку. Я ему не нянька, Марфа справилась бы лучше.       — Ты дурак, потому что Андроник такой же, как мы. Возможно, из другого источника черпает силу. Но он убийца, Лука, и тебе до него далеко. Ты занимаешься самобичеванием и наказываешь себя. И поэтому ты тоже дурак. И ты думаешь, будто во имя вашей так называемой любви он не причинит тебе зла. Ты ошибаешься и врешь самому себе.       — Да плевать.       — Ну что ж. Сними пиджак и рубашку и подними руки. Я буду считать. Десять ударов. Лука повиновался, не спрашивая, с прежним безразличием. Никто не смеет смотреть на меня со скукой. Я отучу его от этого раз и навсегда. От любовных страданий и мук совести. Путы оплели его запястья — теперь он не упадет, повиснет в воздухе. Худая спина с выступающими позвонками. Плеть — обычная колдовская плеть, не огненная, опустилась на плечи юноши. Он зашипел и дернулся, когда вздулась красная полоса.       — Твоя жизнь принадлежит мне. По позвоночнику бить нельзя, удары должны приходиться по мышцам. Если сломанные ребра залечить легко, а стянуть кожу в состоянии и ребенок, то лечить сломанный позвоночник — долгое и нудное дело. Я не хотел сильно навредить ему. Я хотел воспитать его и помочь ему. Ритм. Симметрия. Безупречные линии. Узор боли. На четвертом ударе он начал извиваться, изгибать спину, запрокидывать голову и стонать. На седьмом — кричать.       — Восемь.       — Не надо… Безразличия в его голосе не осталось. Плеть — это не чары мучения, боль нарастает постепенно. Плеть — это не царапины на руках. Плеть беспощадна. Она карает и очень хорошо ставит мозги на место.       — Девять. Его ноги подогнулись, и Лука повис на руках. Но он был в сознании.       — Десять. В последний удар я вложил больше силы, чем во все предыдущие. Кожа лопнула, брызнула кровь, и Лука отключился. Я убрал плеть и путы. *** Не знаю, где я был, но голос Темного Короля возвращает меня в реальность. Кажется, я снова блуждал коридорами, и трупы тянули ко мне жадные руки.       — Ты очнулся. Открой глаза. Я открываю глаза — ресницы слиплись — и понимаю, что лежу на боку на ворсистом черном ковре. А передо мной на корточках, свесив руки между коленей, как его покойный отец, совсем как его покойный отец, сидит Король и смотрит, слегка склонив голову к плечу. Отвожу взгляд. Спина горит. Плечи я, кажется, вывихнул. Голова кружится, будто напился. Сложно не стонать.       — В следующий раз будет двадцать. Ты можешь встать? Я пытаюсь хотя бы сесть, хотя бы на четвереньки подняться, ну хотя бы на колени… слабак. Это всего лишь десять ударов плетью. А ты не выдержал. Молил о пощаде. Никчемный слабак. Я падаю на живот. Лицом вниз.       — Руки…       — А. Не вижу его, только ощущаю движение, поглаживание, прохладу — и боль в плечах стихает. Спину по-прежнему печет.       — Ты же любишь себя резать, — издевается Темный Король.       — Это другое. — Я говорю в ковер, и получается глухо.       — Конечно. Это баловство. И поза.       — Я не хочу об этом. Сейчас он меня ударит. Он хмыкает.       — Вставай. Кое-как получается на карачки. Любое движение отдается в спине. Там, наверное, мясо, кожи не осталось. Потом я поднимаюсь на ноги. От боли мир качается и размывается. Хватаюсь за воздух.       — Красиво получилось, — замечает Темный Король. Когда мне удается сфокусировать зрение, он стоит лицом к стеллажу и водит когтем по корешкам книг.       — Сядь в кресло. Я представляю прикосновение спинки к ранам и остаюсь стоять.       — Это приказ. — Он не оборачивается. Да, мой повелитель… странным образом наказание пробило капсулу матового стекла, окружавшую меня с утра. Возвращаются чувства. Я сижу очень прямо, чтобы случайно не потревожить спину, жду, что скажет Король, и гоню, гоню от себя воспоминания. Лицо Андроника, обмякшее, когда я подчинил его. Даже хуже трупов.       — Начнешь с этого. — Король останавливает выбор на неприметной серой книжке и левитирует ее мне. «Защитные и охранные чары».       — Мы учили.       — Если бы учили, ты бы умел это применять. Кто был твоим учителем?       — Олеся Александровна.       — Сильная магичка. Ты во многом обгоняешь возраст, но сознательно пользоваться силой не умеешь. Не держишь себя в руках. Слишком эмоционален. Магда будет с тобой заниматься. Я откидываюсь на спинку — и вскрикиваю. Слабак, слабак.       — И я буду с тобой заниматься. Сам. Я научу тебя самоконтролю, Лука.       — Ага. Спасибо. А что ему сказать-то еще. По идее, я должен его сейчас до усрачки бояться. Он меня только что отмудохал до полусмерти.       — А это. Ну. А где я буду жить?       — Естественно, здесь. Марфа покажет тебе комнату. У тебя остались еще вопросы?       — Наверное. Не знаю. Чувства отступают, остается горечь и комок в горле. Будто умер кто-то важный. Или я умер для кого-то. Но я не хочу сейчас идти к сестрам Короля, смотреть комнату, читать учебник, оставаться в одиночестве, я просто не выдержу. Мы встречаемся взглядами. Черные дыры. Антиматерия. Вакуум.       — Плохо, — замечает Король. — Очень плохо, мальчик. Ты своими руками себя ослабил. Оставь ты его при себе, как на самом деле хотел, — и был бы спокойнее. Узы. Вы связаны судьбой. Ты без него не сможешь.       — Смогу! Мне. Ну. Главное, чтобы он жил.       — Ты ничего не понял. Король резко отворачивается.       — Ступай. Оденься и иди отсюда. Найди Марфу. Я беру книгу, поднимаю с пола рубашку, сомневаюсь, что смогу ее надеть. Но снова бегать по особняку с голым торсом… Ткань — как наждак. Пальцы не слушаются, сложно застегнуть пуговицы. Подумав, решаю, что можно и без пиджака. Король сидит за столом и что-то уже читает.       — Это. До свидания. Поклон — пытка. А он и внимания не обращает. *** Я люблю детей и подростков, подростков больше, они безумны. Они бунтуют против рацио, реальности, им тесны законы нравственности, морали, иерархии, уклад жизни. Подросткам в мире тесно. Я люблю их не так, как любит сестра Марфа. Она квохчет над мальчиком, лечит его раны, а мне нравится его ершистость, непокорность, вызов. А раз его принял брат — значит, мальчик правильным вырос. Каждый любит по-своему. Симон — сухо и скупо. Брат мой Король любит самоотверженно, но скрывает. Я-то помню, как он оживил котенка, чтобы мы с сестрой не рыдали. Память. У меня нет памяти. Я не помню целые годы, Марфа говорит, что и не нужно помнить. Там что-то страшное, слепая темень забвения дышит в затылок. Иногда я тону в этой темени. И тогда на волю выходит Безумная Магда. Она никого не любит. Она никогда не плачет. Она хохочет над человеческим горем, она пьет чужие слезы, как шампанское пьют на завтрак. Но сейчас тьма и Безумная Магда спят, я сижу на кухне. Сюда не добрался дизайнер, точнее, мы с Марфой были против черного кафеля, черной мебели, черного потолка. Здесь солнечный свет, окно в сад, светлое дерево. Кофе на дне полглотка, и я, пока Марфа все хлопочет над нашим гостем, ставлю на плиту джезву: кому кофе? Парень просит — ему с молоком и сахаром. Мне черный, с корицей, кивает Марфа. Бабье царство, кусок уюта в бездушном здании. Кошка Бетси просачивается как-то, садится с Лукой рядом, я сосредотачиваюсь на пенке кофе. Пахнет корицей и кардамоном, голос Марфы журчит, как ручеек: тебе отдохнуть бы, мальчик, ты валишься с ног. Знаю я, как валятся с ног от боли. Не похоже, чтобы он был недоволен. И все же ставлю перед ним кружку, кладу шоколад. Тебе нужно немного глюкозы, не спорь, сопляк. Покажи учебник. Блин, это первый класс, заклинания для малышей, чтобы никто не подкрался. Ты что, этого не умеешь? Вау, ну ты и лох. И как до сих пор не подох? А, ладно, слушай тетку, Магда научит тебя всему. Марфа машет руками: да дай ты ему отдохнуть. Отдохнет на том свете, если не будет учиться. Готов? Нет? А мне плевать. Мне нравятся дети. Подростки нравятся больше, а этот мальчик нравится брату. И мне особенно, значит. 3 Этого здания нет на человеческих картах. Оно стоит наособицу, на Виноградаре, в лесу, ближе к окружной. Ему не нужен реальный забор — сеть охранных чар накрывает дом полукругом. Четырехэтажная одноподъездная свечка из красного кирпича. Арочные окна со старыми стеклопакетами: чаклуны живут по людским законам, и денег им не хватает. Полдень.       — Летучка заканчивается, мой король. — Арфема, тридцатилетний модник с бородкой клинышком, глянул на часы. — Сейчас они разойдутся по кабинетам, а потом поедут по заданиям.       — Благодарю.       — Я счастлив служить вам, повелитель. Чаклуны не могли увидеть нас из окон, окажись кто-то из боевых магов начальника полиции Хренова рядом — не услышал бы. Я предпочел бы организовать акцию устрашения ночью, но ночью добропорядочные чаклуны спят, пьют и трахаются. Вряд ли в этом они сильно отличаются от людей.       — Хренов там?       — Я его утром не видел. Но он всегда присутствует на летучках. Я знал уже, сколько в управлении чаклунской полиции людей, знал план здания, Арфема показал мне и коридоры, и кабинеты. Я изучил систему охранных заклятий и как пройти внутрь. Кашлянул Симон.       — Мой король, и все же я полагаю, вам лучше остаться здесь.       — Кифа, я — не тот, кого стоит жалеть. Там внутри полторы сотни боевых магов и Хренов. Ты думаешь, вы справитесь без меня? Нас было всего двадцать три, двадцать четыре, включая меня. Я взял лучших — проверенных старых бойцов и пылающую энтузиазмом молодежь, им предстояла первая боевая операция. Пора, пора. Я повернулся к отряду.       — Мы не будем прятаться. Мы войдем победителями, мы уничтожим их всех. Не тратьте время на допросы и разговоры. Не геройствуйте, это лишнее. Наша настоящая цель — Весин. Мы бьем по нему.       — Мой повелитель, — тонкий девичий голосок, — а если, если… если мы не победим?       — Мы победим. С вами я. Я мог бы выйти сюда один и испепелить их. Но вам нужно учиться. Вы в опасности, пока чаклуны живы. Здесь, — я указал на дом, — в этом здании нет ни одного, кто мог бы осознать свои ошибки. Кто мог бы понять наконец, что он — не человек. Здесь фанатики. Убийцы. Это гнездо ос, а мы — шершни. Подумайте о детях. Подумайте о том, какую заразу чаклуны распространяют среди магов. Как предают нашу природу. Вперед. Я не заботился о том, чтобы сигнализация не сработала, напротив, вой охранных чар был мне нужен. Пусть слышат. Пусть трепещут. Над нами неслись рваные серые облака, ветер свистел в сосновых иглах, под ногами похрустывала подмерзшая трава. Солнце вспыхнуло в окнах управления — и снова скрылось. Тоскливый крик сирен отразился от неба. Мне показалось, я увидел лица чаклунов в слепых стеклах. Уловил их дружное усилие: закрыться от гибели. Я шел впереди, отряд — за мной. Плох тот предводитель, который прячется за спинами своих воинов. Я знал, что у всех них вместо лиц сейчас — сгустки тумана, а одежда, как и моя, соткана из него. Я знал, что корона моя блестит серебром. Серьга сверкает. А с кончиков пальцев стекают белые молнии. Бойтесь, люди. Хренов — трус. Окажись я на его месте, я бы вышел врагу навстречу, но двери Управления замкнуты.       — Хренов! — Я произнес это тихо, но меня было слышно за кирпичными стенами. — Если ты выйдешь на поединок, я, возможно, пощажу твоих людей. Молчание. Я не сомневался. Но мне хотелось, чтобы перед смертью они разуверились в своем руководителе. В этом кругломордом, бородатом, напыщенном мурле. Магда не стала ждать приказа. Она оказалась рядом и, выставив ладони вперед, вышибла двери. Внутри оказалось царство казенщины и убожества. По сравнению с «дизайном» Управления дизайн от Симона — вершина вкуса. Турникет, конторка охранника — крашеная фанера, грязно-зеленые стены, хлорка, лампы дневного света, затертый пол. И никого. Они прятались. Возможно, телепортировались по домам. Первые чаклуны встретили нас на лестнице. Они окружили себя сферой непроницаемости и ударили сверху — сразу смертельными чарами, никого не щадя. Их обманула наша видимость и наглость. Рядовое «умри» не заметить, но они били усиленным — и потому от наших щитов отражались бледно-голубые, зеленоватые и оранжевые молнии, алмазный снег, обсидиановые ножи. Скучные и рядовые, как маги, которые пытались нам навредить. Защиту своих людей я ставил сам. Будь тут Весин — возможно, все сложилось бы иначе. Но его не было, зато у меня была моя огненная плеть. Мое фирменное оружие. Моя подпись. Она разорвала сферу чар и впилась в противников. Теперь я видел их: трое в синей форме милиции прошлого века. Один постарше, с залысинами и усами, молоденькая ведьма в юбке по колено и средних лет пропойца с красной бугристой кожей. Некого жалеть. Ведьма успела закричать. Магда визгливо захохотала — и рассекла ее поперек. Мы пошли дальше. Коридор второго этажа — и новая засада. Ничего сложного, но мои люди рвались в бой, и я уступил им это удовольствие. Про коридору прокатилось бездымное пламя — это выступил Симон. Когда оно схлынуло, на полу остались трупы. Копченое мясо лиц. Запах паленых волос. Тлеющие остатки одежды. Лестница. Никого.       — Они успели уйти, — заметила Марфа.       — Нет, они здесь. Выше. Дайте молодым попробовать себя в деле. Прикрывайте, не лезьте вперед. Коридор третьего этажа. Пусто.       — Конференц-зал прямо и направо, — подсказал Арфема. Собрать всех своих людей в одном месте — на это способен только дурак. А Хренов и был дураком. Мой отряд проверял кабинет за кабинетом, но ни сопротивления, ни западни мы не встретили, и даже ловушек не расставили на нашем пути. Я уверился в легкой победе и даже успел почувствовать разочарование, когда отряд врага снял с себя чары невидимости. Нет, не Хренов — против нас вышли рядовые сотрудники.       — Упыри! — крикнул кто-то. По крайней мере, он имел смелость кричать. Мои ребята не растерялись. Это напоминало драку «стенка на стенку» в ПТУ, а не магическое состязание. Я еле сдерживался, чтобы не вмешаться. С обеих сторон выкрикивали формулы, с обеих сторон хлестали плети, молнии, огонь и пресс падали на головы противника, жгли, давили, корежили, кто-то катался по полу, пытаясь сбить с одежды пламя, кто-то тщетно зажимал культю, из которой густо хлестало бордовым, я услышал, как запела знахарские заклятия Марфа, обернулся — она стояла на коленях возле молоденькой ведьмы, лицо которой проступило сквозь туманную маску, курносое, круглое и очевидно мертвое лицо. Небольшая потеря. Одна вместо примерно десятка. Но это была наша потеря.       — Сдавайтесь, — предложил я. — Или умрете все.       — Сдохни! Если бы меня можно было убить такой простой формулой — я давно был бы мертв. Заклятие отразилось, и произнесший его упал.       — Хватит. Заканчивайте с ними. Кифа. Магда. Выжечь осиное гнездо. Кабинетные крысы, а не оперативники. Способные только на то, чтобы убивать детей и подростков. Беременных женщин и стариков. Как Весин убил моих приемных родителей, Ермия и Фелицию. Исподтишка, в спину. Магда вскинула руки и резко опустила их. Пресс. Треск костей, сдавленные крики, кровавый фарш. Симон снова выпустил пламя — оно облизало двери конференц-зала, обуглило их и ворвалось внутрь помещения. Мы пошли следом по пеплу, оставшемуся от защитников Управления. В конференц-зале оказалось пусто.       — Как всегда. — В голосе Симона слышалось отвращение. — Они всегда жертвуют слабыми.       — Мы потеряли одну, мой Король. Я не смогла ее спасти.       — Всех не спасешь, Марфа. Уходим. Я не стал уничтожать здание. Пусть найдут их. То, что от них осталось. Пусть видят, что их ждет. *** Эта психичка меня достала. Можно подумать, я мелкий пацан, и меня нужно контролировать. Они меня все достали, вся семейка Короля. Его я вижу редко. В последний раз говорил с ним — две недели назад, когда он меня отхлестал. В резиденции толкутся какие-то мутные типы и типки, и, когда я с ними сталкиваюсь, чувствую себя экспонатом. Симон заебал своими правилами этикета: этой вилкой ешь, локти держи так. Одевайся так. Отвечай эдак. Марфа… эта просто как с ребенком. Ути-пуси, ты устал, ты голодненький. Мы стоим где-то на окраине Киева. Узкая улочка. С одной стороны — лес, с другой — частный сектор. Не скажи мне Магда, что мы в городе, я бы не догадался. Хотя слышно шум машин, но он — отдельно, а мы — отдельно. Падает мокрый снег, и под ногами чавкает.       — Все помнишь, мелкий?       — Да иди ты. Магда фыркает.       — Ну вперед, умник. Я тут подожду. Будут убивать — кричи.       — Не дождешься. Зеленый забор из профнастила. Я толкаю калитку — заперто. Магда делано хихикает. Я медленно выдыхаю и открываю калитку. Теперь — защита. Темные боги, сначала надо было защиту. Просто на всякий случай. Ставлю первый щит. Он дрожит и держится, если честно, на соплях. Ну, то есть его не видно. Я чувствую. За воротами меня встречают. Из темноты медленно и молча выходит ротвейлер. Приподнимает губу. Блин. Этого мы не учили. С собаками я не умею.       — Тихо, тихо… Хороший мальчик…       — Что ты там мнешься? — громко спрашивает за спиной Магда. Черт! Ну почему она мне мешает?! Быстро оглядываюсь — Магда стоит по ту сторону забора и следит за мной.       — Да не услышат они. Ты лох, мелкий. Ты не поставил сферу непроницаемости. Я поставила. О, собачка.       — Э-э-э-э… Пани Магда. Как бы мне. Это.       — Договориться с собачкой? Подумай, если есть чем. В голове проносятся кадры старого фильма. Колбаса, нашпигованная снотворным. Снотворным!       — Засни! Пес кидается на меня и отскакивает, наткнувшись на щит. Низко рычит.       — Дурак. Это не просто собака. Смотри внимательнее. Она такая же собака, как Бетси — кошка. Ничего я не вижу. Но, значит, это магическое животное, да еще и обученное. Ладно. Щит ее держит. Или его. Собака кидается снова — и, не пробив защиту, принимается лаять: вуф! вуф! С соседнего участка орут:       — Блядь, да заткните вы своего кобеля! Вуф. Как выстрелы из крупнокалиберного. В доме зажигается свет. Я жду реплики Магды, но она молчит. Собака больше не подходит. Я ставлю второй щит — кажется, уже лучше — и, пытаясь игнорировать лай, иду по присыпанной гравием дорожке к двери. Третий щит. Ладони потеют, я вытираю их о штаны. Дверь распахивается. Силуэт почти квадратного мужика с чем-то длинным в руках… БЛЯДЬ. Железный щелчок. Мужик поднимает ружье.       — Стой где стоишь. По закону я могу тебя прикончить. И мне ничего не будет.       — Я… это. Ну, — развожу руками, показывая, что без оружия. — Ну это. Устная импровизация — не мой конек, и я только надеюсь, что пули не пробивают магические щиты и что Магда меня вытащит.       — Я не вор!       — Конечно, — соглашается мужик, — ты убийца. Ну-ка не дергайся. Думаешь, у меня там просто дробь?       — Я не убийца!       — Три доказанных трупа. Портреты по всем отделениям полиции. И ты пришел ко мне вряд ли сдаться. Давай побеседуем.       — Да я вообще не знаю, кто ты! Я это. Ты меня путаешь. Мимо шел. Хотел позвонить. Он смеется. Лица его я не вижу. Ничего не вижу, кроме квадратной фигуры. Магда сказала, уничтожить всех, кто в доме, кроме детей. Но как? Сейчас тут будут боевые маги Хренова. Магда, вытаскивай уже меня. Я все понял. Я буду лучше заниматься.       — Хватит врать, Лука. Ответь-ка на парочку вопросов. Первый: тебя послал Темный Король? Или ты явился по доброй воле? Молчу. Не будет же он стрелять, в самом деле. Почти одновременно чувствую, как меня толкает в голень, и слышу выстрел. Боль такая, будто ноги нет. Я ору. Магда. Магда!       — Ага, так ты тут не один. Голос доносится как через вату. Я пытаюсь ощупать ногу, ничего не соображаю. Не ориентируюсь в пространстве. Щитов больше нет. Сейчас он меня прикончит. Потом прикончит Магда. Потом — Король. Не боли, приказываю я себе. Не боли — и все. Нога, не боли! Онемение. Я вообще не чувствую правую ниже колена. Но продолжаю корчиться и скулить.       — Давай-ка, рассказывай. Тебе же ноги дороги? Судить тебя и безногого могут, а в тюрьме вот без них плохо придется. Главный милашка инвалидного барака. Я украдкой смотрю на него, не прекращая представление. Время дорого. Я теряю кровь. Он не наклоняется, не целится в меня — он поворачивает корпус и ствол, высматривая Магду.       — Я… дяденька… не убивай… ну я это. Да. Меня послали. Я не сам! Я не виноват! Я не хотел!       — Подробнее. И где Магда, которую ты звал.       — Ушла, — стону я, — я должен один. Дяденька, не убивайте. Пожалуйста. Пожалуйста. Мне сложно сосредоточиться на формуле, пока я болтаю и изображаю раскаяние. Сложно вплести ее в хныканье сопляка. Почти невозможно. Я ползу к нему, точнее, имитирую движение. Ну пожалуйста. Пожалуйста. Умоляю. УМРИ. Это ему за мою ногу. Он падает. Я перекатываюсь на спину. Спасен. И сверху на меня что-то прыгает, черное, смердящее, капающее слюной, исходящее хрипом. Я пытаюсь оттолкнуть, выбраться, зубы, какие же у него зубищи, сейчас сожрет, блин, сожрет же. УМРИ ТВАРЬ СДОХНИ ТВАРЬ. Тело ротвейлера придавливает меня к земле. Он, наверное, весит как я. Выбраться, тем более с неработающей ногой, сложно, но кое-как удается. И встать удается. Голова кружится. Я ковыляю к дому. Со здоровьем разберусь потом. Перешагиваю через уничтоженного врага. Он голый и очень волосатый. Ружье у него интересное. Толстое такое, черное и короткое. Кажется, обрез. В доме тихо. Пахнет ванилью — так, словно в булку нырнул. Убить всех, кроме детей.       — Эй! — ору я. — Выходите! Ну! Давайте! Тишина. Засада. Наверняка засада. Щит. Второй. Третий. Плотнее. Вздохнули. Формула на губах, на пальцах. Погнали. Как учила Магда. Прямо — кухня-столовая. Из нее налево — крохотный коридорчик. Ванная — тесная. Пусто, везде пусто. Гудит котел. В доме очень тепло. Потолки высокие, а пространства мало. Стены зеленоватой штукатурки. Проходная первая комната. Газовый камин. Полосатый плед на диване. Письменный стол. Никого. Раздвижные двери. Вторая комната. В углу торшер. Двуспальная кровать. На краешке сидит женщина. Сложив руки на коленях. И смотрит на меня прозрачно-серыми глазами. Она не чаклунка.       — Что с ним? Ты его убил?       — Это. Да.       — Теперь ты убьешь меня? Обычная женщина. Лет не знаю сколько, как Андронику. Розовая ночнушка ни хера не закрывает. Сиськи большие. Женщина прикусывает нижнюю губу. Хмурится. Потом подается вперед, и я вижу выемку между сисек.       — Послушай, мальчик, отпусти меня. Я здесь даже не живу. Он меня зовет… звал, когда хотел потрахаться. Я классно трахаюсь. Хочешь?       — Чего?       — Трахаться хочешь? Наверняка же. Ты такой молоденький. Ты уже сделал, что должен был, ну зачем я тебе, я же не ведьма. Обычная шлюха.       — Я это. Нет. Спасибо. Кажется, урок Симона я припомнил не вовремя — она хохочет, показывая розовые десны. Она отвратительна. Я никогда не видел такой мерзкой женщины. Она поднимается и идет ко мне, виляя задом. Я пячусь. Слюна становится вязкой. Ликвидировать всех. Но она правда просто шлюха. Отвратительная. Люди… Темные боги, но что теперь, только за это?.. Она уже так близко, что я различаю запах мяты из ее рта. Она кладет ладони мне на плечи и прижимается мягкой грудью. Меня сейчас вывернет. Боль в ноге возвращается. Щиты тают. Я не знаю, как я это делаю. Но ее отбрасывает нафиг на кровать.       — Эй! — вопит шлюха. Заткнись. Замри. Я ковыляю прочь — вторая комната, коридорчик, кухня, коридор, мертвец, порог. Не оборачиваюсь. Совсем не оборачиваюсь. И когда дом вспыхивает — тоже. А потом, повинуясь смутному желанию, раскрываю ладонь и выпускаю высоко в небо оранжевый столб света.       — Идиот! — Магда, появившись ниоткуда, бьет меня по руке. — Кретин! Самодовольный! Мелкий! Ублюдок! Тебе что приказали?! Я что тебе сказала сделать?!       — Всех убить. Я убил. Магда. Я того. Я сажусь на землю. Негодующий голос Магды теперь гремит громом сверху:       — Жечь, жечь тебе приказывали? Подпись оставлять тебе приказывали?       — Какую на фиг подпись? Магда. Слушай. Забери меня. Я не смогу.       — Потому и не сможешь! Она пинает меня в ребра. Блин, за что?! Я даже ответить ей не в состоянии. Магда хватает меня за воротник, вздергивает вверх — мир мигает. Мы ушли. Следующее, что я вижу, — подол из серого тумана. У ступеней резиденции нас встречает Темный Король.       — Судя по виду Луки, не успешно?       — Мой Король. Он справился. Он выполнил задание. Просто немного перестарался.       — А что у него с ногой?       — Огнестрельное. Между прочим, я тут. Я даже могу стоять, как выясняется. Я даже могу поклониться и не наблевать.       — Мой повелитель, я это. Всех убил.       — Ну, поздравляю. Следуй за мной. Отчитаешься. Магда — спасибо. Он разворачивается к нам спиной.       — Брат, — тихо зовет Магда, и Король останавливается. — Он правда просто перестарался.       — Я разберусь. ***       — Перестарался. Сними рубашку и повернись ко мне спиной.       — Мой повелитель… Мальчишка покачивался, держался на ногах только благодаря магии, вытекающей из него с каждой каплей крови. Магда не залечила его. И я не собирался этого делать. Метод естественных последствий: сколько ни говори, не доходит, и лучше один раз почувствовать на собственной шкуре. На собственной шкуре, о да.       — Я. Мне. Это.       — Ты предлагаешь отменить наказание, потому что ты позволил себя ранить? Лука, вздохнув, начал раздеваться. Я не видел его… долго. Я не желал его видеть. Путы охватили запястья. От прошлой нашей встречи остался нежный шрам, идущий по диагонали от плеча через правую лопатку.       — Сколько там было магов?       — Один. И собака. И одна эта. Ну. Человек.       — Как он тебя достал?       — Оружие. Я не сумел. Мой повелитель. Пожалуйста.       — Пожалуйста — что, Лука? Магда две недели учила тебя ставить щиты. Ты облажался. Ты позволил себя ранить.       — Кто. Он. Был? Слова давались ему с трудом.       — Боевой маг, один из банды Хренова. Отморозок. Убийца.       — Он. Назвал. Убийцей. Меня.       — И он прав, Лука. Но в отличие от него ты не сдираешь с жертв кожу полосками, правда? Ты работаешь чисто. Будешь работать, когда научишься.       — А ты. Сдираешь. Я не понял, провоцировал он меня, чтобы быстрее потерять сознание, или заговаривался из-за раны. В общем-то, это не имело значения. Парень позволил себя покалечить.       — Дальше, Лука. Когда ты их ликвидировал — в чем ты «перестарался»?       — Сжег. Дом. И. Повелитель, я не хотел! То есть я не знаю. Столб света. Вверх. Ну. Магда сказала, подпись. Мой повелитель, меня сейчас стошнит.       — Уберешь. Это и есть подпись, автограф. Не знаю, чем ты думал, Лука, но ты дал сигнал боевым магам: тут работал я. Не было приказа сжигать дом. Нет нужды устраивать шоу, когда тебе велят устранить врага. Это просто работа. Его передернуло. Я подошел вплотную и дотронулся до спины. Липкая, холодная кожа. Я обещал ему двадцать ударов за следующую провинность — но он не выдержал бы и одного. Надавил когтем. Парень дышал часто и неглубоко. Развернул его к себе лицом. Капельки пота над верхней губой. Лука начал мелко дрожать, взгляд «поплыл». Я прижал пальцами сонную артерию. Пульс был слабым.       — Я тебя не прощаю. Наказание не отменяется. Стоило мне убрать путы — он покачнулся и сел на пол. Убрал боль и забыл про рану?       — Марфа! Сестра услышала меня — она услышала бы на любом расстоянии — и появилась моментально, я успел только остановить кровотечение.       — Ты звал, брат мой? Судя по халату и мокрым волосам, я выдернул сестру из ванной. Она рассмотрела, что происходит, и неодобрительно поджала губы. Встала на колени возле мальчишки, провела ладонью над голенью. Пощупала пульс. Взяла за щеки и заглянула в глаза.       — Я не сразу понял, насколько он запустил ситуацию, Марфа. Его нужно вылечить.       — Это очевидно. Послушай, брат мой, я никогда не шла против тебя, но такими методами ты его сломаешь, запугаешь, убьешь, так нельзя с ребенком! Посмотри, он едва жив! Почему ты не остановил кровотечение сразу?!       — Марфа, он — не сын тебе и не племянник. В тебе говорят инстинкты, но Лука — не ребенок, он один из нас. И ему нужно взрослеть. Нести ответственность за свои поступки. Она вскочила и поглубже запахнула халат.       — Если ты его так ненавидишь — убил бы сразу. Зачем мучить?       — Марфа, остановись, пожалуйста. Ты зашла слишком далеко.       — Что, изобьешь и меня, брат?       — Нет. Я никогда тебя не ударю, сестра. Я прошу тебя остановиться и не лезть в мою жизнь.       — Твоя жизнь, — она поморщилась, — от твоей жизни зависим мы все. А ты творишь хрень, как сказала бы Магда.       — Но Магда, заметь, не говорит.       — Продолжишь — еще скажет. Прости, мой Король. Я забылась. Мне забрать мальчика и привести в порядок? Я надеялся, что он останется здесь, Марфа быстро подлатает его и мы продолжим. Однако в словах Марфы была неприятная правда. Что-то царапало меня, заставляло напрягать пресс, зудело в горле. Я творю хрень? Я не прав?       — Не. Надо. Я.       — Молчи! — прикрикнула Марфа, моментально утратив ко мне интерес. — Сиди и молчи!       — Я. Могу. Решать. Пани. Марфа. Я. Не ребенок.       — Ты полутруп!       — Марфа, подлатай его немного, пожалуйста, и оставь нас. Я обещаю не убивать Луку, если тебя это успокоит. Со стеллажа слетели несколько книг, покачнулась и упала деревянная африканская статуэтка. Безупречная выдержка Марфы дала трещину. Я сделал вид, что не обратил на это внимания.       — Кровопотерю я не возмещу в этих условиях, — предупредила она и вернулась к Луке. Я поднял и убрал на место книги. Марфа что-то напевала: знахарки часто поют во время работы. Обычные формулы первой помощи слишком грубы, чтобы правильно срастить перелом и залатать разорванные ткани.       — Вот, на память. — Я обернулся. Марфа положила на ковер несколько дробинок. — Тебе повезло, что это была не пуля. Она совершенно домашним жестом убрала волосы с его лба.       — Пей больше воды. Если я понадоблюсь, мой повелитель, позови меня. Я не нашелся с ответом. Марфа вышла, оставив за собой запах мыла. Лука по-прежнему сидел на полу и выглядел не лучше, чем до оказания помощи. Бледная немочь.       — Я. Готов.       — Это буду решать я. А я обещал сестре не убивать тебя. Он как-то странно, болезненно сощурился. Зачем я его оставил здесь? Зачем он остался? «Ты творишь хрень». «Если ненавидишь — убил бы сразу».       — Тогда — что? Я перехватил его взгляд, его ожидание, жажду, голод. Темные боги. Марфа была права сотню раз, она всегда права, моя мудрая младшая сестра.       — Ничего, Лука. Я протянул ему руку, он поколебался, но принял помощь. Поднялся. Он хотел, чтобы я его наказал. Будто боли в сломанной ноге ему было мало.       — Спиной ко мне. — В горле першило. — И подними руки. *** Я — овощ. Унылый овощ, который бьет дрожь. Я не могу ее унять, я скукожился, спрятался, мне невыносимо. Невыносимо больно, невыносимо тошно, мне невыносимо жить. Голова раскалывается, мутит, я поломался весь и сразу, свет режет глаза, поэтому я зажмуриваюсь. Я же сам. Он хотел меня отпустить. Я сам отказался. И остался. Я лучше бы умер. Темные и светлые боги… Он после каждого удара спрашивал: хватит? А я говорил, что нет, пока мог говорить, потому что нет — вот почему. Мог бы доползти до окна — прыгнул бы. Со второго этажа в клумбу. Я даже этого не могу. И приказать себе умереть не могу.       — Распрямись. Лука, ты слышишь меня? Не сжимайся. Так ты нарушаешь кровоток. Ну-ка. Давай. Это приказ? Тогда я нарушу приказ и умру. Ура.       — Ты меня слышишь? Ты понимаешь, что я тебе говорю? Открой глаза. Посмотри на меня. Ну, зови Марфу. Мне все равно. Я глаза не открою. Зубы стучат, я пытаюсь их сжать. Он меня поднимает. В смысле левитирует. Когда пропадает всякая опора, тошнит сильнее. Темные боги. Как противно-то. Сколько у меня мышц в организме. И каждая трясется. Не овощ, желе. Опора появляется снова. Под боком какая-то поверхность. Я обхватываю себя руками. Умираю, наверное.       — Успокойся. Бывает. Ты не умираешь. Когда кто-то читает твои мысли — ощущение, что тебя ебут без спроса.       — Брысь! Брысь, я кому сказал! Рядом со мной, явно проигнорировав приказ, оказывается что-то большое и теплое. И мохнатое. Поверхность (я на кровати, что ли?) прогибается. Я осторожно приоткрываю глаз и вижу блестящий бок Бетси. Все, на что меня хватает, — вцепиться в нее. Кошка рассерженно мявкает, но не уходит. Я зарываюсь в мех лицом, Бетси пахнет пылью. А потом я не понимаю. Потому что у Бетси нет пальцев, которые бы разминали мои плечи. Шею. Я брежу. Будто рядом Андроник. А не маньяк-социопат и гигантская кошка. Пальцы зарываются в волосы. Оказывается, на голове тоже есть мышцы.       — Отпусти Бетси и перевернись на живот. Голос не Андроника. Хриплый, холодный голос Короля. Но я получил двадцать ударов! Я больше не могу! Он кладет руку мне на плечо и переворачивает носом вниз. Пальцы касаются спины, меня бьет током. Но боль отступает, оставляя после себя лютый холод, и меня колотит еще сильнее. Я пытаюсь свернуться в клубок, спрятаться, но пальцы не отпускают, распрямляют, разминают, и в какой-то момент трясучка отступает. Я понимаю, что лежу мордой вниз на кровати или диване, а Темный Король — ну не Бетси же! — делает мне массаж. Лицу становится горячо — в отличие от всего остального организма. Блин. Он убирает руки и накрывает меня пледом. Бетси принимается мурчать и сует морду под мой локоть.       — Брысь, девочка, — беззлобно говорит Король. — Дай ему отлежаться. Не буду я лежать у тебя тут. Я сейчас встану. Я не должен быть слабым. Я вовсе не слабый. Я…       — Тебе нужно попить и съесть сладкого. Тебе уже вовсе не так плохо. Как перестанешь себя жалеть — скажи.       — Я себя не жалею, — бурчу я куда-то в шею кошки.       — Тогда садись. Не прячься.       — Я не прячусь. Он смеется. Я, стараясь не упасть, сажусь и заворачивают в плед. Диван в кабинете Короля. Такое ощущение, что я всю жизнь валяюсь по чужим постелям и пытаюсь упасть в обморок. Противно. Я себе противен. Сижу и разглядываю ногти — под ними кровь. Представляю, что скажет Симон. И это тоже гадко.       — Реакция на сильный стресс, истощение и выброс эндорфинов. Слово знакомое?       — Нет, — огрызаюсь я. — Я тупой школьник. Я ничего не знаю.       — Живой. — В голосе Темного Короля слышится удовлетворение. — Ты думаешь, я не накажу тебя снова просто потому, что тебе было плохо? Что я буду носиться с тобой, как Марфа?       — А я вообще не думаю.       — Мальчик, не испытывай мое терпение. Держи вот. У меня перед носом появляется бокал. Он покоится в длинных бледных пальцах — а когтей нет. И кисти рук кажутся почти человеческими. Изящными такими. Как с картинок. Вино. Нет, я второй раз на это не попадусь. Трясу головой. Спасибо, нет, мой повелитель.       — Лука. — Голос становится мягким, как мурчание Бетси. — Я приказываю. И если ты не послушаешь — я прикажу иначе. Спину сводит от обещания. И еще у меня… Тут я выхватываю хрустальный бокал и выпиваю его залпом. Горло дерет. Я кашляю.       — Ты хотя бы пытался.       Я не понимаю, похвала это или нет.       — Конфет у меня нет. За ними пойдешь к Марфе.       — Ну, это. Я пошел? Да? Впервые за вечер я смотрю в его черные с искорками глаза.       — Никогда не провоцируй меня, Лука.       — Я не провоцирую, мой повелитель. Я спрашиваю разрешения.       — Врешь.       — Вру, — вздыхаю я. Это какая-то нелепость, я сам не понимаю, чего жду-то. Шоколадку, что ли? Похвалу? Чего мне надо, если меня уже залатали и отпустили, убирайся подобру-поздорову, пока псих не передумал. Странно смотреть ему в глаза — и смотреть его глазами. Он непроницаем. Я чувствую только смутную тоску. Король, наверное, видит меня насквозь. Окровавленного пацана со слипшимися волосами. Ну и урод я.       — Не урод, — говорит Король. Время замирает. Просто останавливается. Его просто нет. *** Время замерло — так зависает секундная стрелка, прежде чем перевалить за полночь. Метафора, недоступная поколению Луки. Я вижу, чего он хочет. Это несложно было понять и полчаса назад. Это стало очевидно, когда его начало знобить. Когда я был молодым и предпочитал любовников и любовниц из числа своих, я видел такую реакцию. Он в корке подсохшей крови, он пахнет потом и мускусом и смотрит без не то что страха — без уважения. Я умею многое, но не подгонять время. И не отматывать его назад. Я мог протянуть руку и коснуться его. И я почти сделал это, потянулся.       — Стоп. Он часто заморгал. Судьба. Узы судьбы. Сплетенные жизни. Я мог это использовать, нужно было лишь немного подтолкнуть мальчишку.       — Никто не может управлять мною. Даже судьба. Ступай, покажись Марфе.       — Мой повелитель, но…       — Иди. Ты перепутал меня со своим любовником. Я прощаю. Это было — как отковыривать с ранки засохшую корочку. Болезненно-приятно. *** Я себе места не мог найти. Нигде. Ни в комнате, ни в домашнем лазарете у пани Марфы, ни в саду.       — Ты чего мечешься? — Магда, читавшая за кухонным столом, заложила книгу пальцем. — А, малый? Крепко досталось? Вынашиваешь планы мести?       — Ничего я не вынашиваю. И не мечусь.       — Тогда присядь. Расскажи, что тебе на твою выходку ответил Король.       — А то ты не знаешь. Ее глаза сверкают белым. Спорить с Магдой — как играть с Бетси. Может и руку оттяпать.       — Догадываюсь. О’кей, мелкий, я хочу узнать, что ты понял. Какие выводы сделал. Как твоя мудрая наставница.       — Я сделал вывод, что я — говно. Магда смеется. Радостно так. Сука психованная.       — Все с тобой ясно, мелкий. Облажался и теперь страдаешь. Знаешь что? Все лажают. И я. И Марфа. И Симон — у, этот особенно. Я больше того скажу, — она подалась вперед, перегнувшись через стол, — мой брат в юности тоже лажал. Мы так учимся. Не ошибаются только трупы.       — Тогда я хочу быть трупом.       — Дурак ты. — Она морщится и часто моргает, прислушиваясь к чему-то. — Ты еще пацан. Пацаны не должны умирать. Ладно, иди отсюда, не мешайся. Будто я начал разговор. Я выметаюсь с кухни, снова выхожу в сад, в ночной темный сад, и мне хочется, запрокинув голову, орать. Орать здесь нельзя — не хватит меня на такую сферу непроницаемости, чтобы не услышали. А значит, забеспокоится Марфа, обстебет Магда, занудно выговорит Симон. А Король… Я бегу в лес. Мне не холодно в одной рубашке. Я уже научился не мерзнуть. Хлопают за спиной ворота — я свой, меня пропускают. Кидаются под ноги коряги и корни. Я спотыкаюсь, скольжу и наконец останавливаюсь, запрокидываю голову — разошлись тучи, звезды искорками в глазах Короля. Я кричу, кричу, кричу, выкрикивая всю боль, одиночество, страх, безнадежность, я ору среди холодных сосен так, что сейчас разбужу весь мир. Горло перехватывает. Дыхание заканчивается. И я понимаю, кого я хочу увидеть. Так сильно, что схожу с ума. Я хочу увидеть человека, для которого я — не неразумный ребенок, не нерадивый студент, не тренажер для лупцевания. Чаклуна, не темного мага. Нормального, а не психа. И прежде, чем успеваю обдумать, телепортируюсь. 4 В спальне холодно. Я лежу поверх покрывала в уличной одежде, в пальто и ботинках, и смотрю, как по потолку скользят отсветы фар. Я пытаюсь вспомнить. Как ни старался Весин, ничего не вытащил из моих нейронных связей: они переписаны, и воспоминания не просто стерты, заменены. Когда я силюсь понять, что было между прыжком из окна и хостелом, я вижу море. Накатывают на галечный пляж волны, шуршат — и так без конца.       — Этого не мог сделать Лука, — сказал Весин и устало потер глаза. — Там был Темный Король, но ты его не заметил. Мне жаль, Андроник, если стертые воспоминания можно вытащить, то замещенные — нельзя. Это я и сам знаю. «Забудь» — одна из тех формул, которые я воспроизведу, даже если впаду в деменцию. Невозможно поверить. Мальчик, мой мальчик не предал бы меня. Весин говорит, это меня спасло. На самом деле это меня убивает. И Луку. Иногда во сне, коротком и маятном, я дотягиваюсь до него, до краешка его одиночества и боли. Не знаю, что с ним делает Король. Но мальчик страдает. Я смотрю в море своей памяти в тщетной попытке хоть что-то разглядеть. В дверь звонят. Это могут быть иеговисты, соседи или курьер, перепутавший адрес. Сейчас они уйдут. Но звонок повторяется, и я только сейчас соображаю, что не сработали охранные чары. Дыбом встают волосы на руках. Я подвешиваю смертельный удар на кончики пальцев и сажусь в кровати. Звонок смолкает, и поворачивается замок. Значит, за мной пришли. Ну что ж, легко я не сдамся.       — Андроник? Ты дома? Я успеваю перенаправить чары в книжный шкаф. Звенит стекло.       — Андроник?..       — Все в порядке, малыш. Я дома. Он заходит, не включая свет. Напряженный и повзрослевший.       — Прости меня. Я поступил, ну, отвратительно. Выбора не было. Лучше, если ты не будешь знать, где я.       — Лучше для Темного Короля?       — Для тебя. — Он пожимает плечами. — Мне того? Уйти?       — Темные боги, конечно, нет! Обнимаю его крепко, вжимаю в себя. Лука замирает. Бормочет мне в грудь:       — Я убивал по его приказу. Я один из темных. Как-то вот так. Не нужно было приходить. Но я просто не мог.       — И я не мог. И прости, что не вытащил тебя. Он вздыхает. Повзрослел. Не физически, просто стал жестче, камешек под волнами. Я обязан сообщить Весину и задержать преступника. Если это, конечно, окажется мне по силам.       — Те два темных мага, Красильников и его проститутка?       — Ты знаешь?       — Да все уже знают. Неловко отстраняюсь. Темно и холодно. Он ждет, глядя мне в лицо.       — Голодный?       Трясет головой и криво усмехается.       — Может, чаю? Вина? И снова та же усмешка. Он качает головой и прикрывает глаза.       — Знаешь. Это. Наверное, я все-таки пойду. Спасибо за гостеприимство.       — Подожди. Мы целуемся. Я думаю о том, что обязан обездвижить его и вызвать Весина... сейчас Лука не ожидает нападения. Если прикусить мочку уха — он заводится. Расстегнуть на нем пальто. Скинуть свое. Увлечь к кровати. Задрать рубашку, проложить губами дорожку по животу вниз. Взяться за брючный ремень. Прерывисто дышит, постанывает. Я расстегиваю его ширинку, стягиваю брюки, приспускаю трусы, освобождая член. Обвожу головку языком. Обхватываю губами. Проталкиваю глубже — упирается в нёбо. На глазах выступают слезы, из носа течет, в горле — кислый привкус рвоты. Отдышаться. Изменить угол. Проглотить до упора. Медленно — назад. Лука вцепляется мне в волосы. У меня не стоит. Я действую расчетливо и механически. Еще несколько движений. Смочить палец слюной. Подсунуть руку ему под задницу. Погладить анус, надавить, проникнуть в узкое тепло. Я должен сейчас безумно его хотеть. Такого отзывчивого. Юного. Взрослого… я и хочу его — душой, мозгом, но не телом. Нельзя, чтобы он заметил. Я продолжаю сосать, одновременно трахая его пальцами. Он не продержится долго. Он не сдерживается. Кончает мне в рот, прерывисто вскрикнув, как от боли. Я вытираю пальцы о покрывало. Ложусь рядом с Лукой и смотрю на его профиль. Расслабленное, счастливое лицо. Лука поворачивается ко мне и улыбается как раньше, открыто.       — Я скучал. Я люблю тебя.       — Я тоже. Мне нужно или придумать причину, по которой я не полезу на него, или усилием мысли разбудить спящего. Скорее, поднять мертвого. Лука тянется ко мне, я останавливаю руку.       — Боюсь, продолжить получится, только если мы поменяемся ролями. Он каменеет.       — Ага. Ясно. Спасибо. Надо было уйти сразу. Я не хочу, чтобы со мной из жалости. — Он натягивает трусы и, подняв бедра, брюки. — Что, стал недостоин тебя? А что я могу ему сказать? Это не так. Это тысячу раз не так, но он не поверит.       — Или… Лука вскакивает на колени напротив меня.       — Или ты просто тянешь время, чтобы сдать меня вашим?! Рука выстреливает вперед, и Лука хватает меня за горло. Я пытаюсь разжать его пальцы, но силы уходят. Вот как это бывает, когда тебя держит темный маг. Я не могу воспроизвести ни одной формулы. Его светящиеся глаза заслоняют весь мир. И я снова дышу. Он отпустил меня, забился в угол кровати, обнял колени и уткнулся в них лбом.       — Лука, — хриплю я. — Я никого не звал, иначе бы они уже были здесь.       — Я знаю. Я не… черт, черт, черт, Андроник. Я же мог тебя убить.       — Мог. Я массирую горло. Досталось ему изнутри и снаружи. Я не представляю, как поступить, что говорить, как успокоить Луку, пока он не разнес дом. Воют охранные чары. *** Лука реагирует мгновенно. Он скатывается с кровати, вскакивает на ноги и вызывает огненную плеть. Против воли я отступаю от него. Слишком он в этот момент похож на своего повелителя. Оскал. Бледное лицо. Отсвет огня.       — Может, это твои новые друзья, Лука?       — Я думаю, это твои старые друзья, Андроник, — шипит он в ответ.       — Я их не звал. Клянусь. Я снова подвешиваю на кончики пальцев формулу смерти. И ставлю два щита. Кто бы ни был там, на лестничной клетке, он пришел без спроса и вряд ли с миром. Киваю Луке в сторону коридора. Прикладываю палец к губам. И выхожу первый. Дверь еще закрыта, я дополнительно укрепляю ее. Погасил бы он плеть.       — Кто там? — вежливо интересуюсь я.       — Почтальон Печкин насчет твоего мальчика, милый друг. Лука, сдавайся. Я знаю, что ты там. Не сдашься — умрешь. Сдашься — мы возьмем тебя под защиту и будем справедливо судить. Я знаю, тебя вынудили совершить убийства…       — Хрен. Вам. Сергей Николаевич. Интересно, сколько там боевых магов? Мы переглядываемся с Лукой. Лицо у него скомкано болезненной гримасой. «Я тебя не брошу», — шепчу одними губами. «Уходи, — так же шепчет он. — Я справлюсь». Самоуверенный юнец, он не видел Весина в бою. Он не знает, что даже Темному Королю сложно тягаться с ним. Качаю головой. Это мой выбор. Если нужно будет выйти с ним против целого мира — я выйду.       — Андроник, дорогой. Я даю вам три минуты, чтобы ты уговорил нашего мальчика сдаться. И, да, телепортироваться отсюда вы не сможете, даже прыгнув из окна, — просто имейте в виду. Я формирую сферу непроницаемости.       — Лука…       — Если я сдамся, я сдохну. Я связан клятвой. Лучше умереть в бою.       — Это очевидно, я не о том. Есть… разные клятвы. Например, клятва верности. Формула брака.       — Чего?!       — Есть формула брака. Наши судьбы переплетены, мы связаны, но я хочу, чтобы ты знал: я на самом деле с тобой и всегда буду на твоей стороне, малыш.       — Это, — он трясет головой, — бред какой-то. Ты вот… знаешь, это не вовремя. Я тебя люблю и все такое. Но сейчас меня укокошат. И тебя за компанию. И как-то я не верю, что мы того, попадем на небо к светлым богам.       — И все же. Если он согласится, если он потом выживет, если мы оба выживем — я смогу не свидетельствовать против него.       — Нет. Извини. Я правда. Но нет. Ну, это красивый жест. Но я так не хочу. Ну.       — Понятно. Прости. Я все равно не оставлю тебя. Он пожимает плечами. Плеть становится ярче.       — Тогда ударим первыми. Пока они думают, ну, что ты меня уламываешь. Снимаю сферу. Говорю вслух:       — Пожалуйста, малыш, не нужно устраивать бойню. Это твой единственный шанс, понимаешь? Лука глазами указывает на дверь и поднимает сжатый кулак. По одному разгибает пальцы. Четыре.       — Да нет у меня шанса! Я не хочу никого убивать! — Это звучит искренне. — Там мои друзья, я не хочу их убивать! Три.       — Тогда сдавайся. Два. Один. Он вышибает дверь наружу. Железный лист с грохотом выпадает на площадку. Там действительно мои старые друзья. Весин и Олеся. Мои старые боевые товарищи. Аркадий — с виду добродушный парень в толстых очках. Оля — болезненно худая вечная девочка с брекетами. Лысоватый и полный Валера. Боевые маги.       — Я не хочу вас убивать, — жалобно произносит Лука. Это никак не вяжется с извивающейся пламенной плетью. Олеся беззвучно плачет, слезы катятся по щекам, оставляя дорожки туши.       — И вообще. Отпустите Андроника. Он не знал, что я приду.       — Что делать — здесь решаю я. Весин оглаживает усы и делано улыбается. Я не успеваю уловить момент, когда он выпускает чары, и не узнаю их. Лука оказывается между мною и ректором, меня отбрасывает обратно в коридор, а в Сергея летит сгусток огня. И все приходит в движение. Они колдуют одновременно, я пытаюсь держать щиты, ставлю новые, отплевываюсь оглушающими. Лука бьет на поражение. Я слабею. Слишком быстро даже для такой интенсивной магии. У меня подрагивают колени. Он тянет из меня силы. Он вплетает меня в себя. Боевые маги выстраиваются полукругом, Весин — напротив Луки.       — Я не хочу никого убивать. Я вызываю вас на поединок, пан ректор.       — Я отказываюсь. Весин взмывает под потолок. Нет, это не прыжок из «Матрицы» и не туманные крылья Короля. Весин напоминает огромного Карлсона — и археоптерикса. Потрепанные маховые перья растут из его рук, поднимается ветер, в глаза летит пыль. Он давит сверху прессом, но Лука отскакивает и лупит вверх красной молнией. А потом мне становится не до того, потому что Аркадий, Валера и Оля выступают против меня. Мы обмениваемся парализующими. Шахматы реального боя. Прощупать противника. Понять его намерения. Мы знаем силы друг друга: один на один никто не одолел бы меня. Но их трое, и я слаб.       — Умри! — вопит Лука. Даже не глядя, я знаю, что он жив и цел. Я чувствую его. Лестничная площадка пошатывается. Я прислоняюсь к стене.       — Сдайся, Андроник. Это не твой бой, — говорит Оля. — Ты же наш. Я и правда — их. Я не умею выкачивать силы без согласия донора. Весин и Лука сражаются молча — Весин взлетает по лестнице выше, Лука бежит за ним. Темный подъезд освещают разноцветные вспышки. Аркадий выпускает калечащее в ноги, я успеваю закрыть их.       — Я не хочу никого убивать! Глас свыше. В наш с Лукой союз вплетается кто-то третий. Входит легко, как палец в задницу… Олино заклятье толкает меня в грудь. Олеся прижимает руки к щекам. Если вмешается она — мне конец. Но она разворачивается в сторону Луки. Неприкрытая спина. Щит, он не поставил щит, у него с оборонными чарами беда. Олеся щелкает пальцами. Фосфоресцирующие светлячки стайкой устремляются к Луке. Я рвусь навстречу — и напарываюсь на оглушающее. Тело становится деревянным. Все, что я вижу теперь, — перила и грязный пол.       — Берите живым! — гремит Весин, кажется, со всех сторон. От пола воняет грязной тряпкой. Живьем — это хорошо. Третий в нашем с Лукой союзе крепнет и обретает очертания. Темный Король. Он… Я слышал про эти чары, но ни разу не испытывал на себе. Чары Сюзерена. Не только мои силы сейчас тянет Лука. Его накачивают под завязку чужой магией. В него льется поток чужой энергии, и я пугаюсь за психику парня.       — Ебать! — отчетливо произносит Аркадий. Я не вижу, что — ебать. Валера вздергивает меня на ноги, левой обхватывает под грудь и прижимает к себе, правую ладонь кладет на затылок. Кожу колет.       — Парень, я его сейчас укокошу! Понял? Я его здесь положу. Сдавайся!       — Отпусти! Отпусти! А теперь в поле моего зрения появляется Лука. Нет, не Лука. Он слишком изменился. Это не тот мальчик, которого я люблю. Это не может быть он. Клыкастый оскал. Впалые щеки с нездоровым румянцем. Сверкающие глаза. Туманное марево и огненная плеть. Воздух сгорает под ее ударом, жар задевает меня — и изливается в Валеру. Он не успевает закрыться. С меня спадает парализующее, но я все равно бесполезен, я пуст. В ступоре смотрю, как Валера изгибается дугой, отталкиваясь от пола лопатками, кричит — изо рта идет дым. Потом пламя прорывает его изнутри, проламывает грудину, как подземный пожар — корку над горящим торфяником. Олеся трясет пальцами, и новая стая светлячков взмывает в воздух — по направлению ко мне. Я не успею. Я не успеваю. Они жалят в щеки, в кисти рук, в нос и веки. Проедают кожу. Их слишком много. Голова кружится. Лука медленно разводит руки и поднимает их ладонями вверх. Воздух мерцает вокруг него. Мир сужается. И темнеет. Остается Лука. Весин позади него. Весин бьет и исчезает за секунду до того, как Лука взрывается — и все тонет в белой вспышке. *** Кифа сидел на асфальте и пытался унять носовое кровотечение — платок пропитался красным. Марфа была слишком занята: делала Инессе непрямой массаж сердца, бормотала формулы. Бесполезно. Я знал, что Инесса не выдержала. Я выкачал всю ее силу. Магда блевала, встав на четвереньки. Еще четверо лежали в обмороке. Восемь магов, считая меня и не учитывая Марфу — никто в бою не будет тянуть силу из знахарки. Дом стоял абсолютно темный — электросеть накрылась. А вот фонари горели, и пятачок двора казался уютно-оранжевым. От взрыва все еще звенело в ушах, глаза чесались от бетонной пыли — она оседала медленно, но уже видно было, что первые этажи уцелели, а вот выше… Лука выжил. Я слышал его внутри себя. И надеялся, что это не иллюзия. Я знал, что взрыв — его рук дело. И ждал. Он вышел из пыли и мрака, ступая твердо, хотя нес чье-то тело. Нес легко, будто мужчина был невесомый. Расходовал остатки нашей магии.       — Ты их убил? — спросил я. Марфа запела-замычала ритмичнее. Я не нашел в себе ресурса прервать попытку реанимации. Лука опустился на колени и положил Андроника у моих ног. Лица у него не было — окровавленная корка, язвы, ожоги. Мальчишка посмотрел на меня снизу вверх.       — Нет. Не всех. Весин ушел. До взрыва. Остальные — не знаю. Я не знаю, что я сделал. И как.       — Ты должен был убить их всех.       — Я не смог, мой повелитель. Марфа замолчала. Подошла к нам. Встала по правую мою руку. Магда все еще давилась, выворачивая пустой желудок. Кислый запах рвоты, горький аромат пожара — дом загорелся. Крики испуганных людей. Вой сирен. Я опустил сферу непроницаемости вокруг нас.       — Инесса мертва. — Марфа вытерла ладони о пальто.       — Займись сестрой и мужем.       — Подожди. Пожалуйста. Пани Марфа. Мой повелитель. Спасите его, а?       — Его? — Марфа смеется. — Если он еще не сдох, пусть сдохнет.       — Мой король. Пожалуйста. Я прошу тебя. Я… я всё сделаю. Я убью Весина. Спаси его, ты же, ну, можешь?       — Я не некромант. Разговорить мертвеца — да. Поднять его я не смогу.       — Он дышит! Пожалуйста! Лука подполз на коленях и обнял мои ноги. Судьба. Узы.       — Марфа. Помоги мне. — Сестра молчала так выразительно, что я добавил: — Если он умрет, вероятно, умрет и Лука. Андроник и правда дышал, хотя и слабо. ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Диалог 1       — Вы звали меня, мой повелитель. Он три недели меня игнорировал. Даже на похоронах Инессы. Меня вроде никто не винит, Магда даже сказала: ты хорошо держался, другой бы спятил. А Марфа сказала: ты не виноват в узах. А Симон сказал: ну, мы пытались. Я хожу, где хочу, но не рискую сунуться за ворота. Я не рискую даже выйти из дома. Андроник в запертой на сто пятьсот слоев чар комнате. И он без сознания. То есть, пани Марфа говорит, в коме второй степени. Три недели. С трубкой в горле и катетером под ключицей. Оказывается, чар не всегда достаточно. Или знахарю надо сидеть рядом с больным круглосуточно, не есть и не спать. А еще у него повязка на все лицо. Как у мумии. Я могу только держать его за левую руку. И Марфа сказала разговаривать с ним. Я пытаюсь. Вот, говорю, ты как глаза откроешь, фига меня узнаешь. Я теперь седой почти. Ну, остатки волос. Пришлось обрезать, обгорели. Так что я снова под солдата, а где новые отросли — там белые. Буду блондин. Ты любишь блондинов? И вот через три недели Король меня позвал.       — Да. Твой, — Король покрутил пальцами в воздухе, — любовник еще в коме?       — Вы же знаете.       — Отвечай на мои вопросы, Лука.       — Ну. Да. Второй степени.       — Хорошо. Я обалдело пялюсь на него.       — Он жив и не мешает, — поясняет Король. Он… растерян? смущен? по лицу ничего не поймешь, оно умеет только внушать ужас или благолепие. Я стою навытяжку, готовый переломиться в поклоне. Король спас Андроника. Как бы он ни относился к Андронику — спас. Король молчит. Бетси вылезает из-под стола и подходит ко мне чесаться и гладиться. Я аккуратно отодвигаю ее ногой. С этим кабинетом у меня странные ассоциации. И странные чувства. Я не могу толком разобраться. Он меня здесь до полусмерти избил. А потом сам же вытащил.       — Хорошо. — Король кивает своим мыслям. — Лука. Ты намерен быть верным ему?       — Верен я вам. — Поклон. Симон меня выдрессировал. — Ему я намерен хранить верность.       — Ты помнишь, как обещал сделать всё?       — Я клялся выполнять ваши приказы, мой повелитель. Король усмехается одним уголком длинного рта. Я, как зеркало, отражаю его улыбку.       — Я не хочу приказывать. У меня вспотели подмышки. И ладони. Я надеюсь, это не сильно заметно. Обиженная пренебрежением огромная кошка трогает меня лапой. Король смотрит на нее.       — Ты думаешь, что я тебя использовал как приманку для Весина.       — Нет!       — Не ври, — устало вздыхает Король, — я же чувствую, когда ты врешь. И когда ты боишься. Ты читаешь меня?       — Чего? Я сам себе кажусь идиотом.       — Мои эмоции? А они у него есть, кроме ярости и жажды смерти?       — Не-а. Я же того. Слабее. Мой повелитель. Я переступаю с ноги на ногу. Мельком гляжу в его глаза и теряю нить разговора. Как приоткрытая форточка в темноту. Оттуда тянет холодом, запахом снега и… я облизываю пересохшие губы.       — Судьба. — Как матом ругнулся. — Я не использовал тебя. Я понимал, куда ты пойдешь, и использовал ситуацию.       — А почему, ну, вы мне не сказали про засаду?       — Потому что это было не в моих интересах, Лука. Тебя ищут. Весин. Люди Хренова. Они напуганы. Ты ликвидировал трех боевых магов и ранил четвертую.       — Олеся… ее убил, да?       — Ее — нет. Нам предстоит еще не одна схватка. Мы тут про тактику и стратегию будем говорить? Ну да, народ в резиденцию валит толпами. Но война — не новость. И снова мы играем в гляделки, ладони влажные, и на меня накатывает тоска, такая, что в коленях щекотно. Мне хочется раскланяться и уйти. Сесть возле Андроника и держать его за руку.       — И себе не ври. Он поднимается из глубокого кресла, и Бетси сбегает под стол. Я знаю, что он скажет дальше. Сними рубашку и повернись ко мне спиной. Я даже руку поднимаю к верхней пуговице.       — Мне нужен соратник. Король так близко, что я чувствую его запах. Холод и снег. Озон. Ничего человеческого. Сам я, наверное, воняю нервным потом.       — Преданный не потому, что поклялся. А по зову сердца. Почти равный по силе. И где я такого ему возьму?! Блин. Уши горят и, наверное, светятся. Маска смерти, маска посланника темных богов, приближается к моему лицу. Король проводит когтями по щеке, сердце колотится в горле.       — Идем. Он внезапно оказывается у двери и распахивает ее. Меня передергивает, пробирает ледяным ужасом. Я помню эту спальню. И что там было с тем парнем. И… боги, он меня убьет. Я этого не выдержу. Я не хочу!       — Рано падать в обморок, Лука. Я не приказываю. Не хочу, чтобы ты пошел со мной из-за клятвы верности. Выбор за тобой.       — Я. — Голос пищит. — Я не знаю. Не могу же я извиниться и уйти. Не будет же он меня убивать. Король ждет. Я зажмуриваюсь, чтобы он не подглядел мысли. Я хочу к Андронику. Я его люблю, в конце концов! Не открывая глаз, я шагаю вперед. *** Черные шелковые простыни Черные свечи Белая сорочка на черном полу Встань на колени Теперь я буду приказывать А ты — повиноваться Ты принадлежишь мне Ты понял Я понял повелитель Шуршит плотная ткань На ковер падает серая мантия Рот наполняется кислой вязкой слюной Закрыть глаза Открой глаза Смотри на меня Не смей отворачиваться У него человеческое тело Худое и вытянутое как на рисунках Слишком гибкое но человеческое тело Мне очень страшно от этого мне еще страшнее пока он был в одежде он был призраком и воплощением боли а во снах я видел только его руки смотри на руки на узкие стопы не смотри на Возьми в рот Не умею не умею я не могу Лучше делай как я велю для тебя лучше Тебе понравится У меня сбивается дыхание Ну же Да хорошо я да сделаю только блин блин Не кусайся Закашлялся слезы текут тошнит Оплеуха Ковер под спиной А сейчас тебе будет больно Андроник смотрит это Андроник смотрит не смотри *** «Записки» в телефоне Ну и всё было не так страшно в итоге. Он приказывал, я делал. И еще велел глядеть на него. Я быстро привык к его внешности… Да не ври себе. Нельзя к ней привыкнуть. Он же не человек. Ему нравится, что мне страшно. И когда больно, нравится, хотя ни разу он не мучил меня прям мучил. Можно терпеть, а лучше не терпеть, а кричать. И самое, самое стыдное, это все виски, я стащил у Симона бутылку и пью из горла, а так бы и не написал. Самое стыдное, от чего хочется из кожи выпрыгнуть, — мое удовольствие. Когда спина и бедра расцарапаны его когтями и прикосновение шелка — как солью посыпать раны. Когда он сжимает мои яички так, что кажется — оторвет. Когда он приказывает лечь лицом вниз и спускает шкуру огненной плетью. Когда затекают связанные ноги и руки. Когда он подвешивает меня вниз головой, чтобы я так сосал. Я пишу, и у меня встает. Боль становится наслаждением, наслаждение — болью, и кроме стыда есть (заколдованный круг: потом еще стыднее!) облегчение. Как грехи отпустили. Он наказал, и вроде как совесть не так грызет. Я захожу к Андронику и ложусь рядом с ним. Я пахну Королем, даже вылив на себя литр духов. Лежу и смотрю в потолок. У меня был учитель, который научил меня любить. У меня был обожаемый наставник, который научил меня ненависти. И есть непревзойденный Темный Король, который научил меня черпать силы в боли и слабости. Лежу, ну или вот сижу, и думаю: как я из всего этого выпутаюсь? Андроник простит? Король переключится на другого? А я чего хочу? А? *** Море. Перекатывается, шуршит галькой. Камней так много, они набились в горло, царапают, не дают дышать.       — Пани Марфа! МАРФА! Темные боги, Марфа, иди сюда! Это Лука. Сейчас открою глаза — и увижу его. Не открываются. У меня что, нет глаз? Смертоносные светлячки Олеси. Вспышка. Взрыв. Мои глаза сгорели? Легкие шаги и цветочные духи.       — Лука, что?..       — Очнулся! Пищит какой-то прибор.       — Я бы так не сказала. Кома первой степени. Он еще спит.       — Пани Марфа. Он ведь проснется?       — Я не знаю, Лука. Никто не скажет тебе. И никто не знает, как будет лучше для него. Шумит море. *** Темные боги, у него не получались простейшие чары. Я знал, на что он в принципе способен, и только потому не выгнал неделю назад. В окно приемной я наблюдал, как Симон гонял Луку по саду. Лил февральский дождь, небо висело низко, как крышка гроба, Лука пытался замаскироваться — тщетно. Ни скрыть лицо. Ни сделать себя незаметным. Ни хотя бы поменять фасон одежды он не мог, как ни пытался. Я открыл окно.       — …не единственное достоинство воина! Драка — не единственный способ решения проблем! Упади. Лука кулем рухнул в лужу.       — Так нечестно!       — На войне не бывает «честно»! Все средства хороши! Любой твой друг может оказаться врагом — даже связанный с тобой клятвой верности. Доверяй только нам: Королю, сестрам и мне. Мы могли убить тебя уже сто раз. И только из сострадания к тебе, убогому, этого не сделали. Видят темные боги, когда все стояли в очереди за мозгами, ты получал талант. Еще раз. Парень поднялся, провел руками по одежде, очищая ее, и внезапно ударил: в Симона полетели ледяные ножи. Кифа даже в туалет ходит со щитами вплоть до четвертой степени, и только это его спасло — осторожность и осмотрительность. Ножи рассыпались с нежным звоном, а Симон подскочил к Луке и отвесил ему пощечину. Парень снова оказался в луже.       — Идиот! Позорище!       — Ум… Оборвалась формула смерти — Лука резко встряхнул рукой, сбрасывая проклятье. Поднес ладонь к лицу.       — Простите, пан Симон.       — В дом. Немедленно. В дом. Не умеешь сдерживаться. Нападаешь на своих. Ты неделю подумаешь над своим поведением в клетке, мальчишка. Аскеза хорошо учит самоконтролю.       — Я с ним разберусь, Кифа. Лука, зайди ко мне.       — Да, мой повелитель, — ответили они хором. *** Я зашел в покои Короля, поклонился и так больно не бывает просто не бывает кипит кровь каждый капилляр разрывается брызгает ядом внутрь бьет током жжет жжет жжет и холод теперь в венах жидкий лед они замерзают тело стекленеет я разобьюсь я не бьюсь я оттаиваю и снова ток почему зачем кажется мне откручивает яйца они мне не нужны голова тоже если ее отпилить будет лучше пилит кости все кости пальцы челюсти крошатся зубы язык я откусил язык я почему я в сознании я дай умереть умри лука умри сердце пусть встанет пусть хватит прошу умоляю я умри умри пожалуйста лука умри ты можешь ну ты можешь нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет нет не почему за что красная вспышка белая вспышка черная вспышка коридоры коридоры извиваются мертвые тянут руки летят светлячки андроник с месивом вместо лица крылья весина поток воздуха сбивает на пол а там костер костер кожа на мне нет кожи я плаваю в кислоте без кожи меня растворяет раство рас р       — Встань. Я не смогу. У меня кисель вместо тела. Я даже не знаю, как я еще думаю и дышу, оказывается, дышу.       — Поднимись. Поднимаюсь. Даже стою на дрожащих ногах. Смотрю на руки. Целы. И рубашка цела. И весь я, кажется, цел.       — Еще раз ты нападешь на кого-либо из своих, Лука, и будет дольше и сильнее. А вот говорить у меня не выходит, хотя язык и зубы на месте. Король, склонив голову и прищурившись, смотрит. Я киваю. В голове перекатывается чугунный шарик. Что это было? Кабинет расплывается. Трусы мокрые. Темные боги. У меня нет сил очистить одежду. Кисель не владеет чарами. Ненавижу кисель и холодец. Полезно для костей.       — Ступай в ванну. Дверь из спальни. После поговорим. Я плетусь через бесконечные комнаты. Бетси спит на кровати, вытянувшись, и, увидев меня, взмуркивает. Прости, подруга. Не сейчас. Мне предстоит открыть дверь. Дергаю ручку. Не открывается.       — От себя, — подсказывает Король. Толкаю. Тут тоже все черное. Могила маленького бассейна. Вода кажется торфяной, непрозрачной и чуть колышется. Борюсь с джинсами. Со свитером. Сползаю в бассейн. Сажусь. Упругие горячие струи. Боль отступает, становится воспоминанием. Пахнет хвоей. Я все еще холодец, но холодец, который начинает соображать.       — Я первый раз наблюдал оргазм под этими чарами. Король стоит на краю бассейна. Мне хочется нырнуть с головой, открыть рот и дышать водой, пока не захлебнусь.       — Все просто отключаются. Ты понял, почему я тебя наказал? Когда один полностью одет, а второй — голый и в ванной, диалог не очень на равных. Но какое может быть «равный» между мною и Королем?       — Потому что, — надо же, я могу говорить, — я чуть не убил Симона. Повелитель! Но он…       — Я не люблю доносчиков и ябед. Лучше бы я все-таки откусил себе язык. Опускаюсь в воду по самый нос. Он прав, как всегда. Не только потому что он — это он, а потому что я дебил.       — Во всем мире ты можешь доверять четверым. Мне, Марфе и Магде. Симону. И ты должен сделать так, чтобы мы могли доверять тебе. Симон никому не верит. Это его спасло. Но однажды он забудет поставить щит. Ты убьешь его?       — Нет! Я не хотел!       — Мне надоело, Лука, слышать от тебя «я не хотел».       — Но я не хотел, — тихо возражаю я.       — Вылезай. Темные боги… Я мотаю головой, пусть даже ослушаться сейчас значит умереть, я не вылезу.       — Вода тебя не спасет, Лука. Все равно будет так, как я решу. Всегда и во всем будет как я решу. Ты сам на это согласился, Лука. Дважды. Я согласился дважды: когда ради спасения жизни дал клятву верности и когда подтвердил ее, вошел в его спальню. Но сейчас я боюсь его. Плетку можно вынести. Разорванную кожу. Саднящее от пропихнутого силой члена горло. Боль в заднице, как от паяльника. Только не магическую пытку. Мучайся! Мама убила папочку Я трясу головой, и снова перекатывается чугунный шар.       — Сегодня этого больше не будет. Я соскальзываю по дну бассейна ниже и глубже, на просвет вода темно-зеленая. Тело сопротивляется, не хочет ее глотать. Тогда я закрываю глаза и говорю себе, что это воздух. *** Он выдергивает меня из воды легко, словно я ничего не вешу. Швыряет на пол. Что-то бормочет, и меня начинает выворачивать наизнанку — сперва водой, потом на сухую.       — Ты умрешь только с моего разрешения. Никогда раньше я не слышал у него такого тона. В ушах звенит. Конечности разъезжаются.       — Только если я позволю. Мычу в знак того, что осознал сказанное. Я кое-как сгребаю себя в кучу и принимаю вертикальное положение. Заглянуть бы в его глаза — но Король отворачивается. Наверное, сегодня я показал себя с наихудшей стороны. Одеваться в грязное не хочется. Повязываю свитер на манер набедренной повязки. Мне уходить? Ждать? Начинает морозить, кожа идет цыпками. Хотя в ванной жарко, даже пол теплый. Король выходит прочь. Я, быстро прополоскав рот, следую за ним.       — Если тебе было мало — я дам тебе сколько нужно. Прежде чем я соображаю, первый удар плети хлещет по голой груди. *** Он продержался недолго, поплыл и отключился, но остановиться я не смог. Я был в ярости. Мне хотелось спустить с него шкуру, посмотреть, как он рыдает и просит пощады, чтобы он целовал мои ноги. Когда Лука вырубился, я ударил еще несколько раз. До крови. По груди. Снял путы. Перевернул задницей кверху там же, на полу, и решил, что он обойдется без смазки. Я бил с захлестом, и на бедрах и спине чернели кровоподтеки и наливались бордовым рваные раны. Он слабо застонал, когда я раздвинул ягодицы. Но это был стон удовольствия, не протеста. Я чувствовал его. Он был не здесь и не сейчас, бродил какими-то солнечными полянами, райскими лугами, и там, в этом сне, я оставался рядом с ним, единым с ним, в нем. Не сметь умирать без моего разрешения. Не сметь перечить моим приказам. Лука снова застонал, и я прошептал ему на ухо в такт движению:       — Боль — твое искупление. Поэтому. Ты. Так любишь. Ее. Ты так. Искупаешь. Свою. Вину. 2 Его благосклонность кончилась. Слишком велика была моя провинность. Я сижу у постели Андроника и снова пью виски — пока что Симон не заметил пропажу. Почему-то я ворую у него только виски, не коньяк. Король не общается со мной. Мы столкнулись внизу — он отвернулся. Пустое место. Как после смерти Инессы и даже хуже. Конечно, хуже, тогда я был виноват в том, что не сделал, теперь — в том, что сделал. И вроде бы жизнь-то стала яснее. Вот Андроник. Он очнется, должен очнуться. И я соглашусь связать себя клятвой брака… не, я сам предложу. Да, так. Я сам предложу. Виски на самом деле — дрянь. Я говорю:       — Я не хотел, — и вижу брезгливую мину Темного Короля. — Я не специально. — И на мои плечи опускается колючая плеть. — Я… не мог иначе, Андроник. Да кто бы его ослушался. Это не так, у меня был выбор.       — Я тебя люблю. Возвращайся, а? Мне без тебя тошно. Мне без него тошно. Мне тошно без него — хоть на стену лезь. Или вверх. Ну, по лестнице. Лезь. Заходит Марфа. Смотрит на меня… странно. Поджимает губы, совсем как Ганна поджимала, будто дерьмо нюхает. Нюхает. Забирает бутылку, глядит на просвет.       — Ступай спать, Лука. Это не выход. Только люди видят в этом утешение.       — А м-мне, — язык неповоротливый, губы не слушаются, — в чем и-скть?       — Смотря от чего ты бежишь. Я утираю сопли рукавом. Я реву. Я сам не знаю. И говорю ей об этом: я сам не знаю. От всего.       — Развесил нюни. — Магда стоит в дверях. — Сопли подбери. Эй, мелкий. Глянь-ка на меня. Протрезвей. Голова трещит, я хватаюсь за виски, все плывет.       — Вот так. — Магда отряхивает руки. — Ну и дурак ты, мелкий. Марфа куда-то делась и оставила нас одних. То есть с Андроником.       — Наши жизнью рискуют. Война на носу. А ты тут сидишь и надираешься, еще и вискарем Симона. Марфа-то ему не скажет, а я скажу. Клетка пойдет тебе на пользу. Убиваешься по своему трахалю?       — Я. Его. Люблю.       — Не-а. — Она поводит плечами. Сегодня на ней полосатое шерстяное платье прямого кроя и с капюшоном. — Тебя совесть мучает. Так вот я тебе скажу: великую честь оказал тебе мой брат и повелитель. Уяснил? Тебя, сопляка, подпустил ближе. Твоя работа: оправдать наши ожидания. Дошло? А не страдать тут в три ручья над загубленной любовью. Тут или трусы надеть, или крестик снять, Лука. Или изображать из себя цветочек, хуя не нюхавший, или быть воином. Цветочки долго не живут и брата не интересуют. Лекцию я закончила. И ты придешь на ужин чистый, в нормальной одежде. Кстати, побрейся. Я провожу пальцами по верхней губе. Надо спросить Симона, наверняка есть чары, чтобы это дерьмо редкое не лезло на морде. Либо нормальная борода, либо уж ничего.       — Слушай. — Мне приходит в голову спросить. — А какой он был раньше? До всего этого? Магда снова поводит плечами, садится в ногах кровати, не обращая внимания на Андроника.       — Да как ты. Борзый, сильный и злой. Только не нюня. Родители его любили как своего. Лучший старший брат. Когда Весин маму с папой убил, Король, тогда он еще не был королем, нас всех спрятал. Если бы не он — мы бы попали в Лицей и выросли тряпками вроде тебя. Обкусывает ноготь. Психичка. Ведет себя как девчонка, а уже древняя баба, под сорок. Щурится.       — Любишь ты его, значит. — Магда кивает на Андроника. — Странная у тебя любовь, мелкий. Ладно, пойду. Поймаю еще раз за пьянством — оторву голову. Бывай.       — Магда, погоди. У меня башка трещит, можешь…       — Мучайся, — со мстительным удовольствием отвечает она. — Тебе же нравится мучиться. Нравится. Мучиться. Мы остаемся с Андроником, у меня внутри все чешется, требует действовать, что-то делать, ну хоть что-то, ну хотя бы… Я бегу в свою комнату и тщательно чищу зубы, избавляясь от перегара. Выламываю лезвие из «безопасной» бритвы. Закатываю рукав. Я только немного. В белой чаше раковины капли кажутся грязными. Я смываю их водой. Сую под струю предплечье. Щиплет. Не помогает. Ну что ж. Так тебе и надо, Лука. Так тебе и надо. Я читал, что резать нужно вдоль, когда хочешь по-настоящему, но бритва слишком тонкая, вена выскальзывает из-под нее. «Ты умрешь только с моего разрешения». Ну уж нет. Я уже не пьян, но все в тумане, и, если сделать много-много поперечных разрезов, наверное, хватит. ***       — Хватит. Когти сжимаются на запястье. Лезвие падает в водосток. Я смотрю в зеркало — и волосы поднимаются дыбом. Этого я не знаю. У него голос моего Короля, но я его не знаю. Человек. С черными, без белков и радужек, глазами, тонким и аккуратным носом, прямыми пушистыми бровями, растрепанными светло-русыми волосами по середину шеи. Бледный, худой. Мужчина. Сколько ему лет, я не мог сообразить. Меньше, чем Андронику. Молодой, в общем. Как он сюда попал?! Я медленно обернулся.       — Маги выглядят как хотят, Лука. Король-призрак, Темный Король стоял передо мной. Секунду, другую. И снова молодой мужчина. В той же серой то ли сутане, то ли мантии. С теми самыми глазами. Король улыбнулся — и я узнал усмешку.       — И маги ведут себя как хотят. А не идут на поводу у эмоций и привычек.       — Простите.       — За что?       — Ну… ну за Симона. И за тогда.       — Нет, не за то. Подумай еще. Я киваю на раковину:       — За вот, ну. Ну.       — Ты не знаешь чувства меры. Ты ведешь себя безответственно. Ты рискуешь своей жизнью, а она принадлежит не тебе. Как и твое тело. Ты принадлежишь мне. Посмотри мне в глаза, Лука. Ослушаться я не могу. Он все еще держит поврежденную руку, и капли крови все еще падают на пол.       — Я уже объяснял, — мягко говорит Король, — как важна кровь для мага. Если тебе так хотелось боли — ты мог прийти ко мне.       — Я.. ну, я не. Черт.       — Ради всех богов. Прекрати мямлить. Я, может, и чудовище, но я не убиваю детей.       — Я не ребенок, мой Король. Мне через неделю шестнадцать! Он смеется — тихо, не демоническим хохотом, обычным смехом. Выворачивает мою руку порезами вверх. Поднимает на уровень лица, рассматривает внимательно. И касается ранок губами. Я чувствую то, что, наверное, чувствовала Инесса перед смертью. Из меня вытекает сила. Энергия. Жизнь. Переливается в Короля.       — Позволить тебе умереть? Я спрашиваю: позволить тебе умереть? Сейчас? Липко, холодно, страшно. Я качаю головой. Я не хочу умирать. Король отпускает мою руку.       — Тогда ты будешь жить, как я скажу. Ты мне нужен. В этой войне. Ты нужен мне рядом. Ты будешь лучшим моим воином. Принцем темного царства, принцем справедливого мира, который мы построим вместе. У его губ, мягких и теплых губ, вкус моей крови. *** Море затихает. Штиль, и на мою щеку ложится жаркий луч. Гладит, наполняет легкостью и счастьем. Ноги наливаются силой, я могу отвернуться от моря, могу наконец-то уйти с пляжа, но мне так покойно, что я остаюсь. Закрываю глаза, поднимаю лицо и ловлю солнце. Море дышит — тихо, как спящий ребенок.       — Ты здесь, — говорит море голосом Луки. — Ты вернулся. Погоди, не шевелись, я позову Марфу. Я тебя так ждал. Андроник, я тебя так ждал. Марфа, не отвлекаю? Будь добра, зайди в лазарет.       — Срочно, принц? — пищит из динамика телефона. — Мне позвонили из больницы. Я нужна там.       — Не очень срочно, но я буду рад, если ты зайдешь на минутку. Спасибо. Не могу открыть глаза. Мысли скачут и путаются. Почему Лука — принц? Что у меня с лицом? Где я? С трудом шевелю рукой. Лука тут же прижимает ее к кровати.       — Не надо. Потерпи, пусть Марфа тебя осмотрит. Пытаюсь ответить, но горло не повинуется. Приступ кашля. Размеренно гудят и попискивают приборы. ИВЛ? Интубация, кислородный концентратор? Марфа? Принц?       — Ты так долго. — Голос его срывается. — Тебя не было так долго. Уже май. А какой месяц был тогда? Когда? Было море. А до? Взрыв. Какой? Да вынь из меня эту чертову трубку. Прибор пищит быстрее, Лука кладет ладонь мне на лоб.       — Все хорошо, ну, правда. Глаза целы. Марфа поддерживала тонус мышц. Ты как новенький будешь. Потерпи. Ты же почти полгода лежал. Цветочные духи. Новый приступ кашля. Почти до рвоты. Трубка в горле.       — Мой принц, что… ох. Кашель отступает.       — Андроник, это пани Марфа, лучшая знахарка в мире.       — Отойди-ка, мне нужно его осмотреть. — В голосе знахарки нет радости. Марфа. Знакомое имя. Откуда? Духи я помню. Она уже приходила. Прохладные пальцы пробегаются по моему лицу, кистям.       — Хорошо. Дышать сам может. Сейчас уберем трубку. Андроник, вы меня слышите? Я ваш врач, пани Марфа. Дочь Ермия и Фелиции. Сестра Магды. Дочь… Сестра. Она меня убьет.       — Марфа, ты чего?       — Пусть знает, что он не у друзей, принц. Не смотри волком. Я никогда ему другом не стану. И вреда не причиню, пока он мой пациент. Андроник. Сейчас я вас экстубирую. Для этого мне придется вас усыпить. Я пытаюсь отползти. Железные руки прижимают меня за запястья к кровати.       — Я давала клятву Гиппократа в институте, а для меня клятва — не пустой звук. Усни. Снова накатывает море, и сквозь его шум я слышу:       — В институте?       — Естественно. Я хирург. Поассистируй мне немно… …       — А повязка?       — Лука, я не уверена, что глаза полностью регенерировали. Давай дождемся Фридриха. Я ему позвоню, когда он закончит оперировать твоих ребят — он заглянет сюда. Я не реабилитолог.       — Спасибо, Марфа.       — Можешь давать ему воду по капле. Больше пока что ничего. Такая длительная кома, дождемся Фридриха. Я могу идти, мой принц? Моя помощь нужна в больнице.       — А. Ага. Да. Марфа, я тебя обожаю.       — Не подлизывайся. — Но я слышу, как она улыбается. Мы останемся одни. Лука поднимает верхнюю часть кровати, совсем немного, но я ощущаю это как старт в космос.       — Вот. Вода. Попей. Мне в губы что-то тычется. Трубочка. Вода очень вкусная, но Лука быстро забирает ее.       — Мне столько раз это снилось. А тут взаправду. Взаправду, а? Ты будешь видеть. Этот Фридрих гений, он, когда Пацюку хуй чарами оторвало, между прочим, знаешь, кто его? Ганна! Вот. Когда оторвало — и тут новый отрастил. Наши ржут… Ты чего? Тебе плохо? Ты это. Дай знать. Блин. Сейчас, я Марфу… У меня получается покачать головой.       — Ты, ну, в порядке? И кивнуть. Наши. Конечно, наши. Марфа. Помощь. Принц, почему принц?! Я в их логове. Мой Лука… ...ковер под спиной сейчас тебе будет больно…       — Короче. Ну. Ты прости, я от радости несу фигню. Я так рад. — Голос снова срывается и звучит глухо. — Я так ждал… Сегодня день такой поганый еще был, аэропорт этот чертов, сил на донышке. Я устал сидеть. Но поднимаю каменную руку и касаюсь бинта, закрывающего глаза. Повязку легко было бы убрать чарами.       — Ты хочешь снять? Киваю. Я хочу посмотреть на него. В его глаза. Они представляются мне тлеющими углями — из черного едва пробивается бордовый отблеск. Движение. Он остановит меня? Он разматывает бинт, нежно и аккуратно. Я чувствую запах Луки. Он изменился. К естественному теплому запаху кожи теперь примешался озон.       — Марфа будет в ярости. Сквозь веки просачивается обжигающее пламя. Я делаю попытку прикрыть глаза рукой, теряю равновесие и заваливаюсь на бок. Лука меня подхватывает.       — Блин, надо свет выключить. Блин. Ты как? Больно? Блин. Я сейчас обратно замотаю…       — Что, мелкий, облажался? Тебе пиздец, если ты не в курсе. Мелкий, это международный аэропорт. Им, между прочим, все пользуются. Пользовались! Этот голос.       — И без тебя знаю. Помоги лучше.       — Бегу и падаю, мой принц. Проснулась твоя спящая принцесса? Мне Марфа сказала. Ну и вкус у тебя, я уже говорила?       — Неоднократно.       — Знаешь, его рожа мне кого-то напоминает.       — Магда. Ты переходишь границы. И ведьма затыкается. Медленный выдох сквозь зубы.       — Извини, принц.       — Ты меня тоже. Того. Прости. Изголовье опускается, я лежу на спине.       — Ладно, мелкий. Я хотела предупредить, что брат вернулся. Хоть ты и надутый говнюк, но как учительнице мне дорога твоя шкура.       — С-спасибо. Меня обдает приближением холода. Я слышу, как удаляются шаги ведьмы. Вся проклятая семейка. Я у них дома. И тот, кто движется ко мне сейчас, — Темный Король. 2 Трогательная сцена. Студент у постели учителя. Я остановился в дверях. Лука наверняка меня чувствовал — плечи поднялись и поникли, он сгорбился. Я не заходил сюда раньше. Медицинская кровать, приборы, детоубийца. Лицо ему восстановили, но выглядел он как несвежий труп. Что не могло не радовать. Лука вздохнул и повернулся в мою сторону. Смотрел на мыски мокасинов. Руки в карманах.       — Мой повелитель, я… ну… Андроник очнулся.       — Мне поздравить вас обоих?       — Я ничего не сделал! Я просто его навестил! Он быстро глянул на меня — и тут же снова уткнулся в пол.       — В этом я тебя не обвиняю. Мы оба знали, что я солгал. Он мог не приходить сюда. Мог не поправлять этому ублюдку подушки! Ублюдок закашлялся, и Лука кинулся к нему. Я тоже мог сюда не заходить. У меня много других — более важных — дел.       — Это последствия интубации, Лука. Нормальная физиологическая реакция. Успокойся.       — Спасибо. Да. Детоубийца слепо пялился на меня. В предыдущий раз его вид доставил мне большее удовольствие.       — Когда ты освободишься, принц, я хочу услышать отчет о том, что было в Борисполе. Если тебя не затруднит, конечно, объяснить, почему у нас больше нет аэропорта.       — О. Да. Там…       — Не здесь и не сейчас. Андроник. Я не могу пожелать тебе выздоровления. Мы еще поговорим. Всего доброго, панове. Лука догнал меня через пару десятков секунд. Все такой же нервный и поникший. Мы молча поднялись в мои покои. Бетси спала на столе, свесив лапы. Подняла голову, приоткрыла глаза, узнала нас и удобнее свернулась поверх фолиантов.       — Иди-ка отсюда. — Я шлепнул ее по гладкому боку. Кошка пыркнула и не пошевелилась. Сегодня все игнорировали мою волю.       — Я просто зашел на минуту! Я чувствовал, что он проснется. Ты сам знаешь про узы. Что мне было делать?! Ты не запрещал! Он говорил за моей спиной быстро и горячо. Я не менял облик, оставался королем-призраком. Призраки снисходительнее к слабости живых, и им не больно.       — Мой король. Пожалуйста. Послушай. Я просто заглянул на минуту.       — И как часто?       — Как часто — что?       — Ты к нему «заглядываешь»?       — Ну. Бывает. — Он растерялся. — Ну все-таки. Я понял, что сейчас он начнет рассказывать о своей любви. И я наконец-то расскажу, почему ненавижу этого урода. А потом он сойдет с ума, потому что узы судьбы не разорвать. Иначе бы я разорвал их.       — Все-таки ему тут все враги. А это я его так.       — Ты все сделал правильно. Если говорить об этом. Отрывистый смешок. Я подхватил Бетси под передние лапы и перетащил на пол. Несколько книг упали, одна раскрылась прямо перед мысками сапог. Раздел седьмой. Любовная магия и ее развитие. Последствия применения. Этичность приворота. Параграф первый. Присушка. Я не помнил, чтобы доставал этот учебник. Этичность… узнаваемая риторика весинских прихвостней.       — Зачем тебе привороты, Лука?       — Э-э-э? А, это. — Он присел на корточки, поднял книгу и закрыл ее. «Народные чары. От чаклуна к человеку».       — Чтобы того. Победить. Надо знать, как противник думает. Это забавно. Нет, правда! Люди копируют ритуалы, формулы. И…       — Хорошо. Я жду отчета по Борисполю. Он поднялся и аккуратно положил книгу на стол.       — Я никого не отправлял в аэропорт, Лука. Значит, это сделал или ты, или мои сестры, или Симон. Это не их почерк. И мне интересно, мне очень интересно, как ты объяснишь поступок. Не думай, что он останется безнаказанным. Я очень зол. Лука дернул уголком рта, пошевелил носом и принялся говорить. Усилиями Симона его речь уже не напоминала мычание дегенерата. Предел телепортации, сто тринадцать километров, не давал покоя пытливым юным умам. Увеличить его не получилось еще ни у кого, а путешествовать на длинные расстояния нужно. И тут либо ты знаешь все промежуточные пункты, либо идешь по цепочке от проводника к проводнику, либо, как в свое время сделал я, проиграв войну, летишь в Аргентину самолетом. Мысль проверить, насколько тщательно люди Хренова охраняют Борисполь, могла прийти только в пустую голову. И пришла. Мысль оказалась в мозгах редкой гостьей — чем еще объяснить, что Лука ухватился за нее?.. Принц формально следующий после меня. На старую гвардию это не действует. Молодежь на него молится. Детская улыбка, треугольное невинное лицо, седина на висках, костюмы по фигуре. Романтический образ. Ораторского искусства при таких данных и такой аудитории не нужно. Его с энтузиазмом поддержали, и только чудом обошлось без потерь. Они никого не предупредили, телепортировались к международному терминалу D (проводником выступил Марат, младший брат Арфемы, — он недавно летал с родителями в отпуск), легко прошли сквозь рамки металлоискателя. Их было трое: Лука, Марат и Кира. Шестнадцать, девятнадцать и восемнадцать лет, мозгов суммарно не хватит даже на котенка. По плану (темные боги! какой план! вершина стратегической мысли!) они должны были изображать туристов, но не учли одну мелочь: в этот час вылетов не было, аэропорт оказался почти пуст, только в зале ожидания молился под покрывалом молодой еврей. И Луку, который не изменил обличье, узнал чаклун-охранник. Он сначала вызвал подмогу, а потом обнаружил себя, попытавшись задержать ребят. Киру он оглушил сразу, Марат с Лукой сориентировались и дали отпор. То есть Лука его испепелил. Началась паника: человеческие охранники и полиция, противопожарная сигнализация.       — И вы устроили бойню.       — Ну. Да.       — Вы могли просто телепортироваться оттуда. Окружить себя сферой непроницаемости. Убраться. Но вы, напомни, сколько людей вы положили?       — Да кто их считал… Они не считали. Они просто уничтожали всех, как ласка — кур в птичнике. Бездымное пламя, ледяные иглы, пресс. Глянцевый пол и алюминиевые колонны аэропорта покрылись брызгами крови. А потом прибыли боевые маги Хренова. Может, им и приказывали взять моих людей живыми, но, увидев, что творится в терминале, чаклуны передумали. Наивно полагать, что у «светлых» нет пакостных, калечащих или медленно убивающих чар. Есть. Киру, которая так и оставалась без сознания — эти два остолопа даже не додумались снять заклятье, — переломало практически всю. Руки, ноги, ребра, а самое неприятное — чары, которые проволокли ее по полу, подняли под потолок и бросили вниз, скрутили девочке шею и повредили спинной мозг. Марата достали из зачарованного пистолета в живот. Лука… Лука уцелел.       — Ты привел своих людей на дело. Они едва не погибли. На тебе ни царапины. Принц, я разочарован. Дальше. Конечно, телепортироваться из терминала было уже невозможно — боевые маги об этом позаботились. Сила убывала, он выставил щиты на себя и раненых друзей. Усыпил Марата, чтобы не страдал от боли (или хотя бы не кричал). Не знал, жива ли еще Кира, но надеялся. Черпать магию было не из кого, а сам я понял, что дело неладно, слишком поздно — тянуло в желудке нехорошим предчувствием, но я был слишком занят, и не глупой никому не нужной вылазкой, а важным разговором с одним старым магом. Он растерялся. Удивительно, что не успел прибыть лично Весин — наверняка ему сразу доложили. Впрочем, весь бой длился минут пять-семь. Слишком неравные силы: сперва трое могущественных юных магов против толпы людей, потом — отряд профессионалов против самонадеянных вчерашних школьников.       — Результат я видел. Меня интересует, как и что ты сделал.       — Да не знаю я!       — Мне плевать, чего ты не знаешь! Ты ничего не знаешь! Я утратил контроль. Я был в ярости. Разрушенный международный терминал — это уже не баловство, не случайный светлый, которого застали врасплох, перекрасили ему кожу в зеленый и нарастили дополнительную пару рук. Не взорванный автомобиль заместителя Хренова. И не прочие детские шалости. Аэропорт мог пригодиться и нам. Чертовы юные террористы, рыцари тьмы без страха, упрека и интеллекта. Я схватил его за горло, приподнял и сжал пальцы, Лука вцепился в мою руку. Я готов был задушить его там же. За… не за Борисполь. Отпустил. Он тер горло и смотрел исподлобья.       — Дальше. Дальше, Лука. Дальше он плохо помнил. Он знал, что схватил друзей и ушел с ними, точнее, улетел. Что стены и крыша аэропорта ему мешали — и их не стало. А груду искореженного металла, пластика и бетона, россыпь стекла теперь показывали по всем человеческим телеканалам. И на каждом сайте. Арфема доложил о количестве погибших чаклунов: четырнадцать.       — Но ведь. Я. Ну. Мы ушли, а чаклунов стало меньше!       — Марат и Кира выбыли — и не факт, что девочка встанет на ноги. Ты пойдешь в дом к ее родителям и принесешь извинения. Потом пойдешь к родителям Марата и Арфемы. И извинишься перед ними. И тебе следовало сделать это сразу. Но что сделал ты, Лука?       — Ну. В больницу. В нашу палату. Там позаботятся.       — А сам ты телепортировался сюда и побежал к Андронику, да?       — Это. Ну. Да. А что такого? Они в безопасности. Чаклунов меньше. Я просто зашел на минутку, говорю же!       — О нет. Позволь мне открыть тебе глаза. Ты бросил своих людей и кинулся к любовнику. А разгребать последствия твоей неосмотрительности, видимо, должен я. Он вспыхнул.       — Ты накажешь меня, повелитель?       — Не так, как ты бы хотел.       — Ты прогонишь меня, да? Теперь я. Ну, я тебя разочаровал? Я взвесил свое настроение, отношение к нему, попытался сделать выводы.       — Пожалуй, нет. Разгневал. Но не могу сказать, будто я ожидал от мальчишки шестнадцати лет более осмотрительного поведения. Моя ошибка — давать тебе власть. Ты не умеешь ею пользоваться. Сила еще не равна мудрости, я должен был бы помнить это по своему детству.       — Я не ребенок!       — Тогда не веди себя как ребенок. Как тупой подросток. Хочешь нянчиться со своим, — я проглотил «детоубийцей», — занимайся этим. Хочешь воевать — неси ответственность. Все просто, Лука.       — Я должен выбрать, да? Тебя или его? Конечно, он слышал и понимал больше, чем просто слова. Наверное, даже больше, чем я сам. Узнав про аэропорт, я разозлился, но не до потери разума. И не потому, что погибли люди — да плевать, или чаклуны — это даже хорошо, он прав. Потому что пострадали наши. И потому что Лука мог погибнуть там. Я пришел в ярость, когда узнал, куда он побежал, вернувшись в резиденцию.       — Узы судьбы, — тихо сказал Лука. — Ты же поэтому спас его. Ты же все знаешь, Король. Как я могу, блин, выбрать?! Я бы, если мог. Ну. Блин. Это ревность. Мне стало смешно. Темный Король ревнует мальчишку к полутрупу. Смутная ассоциация вертелась в голове. Присуха, приворот, узы, узы, присуха, приворот. Что-то смутно знакомое. Лука ждал приговора, гордо вскинув голову и до хруста выпрямив спину.       — Ты не можешь, — согласился я. — Я даже не спрашиваю, что бы ты делал, если бы не был с ним связан. Хорошо. Я выслушал твой отчет, ты можешь идти. Он побелел до кончика носа.       — Пожалуйста, не прогоняй меня, повелитель. Я приму любое наказание. Не прогоняй меня. Белая раковина — и винная струйка крови.       — Я не прогоняю, — я попытался смягчить отказ тоном и улыбкой, — мне нужно побыть одному, сосредоточиться. Лука не уходил. По-прежнему стоял навытяжку, бледный и серьезный.       — Я не буду мешать, повелитель. Я просто… не прогоняй меня. Не сейчас.       — Ступай, Лука. Он поклонился, развернулся на пятках и вышел. Я потер виски, прогоняя непрошеные страхи и мысли, желание вернуть, позволить остаться. Дисциплина. Границы. Наказание. Я забывал о том, что он подросток, а этого делать не следовало ни в коем случае. Взял со стола учебник по народной магии и открыл на «присухе». *** Я просыпаюсь и понимаю, что вижу. Голова яснее. Я могу понять, где нахожусь: комната оборудована под больничную палату. Это резиденция Темного Короля. Он приходил сюда. Я чувствую сеть чар — вряд ли я смогу покинуть помещение. Другие чары направлены на меня, на гигиену, жизнедеятельность. Стандартные, тщательно подобранные медицинские заклятия. Лука ушел, и я провалился в сон. Там, к счастью, не было моря, зато был Темный Король. Тихо лежу, оценивая свое состояние: можно, наверное, попробовать сесть или даже встать. И еще я голоден. Тело чужое, отчужденное, к нему требуется заново привыкнуть. Возвращается Лука. На лице — ни кровинки. Он не просто изменился. Он стал совершенно другим. Взрослый юноша с седыми висками, в брюках и легком джемпере, выглядывает ворот белоснежной рубашки, в замшевых мокасинах. Он иначе держится: прямо, уверенно, у него движения кошки — плавные и тягучие. Только глаза остались прежними, опалесцирующие глаза. Лука усмехается криво, я вздрагиваю, но отвечаю улыбкой. Тело — чужое, Лука — чужой. Его уже не назовешь «малыш».       — Привет. Рад. Ну, я уже говорил. Он смотрит на меня сверху вниз. Кивает своим мыслям.       — Тебе, ну, это. Интересно, наверное, то есть ты хочешь знать где, и как, и как всё. Темные боги. Запрокидывает лицо к потолку. Я молчу.       — Хорошо. Да. — Лука садится на край постели и берет меня за руку. — Андроник, это я. Я не справился с силой. Чуть не убил тебя, Король тебя спас — по моей просьбе. Вот ты здесь. Пока что мы не знаем… ну, то есть пока не ясно, как всё будет. Но тебя не убьют, я не позволю. Да и на фиг надо теперь. В общем, ты останешься здесь. Я бы хотел, чтобы ты принес клятву верности.       — Я не буду служить убийце. — Голос пока что слабый, слова даются с трудом, но говорить получается. Он снова кивает.       — Я предполагал такой ответ. Принеси клятву верности не ему — мне, Андроник.       — Ты отказался. Когда я… — Возвращается кашель, Лука смотрит обеспокоенно, потом, вспомнив, кладет руку мне на грудь — и кашель стихает.       — Нет, не ту. Клятву вассальной верности. Это защитит тебя от нас. И нас — от тебя. Ты останешься здесь. Со мной. Нас клятву вассальной верности       — Прости, малыш. — Не могу сдержать улыбки, произнеся это слово. — Я не буду служить убийце. Я лучше умру.       — Я не позволю тебе умереть, — морщится Лука. — Забудь об этом. Я слишком дорого заплатил за твою жизнь. Не уточняю. Я и так знаю, чем он заплатил. А еще я знаю, что не просил о жертве. И что не буду служить ни Темному Королю, ни его Принцу.       — Тогда ты останешься пленником, Андроник. Я не могу отпустить тебя. Разве что снова стереть память. Это вариант. Но мне следует его обсудить, — я открываю рот, чтобы ответить, Лука нетерпеливо машет рукой, — не с тобой. Ну, вот. Всё. Во рту очень горько и очень сухо. Преодолевая гравитацию и головокружение, я сажусь, непослушными пальцами беру поильник с тумбочки. Как ни странно, я одет. Футболка и трусы — уже хорошо. В человеческих больницах этого не может быть. Ведьма Марфа знает свое дело. Кто из них первым расскажет Луке и почему не рассказали о причинах ее ненависти? Пью. Долго.       — Что было. В аэропорту?       — Извини, пока не решили, что с тобой делать, не скажу, — скороговоркой тарабанит он. Постукивает по колену пальцами. Смотрит на потолок. На пол. На стену. Только не на меня. Что-то еще. Или просто не знает, как со мной общаться, — надсмотрщик и пленник. Несостоявшийся хозяин и несостоявшийся раб.       — Помоги мне принять душ, пожалуйста.       — Это. Ну. Ага, конечно, да, сейчас, наверное, можно. Вскакивает, суетится, тянет за руки, подхватывает за талию, не используя чары, ведет через всю комнату к белой двери.       — Ничего, ты это, ну, окрепнешь быстро. И смогу прогуливаться от толчка до кровати. Прелестная перспектива, обнадеживает. Я стараюсь не волочить ноги, не заваливаться на него слишком сильно. Устаю, пока мы добираемся до ванной комнаты. Небольшое джакузи почти на одном уровне с полом. Все выдержано в темных тонах: от бордового до черного. Если я проживу тут хотя бы неделю, сойду с ума. Даже унитаз черный.       — Чего? А. Интерьер. Это Симон. Ему пришло в голову, что темные маги должны жить в этом вот всем. Всех бесит. Ну наверное. Ну кроме Симона. Я свою комнату перекрасил. Так, тут не глубоко, ты сам сможешь?       — Боюсь, нет. Посади меня куда-то, я сейчас упаду. Лука опускает меня на пол. Теплый. Я опираюсь руками.       — Угу. Ясно. Сейчас. Он снимает джемпер и задумчиво на меня смотрит. Стесняется?       — Мы видели друг друга голыми. Я не буду. Домогаться. Не волнуйся.       — Я не потому. Ладно. Когда рубашка отправляется вслед за джемпером на пол, когда он снимает брюки и остается в одних трусах, я понимаю почему. Он возмужал, раздался в плечах, нарастил мышцы. Дело не в том. Тот раз, который я видел в кошмаре, в коматозном бреду, был первым, но не последним. Черви рубцов. Свежие, багровые. Пожелтевшие кровоподтеки на ребрах и бедрах. Синяки на запястьях. Царапины на груди. Я прикрываю глаза, а его истерзанное тело никуда не девается — оно отпечаталось на сетчатке. Дорогая цена за мою жизнь?       — Тебе надо раздеться. Я сейчас помогу. Андроник. Я правда ждал тебя.       — И не дождался. — Я все-таки смотрю на него. Он отводит взгляд. — Это не плата за мою жизнь, малыш. Это твой выбор.       — Ну хорошо. А что было делать? Дать тебе умереть? Когда Король отправил меня убивать, чтобы доказать верность, я сделал это, спас нас. Тебя тоже. И ты спокойно это принял. Подумаешь — убивать. А теперь ты воротишь нос. Уже тогда воротил, когда я к тебе пришел. Типа я грязный. Теперь я для тебя убийца, да? И предатель? Он садится рядом со мной и помогает снять футболку, не переставая говорить и не глядя в лицо:       — Я знаю, ты видел. По крайней мере один раз. И что? Ты хотел дать мне брачную клятву. Ты в безопасности и жив благодаря мне.       — Позволь мне самому решать, быть ли благодарным. Я, извини, достаточно брезглив, чтобы не довольствоваться объедками с королевского стола. Вздрагивает. Медленно выдыхает сквозь зубы. Поднимает меня на ноги и тащит к ванной. Опускает в воду, поддерживает. Залезает следом. Помогает устроиться удобнее, опереться о спинку, положить голову на подголовник, держать равновесие под бьющими струями. Молчит. Сопит. Сдерживается.       — Выбор есть всегда, Лука. У тебя он точно был.       — А вот это решать не тебе. И ко мне обращаются «мой принц». Моя очередь пропустить укол. Вот оно как.       — Титул передается половым путем? Секунду кажется, что он меня ударит. Нет. Скрипит зубами.       — Да если бы и так. Я тебя спас.       — Себя ты спас, мой принц. И теперь отговариваешься благородными мотивами.       — Знаешь что! Знаешь!.. А если и да. Мне нравится. Мне это нужно. Я, блин, темный маг. Я ваш сраный аэропорт до фундамента разъебал в одно лицо. И, да, это мне тоже нравится! А ты можешь играть в свое сраное благородство и упиваться непорочностью! Да хоть усрись! Он вылезает из ванной и теперь стоит на бортике. Силы постепенно возвращаются ко мне. Вода. Вода восстанавливает. Ну что ж, если принц показал свое лицо — почему бы мне не показать свое. Все равно ему расскажут. Может, он убьет меня сейчас. Может, даст приказ своим людям. Но я не служу убийцам. Я не дам вассальной присяги. И не стану жить пленником.       — Тебе же не сказали, за что меня так ненавидит Марфа. И за что я удостоился высокой чести быть врагом твоего хозяина.       — Повелителя. Нет. Ты светлый. Друг Весина. Весин убил их родителей.       — А я убил ребенка Магды. Совсем малыша. Лука соскальзывает обратно в джакузи. Стоит возле меня на коленях. Берет за подбородок, заглядывает в глаза.       — Повтори.       — Я. Убил. Ребенка. Магды. У нее было трое детей. Двоих старших убил мой друг. А ее мужа и младшего сына прикончил я. Он смотрит. Смотрит моими глазами на Магду, еще черноволосую. На молодую женщину, баюкающую детский трупик. Серенькая кошечка Села у окошечка Хвостиком махала, Деток подзывала: Где ж мои ребятки, Серые котятки, Спать пора ребяткам, Сереньким котяткам…       — Детоубийца. Он отшатывается от меня.       — Ты детоубийца. Мы не убиваем детей. Ты… ты… ты умри. Но чары не достигают меня, разбиваются о щит.       — Магда его пощадила. Марфа не убила. Я не тронул. Пусть живет с проклятьем. *** Я почувствовал его ужас и боль. Я думал, его убивают, но все оказалось лучше — или хуже, как посмотреть. Лука рванулся к Андронику, пытаясь дотянуться если не чарами, то руками. Я прыгнул в воду, сгреб его в охапку и оттащил. Он выдирался, кричал, угрожал, но я сильнее. Детоубийца смотрел на нас с гаденькой улыбочкой. Он таки достал Луку. Не чарами, а словами. С ублюдка станется рассказать Магде. Лука перестал вырываться, но я его не отпустил.       — Успокойся, — попросил я его. — Важно успокоиться. Держи себя в руках. Ты, детоубийца. Ты не расскажешь больше никому. Твой позор уйдет с тобой в могилу. И не скоро.       — Заставь. — Он продолжил улыбаться. — Что, пощадил мальчика, повелитель? Решил не рассказывать ему, кто лишил его невинности?..       — Замолкни. О, заставить молчать легче легкого. Ты забыл, кто я. Чары немоты используют редко. Их трудно сплести правильно — и они не защищают от ментального проникновения, только закрывают уста, когда заколдованный пытается говорить. Особенно трудно плести без участия пальцев — но у меня получается, у меня не могло не получиться. Детоубийца все еще улыбался, когда я закончил и наложил печать.       — Лука больше сюда не придет. Никто больше сюда не придет. А ты не выйдешь. И не убьешь себя. Принц, я тебя отпущу, и ты на него не нападешь, хорошо?       — Угу. Повелитель. Дай мне его убить.       — Запрещаю. Это приказ. Оставь нас, пожалуйста. Подожди меня в моем кабинете. Я отпустил его. Он шагнул к Андронику — и замер. Долго смотрел на него, сжимая и разжимая кулаки. Потом повиновался, и мы остались одни. Мантия моя намокла до середины бедер.       — У меня есть для тебя новости, детоубийца. Ты же помнишь проклятие Магды? — Он невольно кивнул. Еще бы. — Не было у вас с Лукой никакой неземной любви. Парень никогда не полюбил бы тебя. Не было никаких уз судьбы — судьба тут ни при чем. Это чары, Андроник. Надежные, я пока не знаю, как их разорвать, чары Весина. И только из-за этого ты будешь жить.       — Все эти привороты, присухи, вся эта чушь — отголоски реального и поганого колдовства. Тебя догнало проклятье. Но вот Луку я ни ему, ни тебе, ни Весину на откуп не дам. И я заберу твою жизнь, но не дам тебе умереть. Чтобы не навредить принцу. Он попытался выбраться из бассейна, но движения давались ему тяжело. Когда он перевалился через край, распластался на полу, я встал над ним. Есть рядовые чары, а есть великие. И не всегда для того, чтобы твои приказы выполняли, нужна добровольная клятва. *** Лука плакал. Он сидел на полу в кабинете, обняв Бетси, как всегда, когда ему было хреново, и рыдал. Я сменил облик на истинный, опустился рядом и положил руку ему на плечо.       — Ты больше его не увидишь, если не захочешь.       — Почему ты оставил его жить?!       — Его смерть может убить тебя.       — Как я мог. Как я вообще мог. Ну, любить его. За что эти узы?! Он же детоубийца. Как я не понял?!       — А ты не любил его. Все маги, подчеркиваю — все — бисексуальны. Но до того, как оказался в его постели, ты чувствовал влечение к парням? Отвращение к девочкам? Это чары. Чары судьбы. Я говорил и говорил. Про Весина. Про людей. Про их подлость. Готовность идти по маленьким, с пухлыми ручками, трупам. Готовность идти по душам подростков, доверяющих взрослым. Про то, как легко привязать, расчетливо и холодно, к себе одинокого подростка — и он примет это за любовь даже без чар, а уж под чарами... Я рассказывал про то, что в новом, в нашем мире не будет этого. Что «тьма» и «свет» — лишь слова, и если свет, который в нас, — тьма, то какова же тьма? Я говорил, пока он не перестал плакать, не отпустил Бетси и не прижался ко мне. Гладил его по спине. По лицу.       — А мы? — спросил Лука. — Прости, повелитель. Ну в смысле… это. А как же мы с тобой?       — А вот это и правда судьба. ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Монолог 1       — Я не дам тебе свободы выбора, Лука. Не в этот раз. Я решу за тебя. А ты послушаешься беспрекословно. Меняй внешность.       — Мой повелитель…       — Не возражай. Повинуйся. Робкая улыбка. Я покажу ему, что значит на самом деле повелевать тьмой. Мое лицо — череп смерти. Его лицо соткано из тумана.       — Идем, принц. Он вцепляется в мою руку. Бетси мяучит — хочет, чтобы ее взяли с собой. Но мы телепортируемся вдвоем. *** У людей есть сказки про вампиров, сосущих кровь. Глупцы даже не представляют, что такое настоящий упырь, как называют нас чаклуны. Хата на краю деревни. Подступающий к краю огорода весенний, живой лес. Кружево цветущей вишни. Ползущие с болота белесые плети морока. Скулит цепной пес, крупный кудлатый кобель, поджимает хвост и прячется в будку. В курятнике орет петух, кудахчут перепуганные куры. Серой молнией выстреливает прочь от дома кошка. Животные знают, зачем мы пришли. В беленой хате с провалившейся крышей зажигается окно.       — Зинка, дай-ка ружье. Может, лиса пробралась, чуешь, в курятнике переполох. Чи еще що. Чи еще що. Скрипит дверь, и на пороге показывается владелец древней двустволки. Он в подштанниках и майке. Отвратительный. Эти недостойны даже называться людьми. Кормовая база. Я заберу у них детей, чтобы вырастить нормальными. И уничтожу вечно пьяное, воняющее сивухой быдло.       — Вы кто такие, хлопцы? Ряженые, чи що? Ну-мо идите подобру-поздорову. Я не трачу на него слов. Подхожу, смыкаю пальцы на горле. Скалюсь в лицо. Глаза мужичка закатываются от ужаса.       — Коль, а Коль? Що тама?       — Подойди, принц. Смотри. Запоминай. Специально начал со слабейших, с примитивных. Так нагляднее. В них только крохи жизненной силы и совсем нет магии, но нужно на чем-то тренироваться. Лука смотрит. Коля бледнеет, обмякает, ссытся. Я приподнимаю его и встряхиваю. Пуст.       — Понял?       — Не совсем. — Он собран и деловит, а Симон в свое время грохнулся в обморок. — Какая формула?       — Никакой. Просто берешь то, что должно принадлежать тебе. Там внутри еще одно. Мы зайдем, и ты сделаешь. Отбрасываю тело и захожу внутрь, Лука — следом. Самка быдла появляется в сенях, под одинокой лампочкой на грязном шнуре. Тут смердит печной гарью, мочой и затхлостью. Баба — в засаленном халате. Да, не нежная ведьмочка. Но когда ты умираешь от голода, не до гурманства.       — Приступай. Он перетекает плавным неуловимым движением. Баба визжит.       — Заткни ее. Щелчок пальцами, и она бесшумно разевает рот. Эффектно. Красиво, он красиво работает. Но вот техники не хватает. Она отбивается, когда Лука пытается схватить ее за горло.       — Не обездвиживай. Возьми за руку. Нет разницы, за что держать. Он ловит самку за запястье. Сжимает его. Выпученные глаза жертвы. Красные пятна на обвисших щеках. Только бока подрагивают. Когда травоядное оказывается в лапах хищника, оно замирает от ужаса. Это закон природы.       — Не понимаю, — раздраженно бросает Лука. Подхожу вплотную, беру ее за вторую руку, практически нежно.       — Представь, как ты пьешь. Если удобнее, представь, как забираешь ее кровь. Не спеши. Ты это уже делал, но не осознанно. Она не сможет сопротивляться. Ты неизмеримо сильнее. Действуй. Баба трясется. Неужели у него не получится даже с такой?! Но жизнь начинает уходить из нее. Будь у Луки сейчас обычное лицо вместо сгустка тумана — щеки порозовели бы. В ней совсем мало, даже меньше, чем в муже. Через минуту все кончено. Труп падает на пол. Лука поворачивается ко мне.       — Вот что мы такое, принц. Вот что такое — ты. Властелин жизни не на словах, а на самом деле. Туманная маска растворяется, и я вижу его черты. Приоткрытые губы. Ошалевший взгляд немного пьяного человека. О да, в первый раз пьянеешь даже от капелек чужой силы, даже от капелек такой грязной силы.       — Ты хочешь еще, принц тьмы?       — Да. И мы отправляемся дальше. Его движения все мягче, и он больше не скрывает лица, он улыбается жертвам очаровательной открытой улыбкой, как влюбленный — своей девушке. Мы идем Киевом, а за нами остаются трупы. В темном дворе Троещины, среди однотипных домов, Лука останавливается. Смотрит на меня — и я замечаю длинные клыки, заходящие на нижнюю губу.       — Хорошо получилось, повелитель?       — Впечатляет, — хохочу я. Поздняя весна цветочным ароматом бродит в крови вместе с силой наших жертв. Мантия его оборачивается крыльями — и он взлетает, раскинув руки. Юный бог. Он смеется в небо, кажется, он может разгонять тучи и жонглировать звездами. Формула связывающего заклятья звучит неожиданно. Лука взлетает выше, и белый шар проходит мимо, рассыпается фейерверком. Молоденькая ведьма вздымает напряженные ладони. Замечает меня. У нее деревенское лицо, округлое, простое. Она в оранжевом плаще под цвет глаз. Откуда здесь магичка? Ну, тем лучше, тем слаще. Это тебе, принц.       — Замри! — вопит чаклунка. Куда ей с ее чахленьким колдовством против нас? Лука даже не замечает серебристой паутины, просто стряхивает нити и приземляется перед ней — изящно, как птица.       — Станцуем, пани? Протягивает раскрытую ладонь.       — Замри! Она не умеет пользоваться оглушающими чарами. Лука манит ведьмочку к себе.       — Потанцуйте со мной, пани. Ну же. Иди сюда, дорогая. Ведьмочка подходит на деревянных ногах.       — Вашу руку.       — Н-не убивайте. Н-не убивайте. Пожалуйста. Пожалуйста. В отличие от людей, она может хоть немного сопротивляться. Я наблюдаю. Мы словно в пузыре невидимости — пьяная компания, вывалившаяся из подъезда, огибает нас. Отпускаю. Пусть идут. Люди отводят взгляды. Люди предпочитают не видеть необычного.       — Ты слышишь музыку, милая? Слышишь? Они кружатся в вальсе, ладонь Луки лежит на треугольной тонкой спине. Наверняка школа Симона. Вот пижон. Но смотреть приятно.       — И раз, и два, и три, — отсчитывает Лука, — и раз, и два, и три.       — Пожалуйста, ну пожалуйста, пожалуйста, я что хотите сделаю, пожалуйста… Ее голос все тише. Голова опускается на плечо Луки, когда танец останавливается. Он прижимает ведьму к себе, а когда разжимает объятия, она падает на асфальт. Оранжевый луч бьет с его ладони в небо.       — Достаточно. Он хочет схватки, он хочет драться и убивать, магия переливается через край. Но время остановиться.       — Как прикажете, мой король. Клыки блестят, крылья развеваются за спиной. Мы стоим друг напротив друга — белый призрак смерти и молодой вампир. Я знаю, что он чувствует. Легкость. Жизнь. Настоящую жизнь и потрясающую свободу. Любуюсь им, как своим творением, лучшим, созданным мною. Скоро тут будут боевые маги, верноподданные закона, охраняющего людей.       — Ты хочешь показать им, кто ты на самом деле?       — Хочу, повелитель.       — Так покажи. Лука разворачивается — и бьет огнем в пирамидальный тополь. Вспыхивает свеча. И еще одна. И еще.       — А теперь нам пора.       — Мы можем убить их всех.       — Это не интересно, не трать на них силы. Дрожат, рассыпаются искрами силуэты деревьев. Целого мира мало, вселенная жмет в плечах. Мы исчезаем и появляемся вновь в моих покоях.       — Не меняй обличье, принц. Кончики его пальцев обратились в острые когти, а глаза в полутьме сверкают, словно у кошки. Губы налиты кровью, тело — веселой силой. Вьюга в горах, гроза над лесом, вой ветра в каминных трубах замка. Одежда исчезает. Я уже не знаю, в каком я облике, клыки впиваются в мое плечо, и я вдавливаю его в кровать. Он не смеет причинять мне боль. И знает об этом. Из плеча сочится кровь. Капает на грудь Луки.       — Ты будешь наказан.       — Я буду наказан. Я даже не формулирую заклятие боли — оно само струится с пальцев в его тело, он выгибается в судороге и стонет. Я держу, держу, с наслаждением глядя, как ему хорошо. И, осознав это, останавливаю пытку. Он, кажется, не в этом мире. Зрачки — почти во всю радужку. Лука пытается сфокусировать взгляд. Встряхивает головой. Нет, сегодня так не будет. Сегодня будет иначе. Хочу иначе. Танец. Вальс. Объятия. Я уже не смерть, он — не упырь, мы остаемся собой, но меняемся. Потому что я так хочу. Потому что он полностью в моей власти, и для этого не обязательно причинять ему боль.       — Назови меня по имени, — прошу я.       — Король…       — По имени. Меня зовут Лазарь.       — Лазарь. Он твердит: Лазарь, Лазарь, Лазарь. А я целую его, я переливаю в него магию — и забираю его силу, это длится вечно, мы умеем растягивать время. Галактики скручиваются в спирали и расширяются, вселенная несется навстречу великому ничто, и все схлопывается в белом взрыве. Я лежу на спине. Сейчас я всемогущ. Лука приподнимается на локте и настороженно прислушивается.       — Сюда идут. *** Ворчит Бетси, непонятно как просочившаяся в спальню. И больше ни звука — тогда я слушаю иначе. Лука прав, враждебное присутствие приближается.       — Кто, Лука?       — Андроник. Я его почувствовал. Не знаю, как он выбрался. Значит, ему помог кто-то достаточно сильный, чтобы обойти защитные чары. Лука потягивается всем телом, возвращает клыки и кошачьи глаза с вертикальными зрачками. Стекает с постели, облекается в мантию-крылья. Восхитительно. Но…       — Ты останешься здесь. Или телепортируешься в безопасное место.       — Но… Мой король… Нет, я не буду! Ого, бунт на корабле.       — Я тебя не оставлю!       — Если Андроник вышел из заточения, ты сможешь его убить?       — Смогу, если прикажете.       — Нет, Лука. К сожалению, не сможешь. Не его. А значит, ты будешь уязвим. А твоя уязвимость — моя уязвимость.       — Тогда вы убьете его. Повелитель, я вас не оставлю. Прошу вас. Не отсылайте меня.       — Ты что, боишься за меня? — Не верю своим ушам. Судорожно кивает. Заискивающе заглядывает в глаза. Боится. За меня. За повелителя тьмы, за своего короля.       — Уйдем вместе, — просит Лука. — Мы можем просто уйти.       — Сбежать, ты имеешь в виду? Ты переходишь границы, принц. Вспомни, кому ты служишь.       — Тебе. Но я тебя не брошу. Глупец. Хочет встретиться с неумолимостью чар судьбы нос к носу? Пусть. Защитить его или отправить в безопасное место я смогу в любой момент.       — Я выполню приказ.       — Следуй за мной. И не геройствуй. Полезешь под огонь — я телепортирую тебя тут же.       — Спасибо, Лазарь.       — Не смей. Сейчас я — твой король. И никого не убивай без приказа. Темный Король, белая смерть, черная кошка у левой ноги. И принц за правым плечом. Андроник поднимается нам навстречу по широкой, устланной красным ковром лестнице — как по ручью крови. Шиплю сквозь зубы. Он один. Но как же он изменился. Словно кто-то накачал его магией. А ведь правда накачал. Лука, не умеющий управлять своими силами. Лука, намертво с ним связанный.       — Зачем ты пришел? Ты так хочешь умереть, детоубийца? Твои силы заемные. Против меня ты — червяк. Его левая ладонь наливается рубиновым светом.       — Ну что ж. Ты сам выбрал свою участь. У основания лестницы возникает Симон. Качаю головой: не вмешивайся.       — Разрешаю тебе сказать последнее слово, прежде чем я тебя — не надейся, не убью. Ты будешь жить так долго, как мне нужно. Но пожалеешь о каждой секунде.       — Лука, пойдем со мной, — он смотрит за мое плечо, — ты не такой. Совсем не такой. Ты никогда таким не был. И не для этого был рожден, пожалуйста, пойдем со мной. Ты можешь выбирать. Лука фыркает. Более чем выразительно.       — Когда я мог выбирать, Андроник? За меня всю жизнь все решали. Ректор, ты, блин, ты реально думаешь, я мечтал к тебе в койку залезть? Или ты это решал? Или вот ты красиво помирать пришел — оно надо? Может, ты меня спросишь, ну, для разнообразия? Спросишь, кто я?       — Кто ты? — послушно спрашивает Андроник. Да он же его опутал. Это не просто слова, Лука отвлек его и подчинил себе. Быстро учится, только не умеет просчитывать на шаг вперед.       — Твой хозяин. Я оборачиваюсь и смотрю на Луку. Он ходит по лезвию безумия. Его лицо подрагивает, как бывает у Магды.       — Принц и вассал моего короля. И, Андроник, я не пойду с тобой, как бы связаны мы ни были. И…       — Остановись, Лука. Тебя несет. Он оторопело моргает. Втягивает клыки и с шипением выдыхает воздух — Бетси немедленно тоже шипит и выгибает спину. Она клыки не втягивает, не умеет.       — Ты по-прежнему открытая книга. — Андроник сбрасывает чары. — Мне очень больно видеть, что из тебя лепит Темный Король, Лука. Ты же вовсе не убийца.       — Да?!       — Остановись, — повторяю я жестче. *** Это не мой Лука. То, кем он стал, — не мой Лука, а темный маг, темный принц, переполненный тем, что он принимает за чужую жизнь, — но это чужая смерть. Он выглядит сытым упырем, у него кошачьи глаза, как у пантеры Короля, острые когти, как у Короля, черные крылья тумана за плечами. Он смеется мне в лицо чужим смехом. И сейчас он станет смотреть, как меня калечит его повелитель. О, у него всегда был выбор. Всегда, пока он не продал душу тьме. Если бы я мог вернуться назад, отдал бы его в руки полиции. Если бы я мог повернуть время вспять, сдал бы пришедшим в мой дом боевым магам. Я не думал, что пестую воплощенное зло. Угрозу всему чаклунскому миру. Принца ночи. Но судьба добра ко мне напоследок. И когда я погрузился в кошмар, пока я наблюдал, как Лука оставляет за собой опустошенные трупы, — я черпал его силы. Это они пожалеют, что оставили меня в живых. Я знаю, как снять чары судьбы. Разорвать этот круг. И Король знает, иначе бы не пытался сохранить мне жизнь. — Умри! Через плечо короля я бью в Луку. Прости, любовь моя. Темный Король сдвигается наперерез чарам. И они срабатывают. Заклятие попадает в цель. Король вздрагивает, колени подгибаются, маска смерти превращается в молодое лицо. Ему чуть за тридцать. У него черные глаза и русые волосы. Пушистые прямые брови удивленно поднимаются — и Король падает. Лука, свободный Лука, шепчет: — Лазарь. Ох, нет. Лазарь. Я жду взрыва. Атаки. В спину бьет Симон — связывающим, оно меня не берет. Лука становится на четвереньки рядом с мертвым королем. Я слышу перестук каблуков: Магда, или Марфа, или обе вместе. — Нет, нет, Лазарь, нет. И смотрит на меня. Он не человек. Вообще. Черты текут, изменяются, застывают костяным оскалом черепа. Пантера рычит. И темный принц вторит ее рыку. Он так и кидается — не вставая. Он преодолевает расстояние одним прыжком и оказывается возле меня. Внизу воет, так знакомо воет, женщина.       — Он мой! — кричит принц своим вассалам, своей семье. Их отсекает от нас опустившийся щит. Нас все еще связывают чары судьбы. Я чувствую горе, боль и ярость как свои. Я чувствую ненависть.       —Ты его оживишь, детоубийца. Немедленно его поднимешь.       — Я не некромант. Кто-то из нас сейчас должен умереть, и лучше не я. Для мира лучше, для добра, для общего дела, для людей. Как бы я ни любил его в прошлом — он выжег это чувство своим выбором. И еще тем, какое горе захлестывает его сейчас, потеря, утрата, разорванный в клочья мир, который он готов уничтожить прямо в этот момент. Ненависть ко мне.       — Тогда ты умрешь.       — Умри! Мы произносим это одновременно, но мое заклятье отражается. На секунду мне кажется, будто Лука промахнулся. Мир сужается, сужается, пока в нем не остается только маска смерти. А потом тухнет и она. 3       — Лазарь. Лазарь. Ну пожалуйста. Вставай. Лазарь, ты не мог умереть. Я стою внизу и держу за руку Магду. Она перестала кричать. Симон замер чуть выше.       — Я не пойду, — хрипло шепчет Магда. — Сестра, я не пойду. Понимаю ее. Но я врач. И я отпускаю руку сестры и начинаю подниматься. Навстречу неизбежному. Деревянные ноги. Бесконечная лестница. Мальчик, трясущий моего брата — в его истинном обличье — за плечи. Зовущий его по имени. Я не могу смотреть на брата. Я смотрю на Луку, будто мое отчаяние отражается в нем.       — Лазарь, ты не можешь умереть. Ты не мог умереть. Марфа, он же не умер? Правда, Марфа? Мне нужно встать на колени, проверить пульс и дыхание. Их нет. Мое место занимает знахарка Марфа — она собрана, и она не чувствует боли, разрывающей чрево, как рождающийся в муках ребенок. Этот ребенок — смерть. Мне нужно начать делать непрямой массаж сердца, но… Я не некромант. И здесь живой мальчик, нуждающийся в помощи. Я справлюсь. Я взрослая и сильная.       — Лука… мне жаль. После этого заклятья не выживают.       — Это я виноват. Это мне.       — Это был его выбор, принц. Он знал, что делает. Иначе бы оно не достигло цели. Бетси подошла, ткнулась мордой в его плечо, и Лука сгреб ее в охапку. Я молча слушала рыдания. Глаза брата слепо смотрели в потолок. Я не могла заставить себя их закрыть. Это сделал Симон. Он наклонился, провел по его векам пальцами, плотно зажмурился, тряхнул головой. По лестнице поднималась Магда. Она не остановилась, когда проходила мимо Андроника. Детоубийца лежал лицом вниз, и я воздала хвалу темным богам. Каждый раз, когда он попадался на глаза Магде, я боялась, что сестра вспомнит. Она замерла, не дойдя одной ступени. Каменная Магда. Неестественно спокойная Магда. Надгробие самой себе. Я встала, чтобы быть рядом с сестрой. Мы всегда вместе, в радости и в горе. Магда вцепилась в меня, я — в нее. Симон прочистил горло.       — Нужно объявить о его гибели… принц. Нужно всех созвать.       — Нет. Он будет жить.       — Лука, мне жаль, но это невозможно. Ты… Мы все горюем. Но нужно объявить о его гибели.       — Нет. Это приказ. Никаких похорон.       — Приказ? — уточнил Симон.       — Да. Ты сомневаешься в моем праве? Кто-то сомневается в моем праве сюзерена? Сквозь кожу проступает костяной лик Короля.       — Нет, — говорю я. — Конечно, нет. Кто, если не ты? Он бы хотел этого.       — Тогда помогите мне. Пожалуйста. Я знаю, это возможно. Я знаю. Он — смерть. Разве смерть может погибнуть?       — Мы не некроманты, — бурчит Симон. — Лука, послушай. Я представляю твою боль и разделяю ее. Но даже если поднять мертвого — это будет не он. Ты сможешь говорить с ним, он будет отвечать на твои вопросы — это возможно, по крайней мере ко… Лазарь это умел. Поднять — это не оживить. Лука отпустил Бетси, и кошка улеглась рядом с моим братом.       — Созови всех. Поднял короля легко, будто тело ничего не весило, и удалился в его покои. *** Он не выходил до вечера. Армия собралась, и мы сидели в пиршественном зале, сидели молча, ждали решения принца. Сидели на бессловесных поминках. Магда комкала подол платья — синего в красный мак, но не слезинки не проронила. Плакал Симон, уронив голову на руки. Труп Андроника лежал в бывшей его палате. Я просто наблюдала, не будет ли кому-то нужна моя помощь, помощь знахарки. Понадобилась нескольким молодым ведьмам и старому колдуну, по виду совершенно сельскому, имени которого я не помнила. Кажется, он специализировался на народных чарах. Остановить истерику. Успокоить. Выправить ритм сердца. Мое сердце отстукивало: брат-мертв-брат-мертв-брат-мертв. Лазарь мой, Лазарь… но я не могла позволить себе горе. Наконец к нам вышел Лука. Он пошатывался, из прокушенной нижней губы сочилась кровь. Крылья волочились траурным плащом. Лука нес книгу в деревянном переплете, выпачканном кирпично-коричневым. Книгу с большой буквы.       — Вы все собрались здесь, — голос его оставался твердым, — чтобы почтить память и принести присягу. Признаете ли вы мою власть над вами?       — Да. Магда вышла из-за стола и опустилась перед ним на одно колено. Следом за ней так поступили все мы. Лука раскрыл Книгу.       — Отдаете ли свою судьбу в мои руки?       — Да. Снова первой ответила Магда, и никто не посмел отказаться. Лука поднял книгу над нашими головами в жесте благословения. И начал читать формулу. Мне показалось, я узнаю чары сюзерена, но было в них вплетено что-то иное. Древние слова, не переводимые ни на один язык, опутывали сетью, туманили сознание. Не переставая говорить, Лука двинулся между нами. Раскрытой Книгой он касался макушки каждого и переходил к следующему. Магда рухнула на четвереньки. Застонал Симон. Вскрикнул Марк, бледный после недавней кровопотери, — я внимательно следила за мальчиком, боялась, что ему станет плохо. Очередь дошла до меня, переплет обжег голову. И я уловила смысл речитатива. Мне открылась речь — противиться я была не в силах. Жизнь не подвластна смерти Смерти не существует Истина только любовь Не будет конца. Ищущие покоя получат его Ищущие правды насытятся ею Ищущие царства будут властвовать Успокоятся плачущие Утешатся скорбящие Ибо нет смерти Свет, который в тебе, — тьма, Тьма, которая в тебе, — свет Волосы встали дыбом. Принц… нет, новый Король сплетал нити наших судеб в одну, перекручивал ее, проникал в сознание, черпал силы пригоршнями. Магию — и нашу суть. Мы с Симоном, юные и влюбленные, выходим из обычного человеческого загса, а Магда с Лазарем осыпают нас рисом и розовыми лепестками. Лазарь оживляет котенка. Папа приводит домой насупленного и тощего мальчика: это ваш старший брат. Я беру на руки новорожденного племянника, такого маленького, такого сморщенного и беззащитного, Магда улыбается загадочной материнской улыбкой, а я плачу от счастья. Плачу от счастья. Ибо нет смерти Есть только любовь Блаженны слышащие это Ибо жизнь их продлится в вечность Блаженны воины царства, ибо они правы Блаженны вассалы, ибо их судьба предрешена Блаженны мертвые, ибо воскреснут Король лежит на постели, руки сложены на груди. Король невидяще смотрит в потолок. Король склоняется надо мной… нет, над Лукой. И просит: назови меня по имени. Меня зовут Лазарь.       — ВОСКРЕСНИ, ЛАЗАРЬ! ВОССТАНЬ! Ткань бытия порвалась. *** Мой король и повелитель спит под присмотром сестер. Дышит глубоко и ровно. Надеюсь, ему снятся хорошие сны. Я вернусь и напою его — мы делаем это по очереди, даже Марфа, хотя из знахарей никогда не черпают силу. Я был настолько слаб, что даже телепортироваться далеко не мог, да и облик изменить тоже. Тут не поперебираешься. Бомж рылся в помойке.       — Молодой человек, закурить не будет?       — Будет. Он подпустил меня вплотную, надеясь на сигарету. И я выпил его, хотя прикасаться было противно. Обнаружил, что идет мелкий дождь, а я стою в вонючей луже. Слева — пятиэтажка, справа — детский сад. Детей жрать я не собирался. Во дворе хрущевки никого не было — дождь распугал. Я встал под козырек крайнего подъезда, раздумывая, куда двинуться дальше. Увидел свое отражение в стекле припаркованного автомобиля: упырь упырем. Волосы абсолютно белые стали. Под фонарь вышел парень в кожаной куртке. Стрижка ежиком. Банка пойла. Цыпки на руке. Я двигался уже легче. Наперерез. Улыбнуться.       — Ты чё, белобрысый, пидор?!       — Ага-а-а. Теперь я мог даже оставаться сухим под дождем. Силы по капле возвращались — этот гопник оказался заряжен жизнью, агрессивный, с прущим тестостероном. Но мне нужна была совсем другая добыча. Мне нужна была магия. Самый простой способ получить в свое распоряжение магов — самому к ним прийти. Ну я и пошел. Я же знаю, где кто живет. *** Третью квартиру я покинул почти собой. Никто не ютился по ободранным однушкам. Господа преподаватели Лицея не отказывали себе в уютном жилье. Вспомнил свое детство. «Батя твой блядун был, потому и помер, и мать блядью была, и ты — выблядок». Пожалуй, пришло время навестить дорогую бабушку. Наш подъезд по-прежнему вонял кошками и канализацией, а зеленые стены остались такими же облупленными. Я помнил ступеньки ногами — каждый шаг отдавался в бухающем сердце. Я боялся бабку. Точнее, я-маленький боялся бабку, я-школьник ее боялся. А я-принц? Один из самых могущественных магов, учитывая состояние короля — самый могущественный темный маг на земле? Но для встречи с родственницей я вернул себе человеческий облик, втянул клыки, накинул на одежду чары: пусть будут джинсы и худи. И кеды. А вот менять цвет волос не стал. Позвонил в дверь — задребезжало, и на звонок откликнулся надтреснутый голос:       — Это что за вошь ебаная там названивает в ночь?!       — Это я, ба. Звякнула цепочка, потом повернулся замок. И любимая бабуся высунула наружу картофелину своей рожи. Щелочки глаз, давно потерявших цвет. Или не имевших цвета от рождения. Белые глаза. Седые волосы на подбородке.       — Лука? Ты чего приперся? Не померла и не собираюсь — и квартиру хуй получишь! Пиздуй туда, где был!       — Пусти, ба, чаю попить.       — Чаю ему, выблядку! А мне что принес? Хуй без соли с чесноком? Суп из семи залуп?       — Ба, я денег принес. Это, наверное, единственное, что интересовало бабку по жизни. Нищета ее такой сделала или просто говняный характер — никогда не узнаю. Но бабка посторонилась, пропуская меня в кубик прихожей. Обои здесь, наверное, застали бабкину юность — рисунок на них стерся. Серые пятна на сером. Скрипучий паркет. Дряхлая вешалка, под ней — бабкины чоботы на резиновой подошве. И запах старости, специфический и острый, с нотками нафталина и цветного мыла.       — Ну?       — Не нукай, карга старая, — с удовольствием проговорил я, — не запрягла. Бабка оторопела, заморгала — глазенки слезились. Я, оказывается, перерос ее давно, еле до плеча мне достает. При том что меня высоким никто не назвал бы.       — А теперь, любезная моя прародительница, мы поговорим. Я давно хотел с тобой поговорить.       — Ты говори, да не заговаривайся! Ишь, выискался! Я тебя, выблядка, вырастила! Я жопу тебе вонючую мыла!       — Ой, да не начинай. Замолкни. Как же хорошо, что я так могу. Раз — и бабка разевает рот бесшумно. Я отодвинул ее, прошел на кухню и опустился на шаткий табурет. Бедненько, но чистенько. Наверное, я богат — как спутник короля. И как принц. Я мог бы перевезти ее отсюда в человеческие условия или хотя бы сделать ремонт. Симон Кифа не отказал бы мне.       — Сядь. Говори.       — …отсох, чтоб ты…       — Замолкни. Дорогая бабушка, ты, наверное, не поняла. Ты будешь говорить со мной по делу. Еще одно оскорбление — и я просто вырву тебе язык. Кивни-ка, если согласна. Вот и молодец. Говори.       — Ч-что ты такое, господи, что ты такое?!       — Да ничего нового, ба, я колдун. Маг. Как мама и покойный папа. И ты, дорогая моя и бесценная, ведьма. Не в переносном смысле, как я всегда думал. Судя по всему, слабенькая. Это так?       — Я?! Да чтоб я?! Да никогда! Я честная женщина! Да как у тебя язык поворачивается на бабку наговаривать?.. Темные боги, она просто не знала. Никчемная жизнь. Неосознанный, хиленький росток магии, почти зачахший от зависти, ненависти, мелочности. От того, что бабка никогда не видела красоты — ни в себе, ни вокруг. И от чудес отворачивалась. Да и что она могла? Сглазить, попортить, вряд ли больше. Даже удачу не приманила.       — Смотри. Я протянул ей ладонь и зажег язычок пламени — робкий, нестрашный.       — Смотри. Огонек обернулся бабочкой, она полетела по кухне, роняя с крыльев пыльцу искорок.       — Смотри. Еще одна бабочка и еще — и вот хоровод мотыльков кружил по крохотной обшарпанной кухне с мебелью советских времен. Бабка глядела, раскрыв рот.       — Вот что я такое. И вот кем могла бы стать мама. И ты. Но мама в тюрьме…       — Померла она. Блядь эта. Кончился мой позор, отмучалась. Пусть в аду горит. Ее руки замерли на столе. И я погладил кисть — сухая, как оберточная бумага, хрупкая кожа. Во мне не было злости, только сожаление. И желание взять от нее хоть что-то. Хотя бы кроху тепла, которое она мне задолжала. …когда я уходил, здание полыхало за спиной. И оранжевый луч бил в небо, подсказывая боевым магам, куда смотреть. *** А дома меня поджидал Симон. Он не до конца оттер кровь — под носом запеклась корка. Без всяких церемоний ухватил меня за рукав и оттащил в сторону, к камину.       — Лука. Есть одно неприятное дело. Что делать с телом убийцы? Похоронить?       — Сожгите.       — Тебе стоит на него взглянуть.       — Я не хочу, Симон.       — Но тебе это нужно. Как мне ни хотелось рвануть к Королю, я пошел за Симоном в гостевую. Мне на самом деле было страшно, даже несмотря на переполняющую магию. Я все же винил себя в гибели Андроника. В том, что он решился напасть. Я изменил ему — и не только физически. Я растоптал его любовь, пусть она и была нам навязана. Его мечту, наверное. Ну, примерно так. И на месте нашей связи образовалась пустота. Я привык чувствовать за двоих, оказывается. Теперь этого не стало. Пока я вытягивал из смерти Короля, грел его окоченевшее тело, отгонял отчаяние и сам жил только надеждой, тоска по нему затмевала все. Сегодня утром Лазарь очнулся, но еще очень слаб и все время спит. Это не кома, сказала Марфа. А теперь я был полон магией и, к сожалению, мог думать о чем-то еще. Андроник был добр ко мне, когда все отвернулись. Спасал меня. Наверное, ну, ему не понравилось, кем я стал. Мне нравится. А он так и не смог принять тьму внутри себя. Он лежал на кровати с руками, сложенными на груди. Я отшатнулся. Как мой Король. Я не мог подойти к нему, прилип к стене. Но не видел ничего, кроме недвижного тела. В висках стучало, вспотели ладони.       — Я соболезную. Голос Симона вывел меня из оцепенения. Я взглянул на него — он кивнул на кровать.       — Все же он тебе не чужой. Не бойся, заклятья сохранили его от тления. Будто этого я боялся. Иррациональный страх. Он встанет и начнет меня обвинять. Он откроет глаза и заглянет в душу. Он вернется. Я — принц. Я не сопляк и не трус. На негнущийся ногах я приблизился к изголовью. Сначала не понял. Потом тоже не понял. Быть этого не могло.       — Симон, это же не он.       — Нет, Лука, это он. Маги выглядят так, как того желают. Ты мог наблюдать это на примере Лазаря. Да и сам ты сейчас… мало похож на того мальчика, каким был. Я склонился над трупом. Кого-то он мне напоминал. Вообще не такой, как при жизни. Волосы черные. Кто-то знакомый…       — Это. Симон. Не могу понять, ну, на кого он похож.       — Насколько я могу судить, примерно таким через пару десятков лет будет твое истинное лицо. Да. Мое треугольное лицо. Моя форма носа. Мои губы — только немного тоньше. Возраст оттянул уголки вниз.       — Какого цвета глаза у него… были?       — Если бы я знал, Лука. Детей Магды он убивал уже под маской.       — А почему он похож на меня? — Вопрос прозвучал жалобно.       — Скорее уж ты на него. Я не знаю. Так что нам делать с телом? Поднять бы его и спросить. Но некромант из меня пока что так себе. А тут трехдневный труп. Я велел возобновить чары и пока что не делать больше ничего. Оставался еще один способ узнать, кто такой Андроник на самом деле. И еще одно занятие важнее. *** Я еще не целый, не до конца живой, слабо могу шевелиться, то и дело проваливаюсь в непроглядную темноту, и могильный камень опускается на грудь. Бетси жмется к боку. Сестры молчат и не трогают меня. Только Марфа периодически принимается мурлыкать знахарскую песню. Возвращается Лука. Движение воздуха, его запах — трудно охарактеризовать. Просто его. Я поднимаю чугунные веки, и в поле зрения появляется принц. Клыки. Кошачьи глаза. Полные губы изгибаются в счастливой улыбке.       — Король. Мой Король. Он накачан чужими жизнями.       — Король теперь — ты. Я пуст. Даже не маг.       — Ерунда. Ну, ты был мертв. Воскрес. Как — не маг? До этого, я читал, только один воскрес. И там двенадцать человек чуть, ну, не померли. А у нас все живы и на ногах. Сестры уходят, на прощание по очереди целуют меня в лоб, а его — в щеку. Он кусает себя за запястье. Я смотрю на струйку темной, вязкой крови. Лука подносит запястье к моим губам.       — Пей. Самое паршивое, что он мог с собой сделать. И сделал без моего разрешения. Против моей воли. Наглец, опьяненный властью.       — Пей, Лазарь. Соленая капля падает в приоткрытый рот. Лука прижимает руку, и я пью. Я не могу отказаться. Сила перетекает в меня, и хотя не заполняет пустоту, но склеивает. Он не умеет рассчитывать, сколько отдает. Дышит прерывисто, кожа холодеет. Я убираю его руку. Я умею шевелиться.       — Ты. Действовал. Без. Приказа. Ты. Мог. Погибнуть. Клятва.       — Наверное, твоя смерть ее обнулила. Ну, я просто не думал. Облик его меняется, сползает маска. Лука снова бледен. Я хочу сказать ему о многом. Спросить тоже. Наш утренний диалог не задался: все истерично радовались возвращению, сам я пытался отогнать воспоминания о смерти. Как таковых их нет. Там ничего нет. Ни небес, ни земли, ни светлых или темных богов, ни личности. Меня выключили — и включили снова в кругу рыдающих родственников. Довольно театрально. Когда я очнулся, Магда верещала от радости так, что чуть не отправила меня обратно.       — Ты почти как ты уже. Ну. Лазарь. Король. А он — нет. Лука измученный и неспокойный. Он наклоняется утыкается лбом в мою грудь. Глажу по седым волосам.       — Ты спрятал Книгу?       — Да, повелитель. Сразу. Хотя, это. Повторить бы никто не мог. Из других. Даже мне… ну, то есть ладно, да, даже мне было тяжело. Как не я ее читал, а она меня. Сквозь меня.       — Древние чары, принц. Я смежаю веки и продолжаю говорить:       — Она действительно читала тебя. Ты рисковал. Собою и всей нашей армией.       — А на фиг нам было бы жить без тебя?       — Ты решил за них.       — Не. Они сами согласились. И если да. То и хрен с ним. Если я провинился — накажи. Он прекрасно понимает, что я слаб, как котенок. Волосы непривычные на ощупь, жестче. Тарахтит Бетси, подрагивая под боком. От Луки по спальне облаком чернил ползет страх. Это странно. Не меня же он боится. Или меня. Двое суток я оставался мертвым. Я — второй в истории, вернувшийся с той стороны. Лука — первый в мире, ожививший мага.       — Посмотри мне в глаза. Вздохнув, Лука повинуется. В его сознании бродят смутные тени, но, нет, не я — причина его тревоги.       — Что случилось?       — Это. Слушай. Лазарь. То есть. Ну. Симона бы хватил удар: Лука забыл все уроки риторики.       — Темные боги. Сосредоточься на речи, Лука, я ничего не понимаю.       — Ты еще слаб. Щенок. Почувствовал слабину.       — Это мне решать, Лука. Пока я валялся трупом — решения принимал ты. Теперь я жив. И я хочу знать, что с тобой происходит.       — Ты только… ты не сердись. В смысле. Ничего такого. Это Симон. То есть он попросил посмотреть. Сказал, важно. Когда я увидел труп Андроника. Только сегодня. Он… я… мы похожи. Ты видел его истинное лицо? Похожи?!       — Как будто это я там лежу. Только старше. Я, это, понимаешь, я не помню родителей. Только как мама убила папу, а не лица. Вообще помню только фрагментами детство. И в школе. Куски, ну, выпали. Только последний год нормально. А он уверен, что хочет помнить? Юноша со шрамами на запястьях. Мой… кто? Любовник, наследник, правая рука, принц?       — Вряд ли он твой отец. Если ты об этом. Я сажусь — спина затекла. Аккуратно прощупываю вновь обретенную силу. Ее мало, но должно хватить. ***       — Ты хочешь вспомнить детство?       — А это, ну, возможно?       — Воспоминания можно заблокировать. Чарами. Или простой психотравмой. Но нейронные связи ты не перестроишь, если их не подменить, как ты делал с Андроником. Лука и целительство…       — Ага. Да. А как?       — Ляг и закрой глаза. Я все сделаю.       — Мой повелитель! Ты еще…       — Мне повторить? Не решай за меня. Решаю только я. Он ложится на спину и зажмуривается, а я касаюсь его лба подушечками пальцев. Я не телепат. Но восстановить забытое просто.       — Вспомни. Лука начинает кричать. ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. Внутренняя речь 1 Я сижу на табуретке, держусь обеими руками за края и болтаю ногами. Дядя очень высокий. Огромный. Как вешалка. Он садится на пол передо мной.       — У тебя блядские зенки.       — Это кто тебя научил таким словам, ба?       — Ага. У меня блядские зенки. И у тебя такие. А ты кто?       — Я твой дядя, малыш.       — А почему я тебя не знаю?       — Я был очень далеко, теперь приехал.       — Так ты сучий выблядок?..       — Кхм. Ты знаешь, что не все слова стоит повторять за ба? Знаю. Ба может ударить по губам, если я ей скажу, чтобы она пиздовала.       — Малыш, ты умеешь делать необычные вещи. Я задумываюсь. Умею. Но не хочу признаваться: вдруг ремнем отлупашит? Или в темной ванной закроет? Или без еды оставит? На мне только растянутые трусики и майка. Я мерзну.       — Кожа да кости, — вздыхает дядя. — Держи-ка. У него на ладони… нет, не может быть. Я по телевизору видел. Это КОНФЕТА. Мне? Не решаюсь взять. Ба прибьет. Надо ей оставить, она и так все для меня, а сама страдает.       — Бери, бери. Ешь, это вкусно. Я быстро, пока дядя не передумал, цопаю конфету, разворачиваю и сую за щеку. Она сладкая. Как сахар. Я иногда таскаю сахар, а ба меня потом от-ху-я-ри-ва-ет поделом. Я уже люблю дядю.       — Эх ты. Недокормыш. Покажи, что ты умеешь, дам еще конфет. Я раскрываю потную ладонь. На ней сидит теплая бабочка с золотыми крылышками. Если подбросить — полетит. Бабочка получилась из фантика.       — Красиво, — говорит дядя. — Ты молодец. А что еще умеешь? Дожевываю конфету и быстро отвечаю, он вроде не сердится.       — Я Серую шлюху понимаю. Брови дяди взлетают под самые волосы.       — Кого-кого?!       — Кошку бабы. Я с ней говорю. Только ба не говорите. Прибьет.       — Она тебя бьет за чудеса? Чудеса. Вот как это называется.       — Ага. Он обещал еще конфету — и дает. Целых три. Я полностью поглощен сладостями. Не сразу замечаю, что дядя трогает мою голову. Сжимаюсь: за волосы таскать будет. А он меня гладит, как кошку. Я его еще сильнее люблю.       — Дядя, а ты меня заберешь? Ты будешь моим папой?       — Не сейчас. Но заберу обязательно. Правда-правда, честно-честно. А сейчас мне пора. Бывай, Лука.       — Дядя, я бабе не скажу. А как тебя зовут?       — Андроник. Он встает, еще раз гладит меня по голове. И особым голосом произносит:       — Забудь. ***       — Вы кто?       — Твой дядя, Лука. Я сижу на кухне и пытаюсь писать прописи. Дядя? У меня нет дяди. Отец — мудак и блядун, пиздил маму, она его замочила, и ба одна со мной мучается.       — А как ты сюда попал? Неужели я не запер дверь, когда пришел из школы, и это грабитель?!       — Я умею открывать запертые двери. На всякий случай я встаю из-за стола и покрепче сжимаю шариковую ручку. Она уже не пластмассовая. Она вообще клинок, как у ниндзя. Потому что я ей шепнул.       — Успокойся. Я правда твой дядя. Присмотрись. Мы похожи. И глаза похожи. У него тоже, как у Серой и меня, отблескивают.       — А ты тоже… ну, ты тоже?       — Я тоже чаклун. Трясу головой. Я всякие штуки умею, но ба велит никому не показывать. Чашку соединил — и то ругалась, испоганил, сказала. Глаза б мои тебя не видели, один вред от тебя.       — А как тебя зовут?       — Андроник.       — А ба никогда не говорила. Ты мамин брат?       — Нет. Если быть точным, я племянник твоей ба, а она — моя тетка. Размышляю, что бы еще спросить. Гостей положено угощать, но свою тарелку супа я уже съел, а холодильник и буфет на замке, чтобы все не сожрал, и так на меня не напасешься.       — Ты, наверное, голодный, Лука? Дети всегда голодные.       — Я обедал, — быстро отвечаю я. И вежливо добавляю: — Спасибо, дядя Андроник.       — Брось. Одевайся, и пойдем поедим. Ба не узнает и не вернется, пока нас не будет. Мне запрещено шляться, чтобы я не связался с плохой компанией и не скурвился, как мама. Но про то, что нельзя выходить с дядей, ба ничего не говорила. Неуверенно подтягиваю спортивные штаны. Ба их от сердца оторвала.       — Переодевайся. У тебя же есть джинсы? Брюки?       — Ага. Я лечу в комнату, джинсы валяются на постели. Ой, я забыл ее заправить. И одежду убрать. Оглядываюсь на дядю. Сейчас начнется. Прикрываю голову руками. И прячусь в угол за диваном.       — Ты чего, Лука? Да что с тобой?!       — Дяденька, не бей, не надо!       — Да не собираюсь я тебя бить, светлые боги! Вылезай. Не дури. Осторожно, с опаской, вылезаю. Кажется, не будет наказывать. Но ба тоже так иногда. Не буду, не буду, потом проводом отхуярит.       — Переодевайся. Что ты любишь? Пиццу? Бургеры?       — Суп. И кашу. И хлеб очень. Я знаю, как надо отвечать. Я воспитанный.       — Недокормыш. Знакомое какое-то слово. Но я решаюсь, стаскиваю штаны, стягиваю майку.       — Темные боги… Лука. Я не ожидал прикосновения и, когда он трогает мою спину, подпрыгиваю и вскрикиваю.       — Это ба?       — Ну. Я принес тройку. Ба пришлось мне мозги вправлять.       — Чем?       — Ну, проводом. Пальцы, теплые и мягкие, пробегаются по ребрам, плечам.       — Да не вертись ты. Больно?       — Не. Так, немножко. Под его прикосновениями мне становится спокойно и сонно. Я даже зеваю.       — Пойдем, — напряженно говорит он. Я одеваюсь. Дурак, что ли, спорить. Я ни разу не пробовал пиццу или бургер. Даже в столовке. У ба и так на меня все деньги уходят… И мы идем есть пиццу. В настоящее кафе! На улице дядя берет меня за руку, чтобы перейти дорогу. Этого тоже никогда не было. Ба хватает крепко и больно, а он держит бережно. Может, дядя меня заберет? И мы будем жить вместе? Пицца оказывается очень вкусной. Вкуснее всего. А еще кола. И десерт. Я сижу на мягком диване и жалею, что в животе совсем кончилось место. Мне дышать трудно. А напротив сидит дядя Андроник. Мы так похожи! У него глаза как мои, а больше я ни у кого не видел: блестят, как у кошки. Наверное, и в темноте светятся. Ба орет: зенки свои блядские закрой!       — Дядя. А ты меня заберешь?       — Обязательно, Лука. Обязательно.       — И мы будем жить вместе, без ба?       — Конечно, обещаю тебе. А сейчас нам пора вернуться. Врет он все. И что заберет. И что жить без ба… а может, мы идем за моими вещами? У меня появляется надежда. По дороге обратно дядя — мой дядя! — снова ласково держит меня за руку. Ба еще не пришла.       — Да ты совсем осоловел, Лука       — Дядя? Мы пойдем к тебе? Мне собрать вещи?       — Да, — говорит он после паузы. — Да.       — Дядь, ты лучший.       — Нет, лучший — ты. А теперь забудь. *** Микола сказал, что я дебил и фокусник, а я дал ему в нос. А Микола дал в нос мне. А он сильнее. И пенал сломал. Пенал ба с пенсии покупала, с человеком-пауком, перед третьим классом, когда переводила меня в эту школу. Для дебилов, сказала ба, таких как ты, послал же господь за грехи, хоть бы толк от тебя был, двоечник, позорище. Тут дрались. Гнобили. Я сразу стал Дохлый. Я мстил. Их тетради исчезали, обувь разваливалась, штаны соскакивали, и все видели голые сраки. Я пришел домой. Ба не было. На столе ждала тарелка холодной, подсохшей гречки. Жри кашу, выблядок, может, хоть вырастешь. Ума нет, рожей не вышел, тьху. Со свету меня сживешь. Газ включать и греть нельзя — это расходы, и руки у меня кривые, хату спалю. Но я умею… я провожу над гречкой рукой и прошу:       — Подогрейся. Ну вот и теплая. Пробовал превратить ее в мясо или варенье — не вышло. Пробовал хлеб в пиццу. Я никогда не ел пиццы, а вкус иногда снится: будто я сижу в кафе и наминаю ее кусок за куском.       — У тебя хорошо получается, Лука! Вилка падает из пальцев.       — Вы кто?!       — Ты меня не помнишь, был слишком мал. Я твой дядя Андроник.       — Да нет у меня никакого дяди. У меня только ба.       — А я ее племянник. Разве ты не видишь? Ты похож на меня. Ну, не очень, если честно. Он высокий и красивый. А я так себе. И низкий. А вот глаза и правда как мои.       — Я приходил, когда тебе было лет шесть… ты был совсем малыш. Очень хочется есть, в животе бурчит. Я кошусь на гречку. Чего ему надо, дяде этому? От взрослых одни беды.       — Недокормыш… я тогда обещал тебя забрать, но не вышло. Я забываю про гречку и пялюсь на него, разинув рот. Дядя подходит ближе и обнимает меня, прижимает к животу. Так никогда и никто не делал. Заберет. Заберет от ба, из школы дебилов! Я его словно давно знаю. Это же мой дядя. Мамин двоюродный брат. Реветь таким взрослым парням нельзя, но я реву.       — Тише, тише. Я с тобой. Скажи, ба до сих пор тебя бьет?       — Ага. Ну, за дело. И Микола сегодня вот нос…       — Дай посмотрю. Я запрокидываю голову.       — Да-а-а-а, дела. Ну-ка. Пальцы пробегают по моему лицу, и нос перестает болеть. Мой дядя… такой же. Такой же, как я!       — Твоя мама была чаклункой. А отец чаклуном. Дар есть и у тебя.       — И у тебя?       — Конечно. Пойдем, посмотрю, что сделать с побоями ба. Мы идем в спальню, я раздеваюсь до трусов, и он залечивает синяки. Словно гладит спину, потом задницу. Мне становится неловко, но это же дядя.       — Лука, ты хочешь, чтобы я тебя забрал, хочешь сделать мне очень-очень хорошо? Разденься совсем. Он снимает рубашку и глядит, как на конфету. Я не могу ослушаться. Мне очень хочется сделать ему хорошо — чтобы он не передумал меня забирать.       — Сядь ко мне на колени. Это стремно. А вдруг он этот, извращенец. Но это же дядя.       — Мы немного поиграем. Расслабься. Тебе понравится. Мы немного поиграем, совсем немного. Ты будешь послушным, а то я обо всем расскажу ба. Я захлебываюсь слезами. Мне очень больно, очень.       — Ты был послушным мальчиком. Ты мой хороший мальчик. Я скоро вернусь. А пока — забудь. *** Лука рыдает взахлеб, свернувшись калачиком.       — Пожалуйста, останови это. Останови это. Я не хочу помнить. Сотри мне память. Пожалуйста. Пусть я забуду. Я не знаю его кошмаров.       — Это прошлое. Этого больше нет. Тебе нечего бояться. Ты ничего не боишься.       — Будь со мной, пожалуйста, не оставляй меня.       — Я с тобой. И снова касаюсь его лба. ***       — Пан выкладач Андроник?! Что этот бирюк делает в моей комнате в общежитии? Какого хера приперся, пока я был в ванной?! Я его терпеть не могу. Всего месяц в школе, а уже ненавижу. Неловко. Он сидит на койке, листает мой учебник по математике, а я стою перед ним в одном полотенце. И рука… ай, темные боги!       — Что с рукой, Лука?       — Поцарапался.       — Покажи. Я прячу левую руку за спину, а правой держу полотенце. Он отшвыривает учебник, бесцеремонно подходит. Я стараюсь не даться, но Андроник сильнее. Он выворачивает руку запястьем вверх.       — Ты часто это делаешь, да? Палец проходится по свежему порезу и ниточкам шрамов. Это тепло… знакомое? Оно расслабляет, волной проходит по телу.       — Отвечай, Лука.       — Это не ваше дело.       — Почему же, мое. Он меняется. Я брежу. На меня смотрит мое, только состарившееся, лицо. Опалесцирующие глаза. Мои брови. Нос. Подбородок. Это какие-то чары?!       — Ты не помнишь. Был слишком маленький. Я твой двоюродный дядя, племянник бабки. Нужно было забрать тебя от нее еще тогда. Но никогда не поздно залечить старые раны. Тебе всего одиннадцать… Он облизывается, и я пытаюсь забрать руку, но неприятно слабею, пальцы на полотенце разжимаются, оно падает на пол.       — Правильно, — мурлычет мой свежеобретенный дядя. — Правильно. Повинуйся. И я не могу противиться тому, что он со мной делает, хотя мне больно и неприятно, и его сопение — самый мерзкий звук в мире. Я грызу подушку. Но не могу сопротивляться. Он скатывается с меня.       — Пора бы тебе привыкнуть, за столько-то раз. Ты не помнишь, а спишь со мной с семи лет. Я скучал. Нужно встречаться регулярнее. Теперь — забудь. ***       — Он каждый раз стирал мне память. Залечивал, убирал следы и стирал память. С семи долбаных лет. Мой дядя. Я глажу его по плечу. Лука лежит спиной ко мне, голос звучит глухо. Он уже не плачет.       — Я его подниму. Даже если весь Киев придется выпить. И спрошу: за что?!? Что это за любовь такая? Как ректор… Он запинается.       — Он же не мог не знать. Бетси вскакивает на кровать и бодает Луку башкой. Мурчит. Потом трогает лапой. Лука всхлипывает.       — Тебе нужно было вспомнить. Если врага не знать — как с ним бороться?       — Он правда был моим родичем?       — Я не знаю, принц. Мое желание сейчас неуместно. Я уже забыл, как это — отказываться от того, чего хочу. Но сломать Луку… нет. Как бы ни тянуло почувствовать себя окончательно живым. Как бы плоть ни требовала взять его.       — Я хочу побыть один, позвольте, мой повелитель, я…       — Не позволяю. Я не оставлю тебя в минуту твоей слабости.       — Лучше бы он меня убил.       — Ты еще помнишь, что решаю тут только я. Мы со всех них спросим. Со всех, кто позволил ему тебя насиловать. Со всех. 2 Мы спускаемся по лестнице в блеске славы своей. Лука — за правым плечом, я — впереди. Тьма клубится вокруг нас, облекая в плащи, переливаясь крыльями. Сегодня у моего принца нет клыков. Мерцающие глаза с вертикальными кошачьими зрачками чуть вытянуты к вискам. Лицо — белее снега. По нему пробегают искры болотных огней. Даже если придется выпить весь Киев. Ну, не весь… Но поголовье людей мы проредили. Вассалы опускаются на колени, молча склоняют головы. Я останавливаюсь на последней ступеньке и поднимаю руку, благословляя.       — Встаньте, верные! Лука недвижим за плечом. Но готов убить любого, кто косо взглянет или хоть на секунду позволит усомниться.       — Я призываю вас на войну. Священную войну с подлостью прогнившего мира, последнюю войну, после которой наступит обещанное царство. Я — ваш повелитель, Темный Король, а Лука — ваш принц. Ваши судьбы сплетены в одну, нити жизней ваших я держу в руке. Симон, приблизься. И ты, Магда. И ты, Марфа. Вам дам я силу править армией, если мы с принцем падем. Лука подает Книгу. Слова текут сквозь, оставляя послевкусие власти и понимания. Это практически чары сюзерена, но мягче и одновременно крепче.       — Мой повелитель, — шепчет коленопреклоненный Симон. — Мы не подведем.       — Вы не сможете подвести. Симон, следуй за нами. Мы проходим сквозь армию, маги расступаются. Едва мы покидаем зал, я избавляюсь от официальной напыщенности и обращаюсь просто:       — Симон. Нам нужно поговорить с Андроником. Знаю, знаю я про четвертый день. Не перебивай. Я не хочу его оживлять или даже поднимать. Достаточно побеседовать. И ты будешь помогать.       — Мой король, но я не некромант!       — Зато мы с Лукой некроманты. Может потребоваться еще сила. Если Луке станет плохо…       — Не станет.       — Я не давал тебе слова, принц! Если ему станет плохо, ты выведешь его прочь. Принц фыркает, но не возражает. Я позже напомню ему про субординацию. Дверь гостевой — склепа — отворяется мягко. Здесь пахнет благовониями. Черты Андроника немного усохли, но, да, они с Лукой похожи. Для простой беседы мне не нужна помощь книг. Я помню формулу наизусть. Лука всхлипывает. Отослать его? Симон замер в дверях.       — Лука, — тихо зову я, — ты можешь выйти, если хочешь.       — Я останусь.       — Возьми меня за руку. Для обряда это не нужно. Это нужно ему. Хватка у Луки железная. Когда я начинаю произносить формулу, самую простую из поднимающих, Симон стонет, а Лука скрипит зубами и еще крепче сжимает мою ладонь.       — Говори, — приказываю я. Губы Андроника разжимаются.       — Спрашивай, Лука.       — Н-нет. Нет. Я… Нет, ты. Пожалуйста, повелитель.       — Это. Твоя. Схватка. Принц. Его бьет крупная дрожь. Но это и правда его схватка — поединок с мертвецом, с прошлым, со всей пакостью мира, где дядя насилует племянника, а преподаватели отворачиваются. Где педофил забирает себе любовь и верность ребенка. Где подросток, не в силах понять почему, царапает руки — и даже память у него стерли. Где юноша приходит к Темному Королю, чтобы выпить чашу боли.       — Твой бой, любовь моя. Он вскидывается, судорожно улыбается — и сосредотачивается на допросе.       — Андроник. Почему?       — почему что О, этот лишенный интонаций шепот мертвецов. Так шепчут сухие листья под осенним ветром. Так пересыпается песок в часах.       — Формулируй точно. Он — не живой. Помни об этом. Он повинуется тебе и не обманет.       — Андроник. Ты — мой двоюродный дядя, племянник моей бабки и двоюродный брат матери?       — да       — Ты впервые увидел меня, когда мне было около пяти?       — нет       — Когда ты впервые увидел меня?       — после твоего рождения       — Зачем ты пришел ко мне?       — ты самый сильный после короля нам ты был нужен       — Кому — вам?       — нам армии света       — Почему ты насиловал меня?       — потому что ты сам этого хотел       — Нет. Ты насиловал меня. Зачем?       — ты не понимал чего хочешь хотел сам любви       — Я его сожгу. Можно я его испепелю, мой король?       — Подожди. У меня есть еще несколько вопросов. Весин знал об этом, Андроник?       — да       — Олеся Александровна? Другие учителя?       — нет другие нет       — Родичи Луки? Другие члены армии света? — Иронии в последнем слове он не поймет.        — нет       — Ты много лет насиловал ребенка. Почему ты перестал стирать ему память?       — он вырос я хотел чтобы мы были вместе не скрываясь       — Ты пользовался силой Луки?       — да       — Весин пользовался ей через тебя?       — да       — Темные боги, — шепчет Симон. — Ребенка… темные боги.       — темные боги тут ни при чем мы светлые       — Хорошо, Андроник. — Хотя чего уж тут хорошего. — Скоро я отпущу тебя в пекло, где тебе самое место. Расскажи мне, как обойти защиту Лицея. Мертвец скрежещет зубами, и они крошатся. Тихо воет, напрягая сухожилия шеи. Чары посмертного молчания. Серьезно же готовился Весин к предстоящей битве.       — Лука, можешь испепелить его. Если у тебя не осталось вопросов.       — Всего один, мой король. Андроник. Ты знал про чары судьбы, которыми связал нас ректор?       — нет я не знал       — Почему ты поверил в узы?       — я любил тебя Лука выпускает мою руку.       — Сгори без пламени. И труп рассыпается пеплом. Лука внешне спокоен, отстранен и холоден. Он молча поворачивается к двери. По слишком прямой спине, по гордо вскинутой голове я понимаю: он еле сдерживается.       — Лука, — Симон трясет головой, — мне так жаль.       — Спасибо, Симон. Мой повелитель, позвольте подняться наверх. Мы возвращаемся в мои покои вместе. Облик принца вернулся к обычному — седой мальчишка, у которого нервно дергается уголок рта.       — Мой король… Там, возле трупа, ты сказал… Ну, ты так сказал, чтобы я успокоился, да? Ну, просто чтобы мне было за что держаться, пока я его спрашиваю? Да? Мне нужно знать.       — Нет. Не поэтому. Он краснеет. Объяснения не нужны. Слова лишние. Не жертвы я хочу. И я осторожен. Прислушиваюсь к сигналам его тела. Не иду против его воли. Провожу пальцем по губам, прежде чем поцеловать. Глажу плечи, и он расслабляется. Я не умею быть нежным. Я всегда брал, но никогда не отдавался. Я не понимал удовольствия без боли. Без власти и служения. И сейчас я чувствую себя мальчишкой. Подростком, впервые обнимающим другого. Скользят по горячей влажной коже ладони, чаще становится дыхание, я и с интересом прислушиваюсь к волнению. Я ни разу… Мы провели в этой кровати столько часов. Мы здесь впервые. Осознав всю бредовость ситуации, смеюсь.       — Что?       — Ничего, Лука. Просто забавно, каких вещей я боюсь, оказывается. Не понимает. Ладонью скольжу по его груди, беру за руку и кладу себе на бедро. Не понимает. Целую, глядя в глаза, потому что не могу говорить. Я лишен дара речи. Перехватывает дыхание. Догадайся, да догадайся же. Он догадывается. Трясет головой. Нет. Но будет по-моему, всегда получается, как я хочу. Мне сложно отпустить контроль. Я лежу на спине и чувствую всем телом тяжесть Луки. Он неловко тычется губами мне в щеку. Капля пота падает на лоб. Не брать — отдаваться.       — Ла-азарь. Ла-зарь…       — Ты любишь меня?       — Ага. Да. Да. Да. 3 Наша благая армия летит по городу черной тучей. Мы затмили солнце, яркое майское солнце, останавливаются и прижимаются к обочине проспекта Победы автомобили, люди выходят и смотрят вверх, задирая головы. Мы черпаем из них силу — всю, до которой можем дотянуться. Для этого уже не нужны прикосновения, мы слишком, через край, переполнены магией, наши судьбы сплетены в одну, и пространство прогибается, а время скользит сквозь пальцы и шевелит волосы. Верная моя кошка бежит по воздуху, и в шерсти ее проскакивают рубиновые отблески пламени, а из-под лап вылетают раскаленные угли, и вспыхивают дома. Пылают цветущие каштаны. Я тку из тумана коня и вскакиваю на его спину. Лука пришпоривает серебристую кобылу. Льется, льется моя армия, мой двор, по небу, поглощая город. Тьма пришла очистить его. Кровью становится вода в Днепре. Рушатся стены Лавры. Складывается карточным домиком замок Ричарда. Катятся вниз по Андреевскому зеленые купола храма. Еще, о, еще. Еще. Огонь прокатывается волнами по улицам Подола. Крик поднимается и ложится в мою руку разящей молнией. Армия ревет от восторга, стонет в экстазе. Магда кружится в безумном танце. Дико скалится, сбросив маску сдержанности, Симон. Поет Марфа. Еще, о, еще. И вот навстречу нам поднимается орда светлых. В сияющих белых доспехах. В образе грозном и величественном. Сердце города, площадь, увенчанная стелой, площадь, знавшая восстания. Мы снижаемся. Два войска — друг напротив друга. Протуберанцы тени и вспышки света. Темный огонь и светлое пламя.       — Сдавайтесь. — Мой голос отражается от неба. — И я оставлю вас в живых. Сдавайтесь и признайте благо нового царства!       — Нет, — спокойно, но так, что слышит весь Киев, отвечает Весин. — Ты проиграл, Темный Король. Ты и твои верные падут. Зло не может победить. Лука стоит по правую руку от меня. Не за спиной. По правую руку. Его голос тих, это скорее шепот, от которого ноют кости и болит голова:       — Узнаешь меня, Весин? А так узнаешь ли меня? Он меняет облик. На секунду, не больше, вместо принца тьмы появляется седой юноша.       — Лука…       — Да, ректор. Я жив. Я буду жить. А ты погибнешь, как сдох Андроник, как сдохнете вы все, все, до последнего чаклуна. Потому что я не знаю пощады и не боюсь зла. Боевые маги поднимают ладони, и тем же отвечает моя армия.       — Я вызываю тебя на поединок, Сергей Весин. Я хочу убить тебя лично.       — Принц! — вырывается у меня.       — Я принимаю вызов. Поздно вмешиваться. Вызов прозвучал и принят. Соперники встречаются посреди площади. Мыльный пузырь непроницаемой для магии сферы смыкается вокруг них. Я могу только смотреть. Даже я могу только смотреть.       — Ты позволил меня насиловать. Ты перекроил мою судьбу. Ты использовал меня как батарейку. Ты лишил меня детства, счастья и любви. Ты. Ты сделал меня принцем тьмы. И теперь я убью тебя.       — Мальчишка! Умри! Я не могу кинуться наперерез заклятью, принять его на себя, ноги вмерзают в брусчатку. Лука взлетает — легко, играючи, и чары проходят мимо.       — Подчиняйся. Ректор дергается, но сопротивляется.       — Подчиняйся.       — Бейте их! Надо же. Здесь Хренов. Купеческая ряха, окладистая борода, сытый трусливый боров. Сияющая сеть устремляется с его пальцев к моему воинству.       — Бейте их, пока отродье занято! Они бьют. Слаженно, это же войско. Они бьют сразу насмерть, они бьют, подчиняясь приказам. Да будет так. Сегодня кровь просочится сквозь брусчатку в подземелья города, напоит древних духов. Киев стряхнет с себя плесень «светлых», как многую и многую до того. Крылья мои хлопают за спиной. Весин привел с собой даже учеников. Детей. Мы заперли своих детей по домам. Весин не пощадил никого.       — Не трогать детей! — приказываю я. Они слишком неопытны и слабы против магов. Все слабы против меня. Блаженны воины царства, они сынами его назовутся Блаженны погибшие за царство, ибо обрящут Блаженны алчущие крови, ибо напьются Блаженны правящие смертью Ибо ее нет Есть только любовь Над площадью сталкиваются с грохотом черные и белые молнии, рвет приспешников Весина зубами и лапами моя Бетси, с ладоней Марфы слетают вороны со стальными клювами, в руках Симона — шаровая молния, не знающая пощады, Магда вопит — и падает сразу несколько магов. Я знаю, мои верные тоже падают замертво. Знаю, противник силен.       — Подчиняйся! Весин падает на колени. Бой замирает.       — А теперь поцелуй мою руку. Лука ко мне в профиль, я вижу его улыбку, шальную улыбку. Он протягивает правую руку ладонью вниз. Ректор касается ее губами. Скрежещет — смеется. Он встает. Он воздвигается над Лукой. Лапы обезьяны. Крылья археоптерикса, заканчивающиеся когтями. Потрепанные серые маховые крылья. Облезлый пух на обвисшем животе. Сизая вытянутая морда с зубастой пастью — в ней шевелится красный язык. Тварь начинает светиться. Все ярче. Тонет в белом сиянии. Лука закрывает лицо ладонями. Я неимоверным усилием, словно двигаю дом, переставляю ногу на шаг вперед.       — Книга, — каркает птица. — Я написал Книгу. А вы ее переврали. Я создал вас, магов, чтобы вы служили людям, — а вы жрете их. Я дал вам свет — вы предпочли тьму! У тебя нет власти надо мной. Лука раскачивается. Волосы на затылке шевелятся. Армия противника отшатывается единым организмом. Я узнаю Олесю — она застыла статуей.       — Ты мог стать одним из нас, мальчик.       — Я. Не. Служу. Убийцам. Я… признаю свое поражение. Сдаюсь. С легким хлопком лопается сфера. Поединок окончен. Птица машет крыльями, и меня обдает жаром и гнилостным смрадом. Светлые. Темные. Врачи, учителя, строители, полицейские, отцы, матери, дети. По обе стороны от огромной птицы, первозданного, ветхого светлого бога. Что ж. Раз есть светлые боги — то будут и темные. Я иду к нему сквозь стекло замершего времени. Отец лупит меня железным прутом. Но Ермий треплет по голове, а мама Фелиция — обнимает. Андроник гладит и целует замершего в страхе ребенка. Но Магда, проходя мимо Луки, ерошит ему волосы. Моя племянница в розовом платье недвижно застыла в луже молока. Но Марфа вторые сутки поет у постели сестры, вытягивая ее из безумия, а мы с Симоном отдаем ей все силы. Я лечу в Аргентину, Бетси смотрит в окно самолета и дергает хвостом. Лука говорит «да, Лазарь». Я люблю тебя. Жизнь не подвластна смерти Смерти не существует Истина только любовь И я бросаю в спину Весина, или как его настоящее имя, между лопатками, между крыльев, не ненависть и не смерть, но любовь и жизнь.       — Возвращайся к себе, тварь. Возвращайся в свой мир и не смей оглядываться на наш. Земля дрожит, выпихивая камни. Он пытается взлететь, но лапы увязли. Черные губы почвы раскрываются — и поглощают создание. Лука отнимает ладони от лица. Поворачивается спиной к противнику, идет мне навстречу. В самом прекрасном и яростном своем обличье юного бога тьмы. Никто не решается ударить его. Он смотрит мне в глаза.       — Приказывай, мой король. Приказывай, любимый мой.       — Бейте! Мы тесним их к Институтской, чтобы там уничтожить. И рядом со мной на призрачном коне по-прежнему скачет Лука. Его пламя настигает Хренова. От его руки гибнет Олеся. Марфа обездвиживает студентов — методично и точно. Девочка с двумя косами отмахивается смертельными чарами — но ее достает Лука. Замри, Ганна. Прилизанный пацан размахивает ледяным копьем. Замри, Фома. Я обрушиваю на оставшихся невидимую могильную плиту. Смотрю, как сокрушаются кости. Как выдавливается кровь из тел. Взрыв магии. Я ни разу не ощущал такого. Я вижу и чувствую все, я наконец-то могу все. Совершенно все. Передо мной разворачиваются вероятности, прошлое и будущее перемешиваются, мне под силу изменить все. Построить новое. Вымарать старое. Обязательно будет новый мир. Будет мое царствие, где никто не изнасилует ребенка, где безумный создатель не вылепит из светлых магов убийц, где не будет стекать по Институтской вниз ручей крови. Оживают бетонные химеры. Вздыхает реальность. Что, что мне сделать прежде всего? Что сделать обретшему всемогущество? Я смотрю на принца, на моего принца, на смысл моей жизни и единственную ее любовь. Он прекрасен. Он переполнен. Он — воплощение тьмы, тьмы отмщения, и воплощение нового света. Я смотрю на него и вижу растрепанный, цепляющийся за всю боль мира хвост прошлого. Как огромный раненый дракон, ползет его прошлое, его страх, его обретенная память, и на каждом осколке несправедливости остаются живые чешуйки радости. Я смотрю в будущее и вижу свежие порезы на его руках. Я вижу кровавую воду в ванной и безжизненное тело. Умершего по доброй воле не воскресить. Я вижу себя над его трупом. Все еще молодого. Обреченного оставаться молодым. И я знаю, что сделаю сейчас. Эпилог Бабушки дома нет. На столе записка: «Лука, пожалуйста, купи сахар, у нас закончился. Пирог в духовке. Но поешь сначала суп! Твоя ба». Я улыбаюсь: ба в своем репертуаре. Все пытается дать мне больше свободы — и не может перестать заботиться. Разогреваю пирог (вот еще, ба, буду я суп есть, ага, ага) чарами — мне лень возиться с газом. Вчера заходил дядька Андроник, я чуть занятия сегодня не проспал — до поздней ночи гонял меня по химии. Я уже говорил ему: дядь, ну хватит, блин, мне твоих уроков по горло хватает, я все равно эту твою химию не люблю. Я буду полицейским. А он такой: ага, ага, конечно, вот не сдашь выпускные экзамены — пойдешь в уборщики в лицее. Воин метлы и швабры, звучит, правда, Лука? Да дорогая наша ректорка Олеся Александровна меня убьет. Итак, формальдегиды. В дверь звонят. Кто бы это мог быть? Я никого не жду. Прислушиваюсь. Мне шестнадцать, я не должен бояться. Прислушиваюсь. Я помню это дыхание. Я ни разу его не слышал, но я его помню. Пальцы дрожат, когда я отпираю дверь. По дядьке знаю: маги выглядят как хотят, он, например, в лицее избавляется от нашего фамильного сходства. На лестничной клетке нашей пятиэтажки — Темный Король. Мне точно известно, что он — Темный Король. Костяная корона на белых волосах. Темные, вытянутые к вискам капли глаз. Туго обтянутое кожей лицо. Крылья тумана за спиной. Огромная кошка у колена. Я знаю эту кошку, ее зовут Бетси. Я… помню его? Он приходил ко мне во снах. Я помню его. Он всегда был рядом.       — Идем со мной, принц мой, Лука. Пора. Идем со мной, любовь моя, в наше царство. Ибо ничего нет на свете, кроме любви. Житомир, 2021–2022