Мальчики не любят

- Эй, мудила, тормози! Олег прикрывает глаза, чтобы не закатить их и не вызвать бОльшую волну агрессии, и замедляет шаг, медленно разворачиваясь на голос. В солнечное сплетение тут же врезается кулак, заставляя судорожно схватить ртом воздух и согнуться пополам. Гром кривит красивые пухлые губы и, набычившись, наблюдает за попытками одноклассника выпрямиться. Волков смотрит снизу вверх на обидчика, тяжело дыша ртом – ощущение такое, будто вдохнуть не получается и не получится уже никогда. Глаза слезятся, и Олег стискивает зубы, чтобы не застонать. Игорь почти нежно вплетает длинные пальцы в отросшую чёрную чёлку, чтобы затем сжать их крепко в кулак, сгребая пятернёй тёмные прядки. Светловолосый парень тянет Волкова ближе к себе, заставляя одноклассника шипеть от боли и распрямляться против собственной воли слишком быстро. Непослушные легкие кудряшки падают на серо-зеленые глаза, и Игорь раздраженно сдувает их, чтобы не мешали любоваться мучениями жертвы. - Давай, Игоряш! Втащи пидору этому! - Бей сильней по роже смазливой! - Отделай его как следует, Гром, чтобы не выёбывался! Конечно, обычное дело: стая подзуживает главаря потому, что сами не решились бы на такое, а главарю нужны зрители, чтобы чувствовать свое превосходство над толпой в том числе. Олег это всё прохавал ещё лет в семь в детском доме. Волкову удается вдохнуть, и он вцепляется в руку Игоря, чья кожа на ладони кажется обжигающей для ледяных рук темноволосого мальчишки. Игорь хмурится сильнее: взгляд ярких голубых глаз слишком прямой, будто лезет под самую кожу, и эта вечная тишина: ни единой мольбы, ни просьбы остановиться. Грома это злит до трясучки, как там говорят? Безразличие хуже ненависти? Игорь умеет наслаждаться смесью ненависти и страха в глазах этих ботанов, но с темноволосым так не получается, в голубых глазах нет ненависти, только что-то такое непонятное, с чем Игорь ещё не сталкивался, это сбивает с толку, это выводит из себя. Злая звонкая пощечина заставляет стаю притихнуть. Голова Волкова дергается в сторону, на смуглой коже тут же проступает алое пятно, идеально повторяющее контур ладони Игоря. Олег чувствует во рту вкус крови и думает, что если бы они были в детдоме, Игорь б уже схлопотал заточкой в бочину. Но Волков больше не детдомовский, теперь он простой мальчишка из полной семьи, теперь он должен жить по правилам, да и рука не поднялась бы на этого… Олег чуть ниже и хрупче, чем Гром, но если бы они вышли один на один, темноволосый бы вполне мог победить, завалил бы противника на мокрую весеннюю землю, дернул руки за запястья вверх, фиксируя над кудрявой головой, и увидел бы в чужих глазах страх и уважение. Только один на один – это не для хулиганов. Игорь наклоняется так близко, что горячий воздух, пахнущий сигаретами и мятной жвачкой, обжигает щеку и ухо Волкова сильнее пощечины. - Детдомовский отброс. Татарин ебучий. Знаю, что ты не заплачешь, ведь мальчики не плачут, да? В тебе же еще что-то мужское осталось или ты пидорас от и до? – голос звучит ехидно, а Олег думает о том, что светлые кудряшки щекочут кожу на виске и легко касаются его темных волос. Заметил ли Игорь, как его собственные шершавые губы скользнули по чужой смуглой коже? Касание длится всего секунду, но сердце Олега начинает биться судорожно где-то в горле. – Блядь, какой же ты…уёбок! Гром отшвыривает темноволосого парня от себя, и Волков чувствует, как ветровка рвётся на локте, когда он, заваливаясь, проезжается по асфальту, а запястье левой руки, на которую он упал, начинает противно тянуть. Но Олегу доставалось и хуже: когда живёшь в детдоме, учишься зализывать раны быстро и беззвучно. Парень рассматривает ссадину на ладони