Шрамы

Шрамы на шее Барбатоса — пугающие. Ничто в его многотысячелетней жизни не пугало его настолько же сильно, как две светлые полосы на изгибе шеи и плеча, так опасно контрастирующие с белой простыней. Внешне Моракс был невозмутим, его лицо в отражении лазурной водяной глади оставалось все таким же: выраженное спокойствие, надменность во взгляде, которую можно прочесть только подойдя слишком близко, Барбатос так и делает, подходит практически вплотную и Моракс чурается от него как от безумца. Он и в самом деле безумен. Прийти к нему после того что он чуть не сделал, в таком виде, словно бы Гео Архонт выцеловывал его шею, словно бы он нежно водил руками по его миниатюрному телу, касался губами и одним горячим дыханием заставлял шептать молитвы, что люди шепчут в возведенных ими храмах. Он не целовал, а впился клыками; он не гладил, а сжал со всей силой. За шею, под подбородком, где чуть ниже красовались глубокие шрамы. Инфекция, которая сразила его наполненное силой и твердостью тело, оказалась настолько дурманящей, что толкнула его на необдуманные поступки. На потерю контроля, на слабость, безнадежность — нет ничего ужасней, чем не чувствовать опоры под ногами, и оказывается, что даже в их бессмертном мире существуют вещи, которые им неведомы. Что для человека чума, то для бога легкий насморк. Но что чума для бога — то смерть всему живому, и как так вышло, что дурман от алых цветов оказался опасней копья, вонзенного меж ребер? Как так вышло, что внутри него царило беспокойство? Откуда оно и почему появилось сейчас и куда делась та жажда крови Архонтов, что преследовала его все эти мучительные дни? Растворилась, стоило ему заметить страх на дне аквамариновых глаз? Поселила тревожность, зерно сомнений в его голове, пустила трещину в твердом кристалле — он мог бы подобрать с бесконечность аналогий о том, что творится внутри, когда Барбатос все так же тянется к нему, когда на его лице расцветает вымученная, но искренняя улыбка. О, Высшее. Он не достоин этой улыбки. — Ты так печален, — его голос хрустит как снег в покоях Царицы. Его распущенные волосы струятся по обнаженным плечам, касаются бирюзовыми кончиками белой ткани, в которую тот был закутан. Барбатос смотрит на него точно в упор, Моракс трещит изнутри, сжимает пальцы в кулаки и закрывает рот ладонью, когда собирается говорить. Во взгляде Архонта он читает неподдельную боль. — Моракс… — Зачем ты пришел? — Потому что я хотел тебя увидеть. Вот как. Он по-прежнему прикрывает рот, языком задевает острые клыки и позорно отворачивается. Он не печален, как сказал Барбатос, он сгорает со стыда и сожаленья, его кроет дрожью всякий раз, стоит вспомнить привкус чужой крови. — После всего? — А мне есть причины этого не делать? — Моракс не видит, но слышит как шелестит ткань, слабый плеск и как голос Анемо Архонта раздается чуть ниже спины. Барбатос сидел, спустив ноги в водоем. — Я хочу здесь находиться. — Это мои Сады, — это упрек. Это последний шанс прогнать Архонта со своих глаз и Барбатос смотрит на него совершенно спокойно, он чувствует этот взгляд своей спиной, не выдерживает и так же резко разворачивается. — Твои, но я не гнал тебя, когда ты приходил в мои собственные. — Ты сам меня позвал. — К чему мы это? — Барбатос улыбается, он тянет к нему обе руки — немой жест, он просит объятий, он просит такого же спокойствия, которого сейчас не достает ему самому. И он слишком жесток, он делает шаг в сторону и садится на берегу, оставляя ноги на суше. Барбатос тяжело вздыхает и плещет ногами в месте, что зовется Озером Сожалений. — Ничего страшного не произошло. — Я чуть не убил тебя. — Но ведь не убил. Что толку от этих шрамов? Пройдет время, и они станут совсем незаметны. — Но их оставил я. Вот этими клыками, — он показывает ладонями на свое лицо, болезненно хмурится и отмахивается от легкого порыва ветра, посылая в сторону Барбатоса поднятую пыль. — Эти шрамы теперь всегда будут напоминать тебе о том, что я сделал. — Подумаешь, всего лишь ничтожная капля в моей бессмертной жизни, — его печальный смех разносится по саду, и мужчина стонет, упирается лбом в опертую на колено ладонь и не может понять, почему Барбатос так себя ведет. — Что мне, живущему тысячу лет, до этих шрамов, Моракс? — То, что их оставил я. — Так значит, причина именно в этом? — Что может быть хуже пошатнувшейся опоры, скажи мне? — Моракс смотрит на него распахнув глаза и Барбатос не видит на дне его глаз печатей Гео. — Что может быть хуже расколотой под ногами земли, на которой ты прежде твердо стоял? — Раз тебя тянет на аналогии, то ты очень опечален. — Я в расстройстве, это верно. — Какой смысл так переживать, скажи мне? Это ведь прекрасно. — Прекрасно? — едко выплевывает он. — Что в этом прекрасного? — Шрамы не остаются на мертвых. Эта фраза, на удивление такая простая и такая глубокая одновременно. Он прав, важно сейчас не то, насколько глубоки эти шрамы, а то, что раны, что были перед этим, затянулись, оставив после себя лишь светлые полоски, тянущиеся на ничтожные сантиметры вниз. Барбатос жив, в его теле течет кровь, сила и любовь к поэзии. К высокопарным речам и романтике. Любовь, которую он принес в их мир, не могла коснуться и его. И может быть, это чувство любви поселяет в нем тревогу? Страх, сострадание? Ему жаль, что он так поступил? Ему жаль, что в любимых глазах он увидел все оттенки того, как выглядит Страх. За что Райден даровала им эту эмоцию? Чтобы они были более осторожны? Он даже тут провалился. Барбатос сползает в водоем, поднимает брызги в воздух и оказывается по пояс в воде. Его тело объято бирюзовым свечением, тянет из него всю боль и сожаления, очищает, делает разум чистым и ясным. Всего мгновение, прежде чем Анемо смотрит на него с сочувствием, подходит вплотную и не дает ему спрятать дрожащие руки. Барбатос опускает их под зеркальную гладь. — Разве так не лучше? — Я не хочу это отпускать, — потому что о таком следует помнить, потому что, если он отпустит, это не послужит ему уроком. Свечения вокруг его ладоней так и не появляется. — Я должен запомнить это чувство. — О, мой милый, мудрый Моракс. Правду говорят, как бы ветер не ярился, гора не склонится. — Не склонится, — соглашается он, смотря в противоположную от Архонта сторону. — Но ветер может сдвинуть гору с места.