Может быть

В будний день в парке так много людей. Ген опускает шляпу на лоб и устремляется вглубь, к храму. Ветер мягко поддувает под свободную футболку, августовское солнце ласкает бледную кожу, с погодой утренний прогноз не подвел: сегодня совсем не печет, даже немного прохладно. Ген мельком смотрит на часы — почти пять вечера, кое-где между веток деревьев уже поблескивают закатные лучи. Вдохнув теплый воздух, он поднимается по широкой каменной лестнице. Сейчас такие подъемы даются ему чуть тяжелее, хотя его шагов все так же почти не слышно — привычка, оставшаяся с ним еще с неспокойных времен после раскаменения. Ген засовывает сухие руки в карманы брюк и поеживается: все-таки стоило захватить с собой что-нибудь из верхней одежды, в последнее время он чаще мерзнет. Кажется, проходящая мимо девушка узнает его — не то по прическе, не то по внешности в целом, — и вместо того, чтобы попросить совместное фото, как раньше, лишь быстро и низко кланяется. Ее карие глаза светятся благодарностью, а мягкая улыбка усиливает эффект. Ген кивает и ускоряет шаг, резко обрывая неправильную мысль о том, какую цену им всем пришлось заплатить, чтобы видеть такие лица. Миллионы разных лиц. Когда он подходит к самому храму, солнце уже сползает к горизонту. Снизу с улицы доносятся голоса и треньканье проезжающих велосипедов. В ветвях окруживших здание деревьев громко стрекочут цикады, рядом со смотровой площадкой несколько подростков переговариваются и едят онигири. Вспоминается, как Франсуа впервые приготовила их в новом мире. А следом, словно флажки из шляпы фокусника, в голове выплывают «Персей», все безумные авантюры Королевства Науки, сиреневое, ставшее родным хаори и бескрайнее небо, звезды на котором горели ярче любых фонарей. Его было так много в то время, что от воспоминания становится больно. Мысли уже истерлись, не так сильно ранят, но Ген все равно занавешивает глаза челкой. От них не укрыться и не спрятаться: они настигают его в моменты слабости, никогда не оставляя одного, преследуют всюду — во сне и наяву — уже больше тридцати лет. Как и звезды на небе. Как белеющая сверху Луна. Стараясь больше не привлекать внимания, Ген быстро ополаскивает руки перед входом. В темной воде его отражение расплывается, и лицо кажется еще старше, чем показывает по утрам зеркало. Грустно хмыкнув, он отходит к святилищу. Прокашливается, кинув монетку в ящик, и дважды кланяется. Привычно складывает руки вместе, хлопает и загадывает одно-единственное желание, которое из года в год не меняется. Бесполезно выпрашивать у богов удачи, ведь у того, для кого он просит, дела с ней до сих пор не очень. Да и самих богов уже больше четырех тысяч лет не существует: их отрицает наука. Но от этого простого жеста становится немного легче, и Ген молится за то, чтобы он все еще был жив. Хотя, конечно, сомневаться в нем — настоящее кощунство, и он бы ехидно посмеялся над ним за такие сентиментальные глупости. Ну и пусть. Посмеялся бы, назвал размягчившимся менталистом, отпустил ехидную шутку. Ком в горле уже не кажется таким большим, но его сложно проглотить — и каждый поход в храм делает его тяжелее. Ген открывает глаза и выдыхает. Закусывает губу и стоит на месте еще немного, ни к кому больше не обращаясь. Интересно, как там дела? Наверное, если он смог считать секунды почти четыре тысячи лет до, то и сейчас это для него совсем не сложно. Подумаешь, тридцать лет, сколько это секунд? С Луны должен открываться красивый вид на Землю, а еще там, наверное, очень тихо и хорошо размышляется. В окаменении всегда тихо. Хочется столько всего спросить лично, о многом рассказать, поэтому Ген верит, что однажды все будет в порядке. Пожалуй, это все, что ему остается. Не то чтобы он сожалел о том, как прошли последние тридцать лет. У него все хорошо, и он действительно в порядке. Годы прошли быстро — не успел и моргнуть. Но осталось так много слов, которые он не сказал, и они гложут где-то внутри, тянут ниточками сожаления. Они не могли позволить себе такую роскошь тогда, и Ген не знает, смогут ли они еще поговорить, как раньше, сидя лицом к лицу хотя бы на одной планете. И хватит ли у него времени, чтобы дождаться еще хотя бы одну маленькую встречу. Ген быстро моргает, сжимая кончиками пальцев переносицу, и оборачивается, поднимая голову: над ним широким полотном алеет такое далекое небо. Там снова загораются первые звезды, чуть правее над крышей выплывает его старая подруга — бледная Луна. Обогнув храм, Ген останавливается у входа в парк. Это место его успокаивает, но ненадолго — с момента запуска ракеты он забыл, что такое спокойствие, а бередить старые раны уже, кажется, вошло в привычку. Он легко опирается плечом на столб и обнимает себя за плечи, позволяя холоду пройти насквозь. Протягивает замерзшую руку к Луне и улыбается краешком губ. Пальцы пока сжимаются в кулак крепко и без дрожи. Может быть, они еще все-таки успеют.