и переводит взгляд на Грома. Кудрявый сплевывает и кивает своим приятелям, мол, подключайтесь, что они с радостью и делают. Как всегда, обычный сценарий, сколько раз они это проходили? Олег умеет группироваться во время драки, Олег знает, как лечь, чтобы досталось не так сильно, Олег научился застирывать и штопать вещи, чтобы никто ни о чём не догадался. Детдом научил его многому, не научил только тому, что делать, когда влюбляешься в того, кто делает тебе больно. Свитер впивается в горло, когда Волкова дергают вверх, чтобы стянуть рюкзак, который тут же распахивается. Мелкие вещи разлетаются вокруг, теряясь в листве, тетради тут же напитываются влагой, а из альбома с рисунками вырываются листы под насмешливые комментарии. Олег закусывает губу и прикрывает глаза. Он знает, что скоро всё закончится, ведь с ним скучно «играть»: не плачет, не скулит, не реагирует так, как им нужно, чтобы словить кайф от издевательств. Ему пару раз ещё прилетает модными кроссовками по ребрам, но это уже так лениво, будто для проформы, и Волков выдыхает. Снова пахнет сигаретами, и голоса начинают удаляться. Да уж, после драки, как после хорошего секса, нужно покурить и обсудить произошедшее. Олег усмехается разбитыми губами и переворачивается на спину, открывая глаза и рассматривая наполненные водой тучи, которые вот-вот прольют свои «слёзы», будто будут жалеть несчастного Олега Волкова, плача вместо него. Не успевшая согреться земля холодит спину даже сквозь ветровку и свитер, джинсы на заднице промокают, щека, которой коснулись чужие пухлые губы, искаженные кривой улыбкой, горит, а внутри всё ноет от боли, жаль, что от неё не поможет мазь от синяков, которая спрятана в глубине тумбочки. А Лена так старалась, выбирая эту ветровку, и рюкзак тоже… и вообще всё, что у Олега было. За Лену почему-то особенно обидно. Лена заметила его среди кучи таких же ребят-зверят с волчьими взглядами, оборванных и поломанных. Заметила и попыталась стать другом, приручала долго-долго прежде чем Олег смог открыться, прежде чем сам потянулся к ней за объятиями и теплом. А потом Лена привезла его в свой дом, хотя Волков знал, что её предупреждали соседские тетки с губами, сложенными гузкой, и воспитатели с уставшими лицами и очерствевшими сердцами: «Леночка, ну что же это вы? Это же подросток, его уже не перевоспитать, ещё вон смуглый какой, в роду точно были цыгане, а кровь – не водица! Вынесет весь дом, и это ещё хорошо, если только кражей отделаетесь, а вдруг у него шизофреники были в роду? Ты посмотри, он же скалится всё время как зверёныш!». Лена, мягкий и добрый человек, тут же превращалась в разъяренную фурию и устраивала советчикам такую выволочку, что желание наставлять у всех отпадало. Семья Лены, состоящая из мужа Стаса, родителей и бабушки, Волкова сразу приняла, и Олег просто не мог не ответить им взаимностью. Когда с формальностями было покончено, и парень смог переехать в дом к приёмным родителям, его казенные застиранные шмотки были выброшены, и у него вдруг появилось всё, что было у обычных мальчишек, которым Олег иногда безумно завидовал. Но что важнее, в его жизни сразу появилось очень много людей, небезразличных к тому, что с ним, где он, чем занят и как себя чувствует. Это стоило миллиона мобильников и брендовых шмоток. Как-то однажды он загулял с детдомовскими друзьями и забыл включить звук на телефоне, протусил на улице до вечера, а когда увидел двадцать пропущенных от Лены и Стаса, подумал, что домой, наверное, можно не возвращаться. Но вернулся, потому что домой тянуло. Странное ощущение, когда есть дом. Встретила его заплаканная Лена и встревоженный Стас и вместо ожидаемого нагоняя Олега заключили в крепкие объятия. Потом уже, конечно, лишили компа на пару дней и карманных денег, но это было такой мелочью, что Волков про это забыл сразу, ведь тогда он услышал самые заветные слова, которые мечтает услышать любой мальчишка, росший в детдоме до пятнадцати лет. Стас усадил его за кухонный стол, пока Лена ставила чайник, и положил руку на плечо, внимательно глядя в глаза. - Олег, пообещай мне, что всегда будешь брать трубку, когда мы тебе звоним. Я понимаю, что ты взрослый, что сам можешь за себя постоять, но ты – наш сын, и мы всегда будем за тебя переживать, даже когда тебе будет сорок. Мы не идеальные родители, мы только учимся, но мы очень стараемся, честное слово, Олежа. Олег тогда расплакался впервые за лет пять, наверное. Он так и не научился называть Лену и Стаса мамой и папой, он знал, что очень тяжело им из него вытравливать прижившиеся годами привычки, вроде складирования запасов на черный день или ношение заточки в кармане, он понимал, что иногда слишком резко на что-то реагирует или, наоборот, не может открыть того, что чувствует на самом деле, но они всё равно его любили и принимали таким, какой он есть. И за два года им удалось растопить ледяную стену, которой Волков отчаянно себя окружал все годы, они помогали и поддерживали, даже переехали в другой район перед одиннадцатым классом, откуда ближе было добираться до курсов при военном училище, куда Олег собирался поступать после выпуска из школы. Лена с таким вдохновением таскала его по магазинам перед первым сентября, что Волков от её энтузиазма начинал тревожиться. - Олежка, ты всё время в чёрном да в чёрном! Выбирай давай что-нибудь яркое! - Ну как-то это… Не знаю… – Олег смущается, хотя ему очень приглянулся ярко-синий свитер, который делает его глаза еще более голубыми и яркими. – Привычка, наверное… - Ты давай привыкай к чему-то новому, у тебя одиннадцатый класс, самое время жить ярко, искать приключений и знакомиться с новыми людьми, – после этих слов корзина Волкова пополнилась тем самым свитером, оранжевыми кроссовками и салатовой ветровкой. Рюкзак он выбрал чёрный, зато нацепил значков с Алика, разбавляя темный цвет яркими пятнами. Насчет приключений Лена не ошиблась, только Олег и сам не был рад, что в них ввязался. Утро первого сентября не заладилось: челка, которую он пытался уложить утюжком родительницы, стояла почти под углом в девяносто градусов, позавтракать он не успел, по дороге его обдала грязной водой из лужи проезжающая машина, в общем первый учебный день начался совсем не так, как парень представлял. Зато в классе среди девчонок новоиспеченный одноклассник произвёл фурор своей необычной внешностью: смуглая кожа в сочетании с голубыми внимательными глазами выделяла его из других питерских мальчишек. А если кто-то и обращал внимание на нос с горбинкой, сломанный в давнишней драке, то тут же забывал про это, стоило юноше улыбнуться. Посадили новенького рядом с Настей, видимо, одной из самых популярных девушек в классе, так как некоторые парни сразу завздыхали. Настя очаровательно улыбнулась и откинула светлые пряди с лица, наклоняясь к соседу. - У тебя классная толстовка, тоже люблю Imagine Dragons. У Насти были очень притягательные пухлые губы, покрытые розоватым блеском, совсем как у актрис из фильма для взрослых, на который темноволосый юноша наткнулся совсем недавно. От одноклассницы приятно пахнет земляникой, а вырез на футболке выглядит настолько многообещающим, что юноша невольно сглатывает. Олег хочет уже что-то ответить, когда какая-то мелкая и неприятная штука попадает в висок и, отскочив, падает на тетрадь. Волков по инерции оборачивается, ища причину своего беспокойства, и внезапно встречается глазами с ухмыляющимся светловолосым парнем. Светлые кудряшки, больше похожие на пух, легким облаком обрамляют круглое лицо; серо-зеленые глаза ехидно прищурены, губы складываются в ухмылку, отчего на щеках появляются полумесяцы. Нос картошкой, широкие плечи – парень похож на спасающего юных девиц от Кощеев и Бабок-Ёжик главного героя из советских сказок, которые иногда удавалось посмотреть Волкову в детдоме на старом телевизоре. Олег таращится на юношу, как дурак, ощущая, как сбивается дыхание и сердце замирает, чтобы пуститься в безумный танец буквально через секунду. Кудрявый кивает ему, мол, чего пялишься, я тут ни при чём. Но комок бумажки, который новый одноклассник катает между пальцами говорит об обратном. Волков отворачивается и прижимает руку к груди, в которой безумно колотится сердце, и если бы он читал больше девчачьих романов, он бы наверняка разглядел первые признаки тупой «любви-с-первого-взгляда» и постарался бы от них избавиться. Настя, чьи губы и вырез были напрочь забыты, удивленно склоняет хорошенькую головку к плечу, стряхивает бумажный комок с тетради и тихонько интересуется: - Ты в порядке? Это Гром, ментовской сынок, думает, раз батя в полиции работает, ему теперь всё можно, – аккуратненький носик морщится в раздражении. Волков кивает, чувствуя, как новый белый бумажный шарик попадает в затылок. Он не оборачивается только потому, что лицо полыхает огнём. Так он знакомится с Игорем Громом, своим персональным мучителем, грубым в реальности, и горячем в слишком ярких снах. Игорь не вступает поначалу в открытую стычку, пакостит по мелкому: то вещи скинет со стола, то плечом в коридоре саданёт, проходя мимо. Олег только поднимает подбородок выше и глубоко вдыхает, чувствуя, как начинает гореть мучительным огнём часть тела, невольно вступающая в контакт с телом кудрявого. Волков старается не думать про Игоря, не замечать реакций своего организма на светловолосого парня, ведь в детдоме он очень чётко уяснил несколько правил: первое – либо бей первым, либо веди себя максимально отстранено, тогда сможешь выиграть драку, второе – полагайся только на себя, третье – пидором быть западло. Мальчики не любят других мальчиков. Мальчики не любят. Мантра не работает, и блестяще отвечая на очередном уроке, Олег не может удержаться, чтобы не посмотреть на ментовского сынка с гордой улыбкой. Гром только закатывает глаза, складывая руки на груди, и бормочет что-то похожее на «Мудила». Игоря задевает, что Олег хорошо учится, что у него отличные показатели на физ-ре и то, что девчонки переключаются с обаятельного плохиша на загадочного новенького. Волков чувствует, что когда-нибудь кудрявый сорвётся, это неизбежно, Олег знает жизнь гораздо лучше, чем холеные одноклассники, он умеет считывать чужие эмоции, анализирует атмосферу вокруг, ведь это необходимо для выживания, так что первое избиение почти не становится для него сюрпризом. Они вылавливают его в парке, через который Олег идёт домой. По лицу не бьют. Темноволосый сперва пытается отбиться, но шестеро на одного – это слишком, при условии, что заточку хорошие мальчики из полных семей с собой не носят. Отпор Волкова явно поражает обидчиков, но раззадоривает сильнее: бить тихих мальчишек скучно, бить кого-то равного примерно по силе – интереснее. Стычки повторяются раза три в неделю. Влюбленный мазохист внутри темноволосого ликует, стоит Грому приблизиться или коснуться даже в ударе, рационалист – сердится и пытается заткнуть первого. Олег умеет держать удар, но иногда становится слишком больно. Умом он понимает, почему Игорь выбрал его в качестве мишени, но сердце каждый раз ноет «Какого чёрта, почему я?». Волков словно каменеет, запирая чувства внутри, перестает огрызаться и отвечать на тычки и подколы, не бьет в ответ и не реагирует на злые слова-укусы. Он думает, что родители не замечают ничего, думает, что он мастер длительной конспирации, а сам не видит встревоженных взглядов, которыми его провожают Лена и Стас. Осторожные вопросы заставляют юношу сильнее закутываться в кокон, ведь ему не хочется разочаровывать близких. Мальчики не любят. По крайней мере так неправильно. В таких терзаниях проходит почти семь месяцев, и вот, в начале мая, Олег в очередной раз валяется на земле в парке, стараясь собрать себя в кучу, чтобы подняться и идти вперед. Первые мелкие капли-слёзы падают с неба на разгоряченную кожу, и темноволосый парень заставляет тело подняться – нужно собрать вещи, пока не промокли окончательно. Джинсы и без того грязные, хорошо, что сегодня пятница и можно смело затолкать их в стирку, поэтому Волков ползает по земле на коленях, разгребая листочки начинающими коченеть пальцами. Тетрадки с потекшими чернилами возвращаются обратно в рюкзак, пенал тоже, замазка, наушники, книжка, порванный альбом (ох, это больнее, чем удар в солнечное сплетение, вот сейчас хочется расплакаться), только ключей от квартиры нет. Олег чертыхается, слизывает кровь из разбитой губы и судорожно шарит несгибающимися уже пальцами по хиленькой траве. Над левым ухом раздается металлический звон, и темноволосый судорожно дергается. «По голове же не били, откуда звук?» – проскальзывает шальная мысль. Олег разворачивается и замирает, не успевая подняться – Гром смотрит на него сверху вниз и протягивает связку ключей со знакомым брелком в виде мемного пса. Волков сглатывает, не решаясь забрать пропажу, и переводит взгляд с ключей на обидчика, встречаясь глазами с серо-зелеными омутами, в которые его затягивает в очередной раз. Игорь хмурится и отводит взгляд, тыкая связкой в одноклассника. - Ты заберешь или нет? – голос кудрявого хриплый и раздраженный. - Спасибо, – спохватившись, Олег выдергивает собственность из чужих пальцев и прячет в карман рюкзака. - Господи, ну на кой хер ты меня благодаришь, а? – Гром потирает большими ладонями лица и вплетает пятерню в пуховые кудри на голове. – Я просто заметил, что они далеко улетели, ты бы не нашел. Вообще-то, они, можно сказать, из-за меня туда и улетели. - Ага, – Волков поднимается, отряхивает джинсы и поднимает глаза на хулигана, не зная, что делать дальше. Ситуация патовая. Игорь исподлобья косится на него и закусывает пухлую губу крупными белыми зубами. - Ты больше ничего не скажешь? – интересуется «ментовской сынок». - Я не знаю, что сказать, – честно признаётся Волков и пожимает плечами. - Ебать, ну как можно быть таким! – шипит Гром и судорожно хлопает себя по карманам куртки, пытаясь найти сигареты. – Вы, детдомовские, все такие чудные? Волков, ты вообще человек или киборг-, блядь, убийца? Ты должен был меня послать или ударить, ну хоть что-то, а не «спасибо»! Уёбок, – тирада звучит слишком растерянно. Гром краснеет, достает сигареты, цепляя одну уголком губ, и быстро обходит Олега, несильно толкая парня плечом. Волков вдруг понимает, что губы сами расплываются в глупой абсолютно улыбке. Он даже не замечает, что дождь усиливается и всю дорогу до дома не перестает улыбаться. Игорь Гром ещё ни разу не оставался рядом, чтобы убедиться, что он найдет свои вещи. Этот факт почему-то заставляет всё внутри дрожать и сжиматься в уютный горячий комочек.Следующие полторы недели Олега никто не цепляет, не вылавливает после школы, не портит вещи, словно про него забывают, только иногда он ловит на себе задумчивый взгляд Игоря, который сидит, подперев кулаком щеку, и тут же отворачивается, стоит Олегу посмотреть в его сторону. Волкова такое поведение вводит в ступор, мазохист внутри скулит, что стычек с Громом не хватает, что перед сном даже не о чем фантазировать. Темноволосый продолжает ходить через парк, хотя Настя подсказала, что он может ездить на автобусе, но Игорь больше не поджидает его со своей компанией. Только спустя ещё одну долгую неделю, возвращаясь домой знакомым до каждой тропки путём, Олег замечает знакомую кудрявую макушку. Гром сидит на качелях, гораздо дальше от той дорожки, где они обычно пересекались. Волков притормаживает – светловолосый горбится и больше не выглядит таким уж грозным и задиристым, крутые плечи поникли, а подошвы модных кроссовок еле заметно толкаются о землю, заставляя старые качели скрипеть. Голубоглазый юноша пару секунд мнётся, думая, стоит ли подходить, но соблазн слишком велик. Олег пересекает пустую из-за своей отдалённости детскую площадку, подходит к однокласснику и присаживается осторожно на соседние качели, готовый в любой момент встать и уйти, если его попросят – Игорь похож сейчас на того, кто хотел бы побыть один. Гром поворачивается к нему, пытаясь рассмотреть, кто подошёл и тут же отворачивается, быстро смахивая крупной ладонью влагу с глаз. У Олега внутри всё замирает: у кудрявого подбит глаз, начинающий уже наливаться фиолетовым, разбита бровь и расквашены красивые губы, на белой коже подсыхают розоватые разводы, на груди, на светлых вставках толстовки, видны бурые следы, оставленные каплями пролившейся крови. Игорь шмыгает носом и опускает голову, отчего кудряшки «пересыпаются» одуванчиковым облачком. - Кто тебя так? – тихо интересуется Олег и снимает рюкзак, чтобы достать салфетки. - Тебя ебёт? – резко, но без агрессии, отзывается Игорь. Волков думает, что сейчас было бы очень в тему пошутить «Пока ещё никто, но ты мог бы стать первым». Тогда уже две морды в этом парке будут кровоточить, возможно, темноволосому даже придётся собирать зубы под этими качелями. – Парни одни. У меня мать сильно болеет, а они начали за неё что-то говорить, и это, сука, так больно было… – Гром затихает и поднимает виноватый взгляд на одноклассника. Но Олег ничего не говорит, только протягивает салфетку. Ментовский сын благодарно её принимает и немилосердно трёт лицо, словно наказывая себя таким образом. Волков вздыхает, поднимается и выдергивает грязную салфетку из чужих пальцев, выкидывает её в мусорку и достаёт новую, принимаясь самостоятельно вытирать чужое лицо, склоняясь над Громом. Темноволосый настолько сосредотачивается на анализе своих чувств от всей этой ситуации, что не замечает, как учащается дыхание юноши, сидящего перед ним. Олег возвращается в реальность, когда кудрявый аккуратно кладёт свою ладонь поверх его и тихо говорит: - Ауч, щиплет вообще-то, – Волков вздрагивает и заглядывает в серо-зеленые глаза, один из которых начинает затекать. Сердце тут же ускоряет бег и принимается биться отбойным молотом о грудную клетку, а рот наполняется вязкой слюной. Темноволосый парень с усилием сглатывает и пытается отодвинуться, только Игорь всё ещё держит его за руку. – Я тебе говорил при каждой драке, что мальчики не плачут, издевался, а теперь сам реву. Выходит, что плачут, да, Олег? - Плачут, Игорь, – выдыхает голубоглазый, чувствуя, как щёки начинают полыхать. Гром впервые за год назвал его по имени. «А ещё любят, получается, всё-таки любят, никуда от этого не денешься…». – Наверное, можно поплакать, если очень больно. - Чертовски больно, блядь, просто чертовски, – серо-зеленые глаза замутняются от влаги, и Олег осторожно проводит свободной рукой под одним из них, думая, что если Гром спросит, какого лешего он делает, то можно сослаться на то, что не дотёр один кровоподтек. – У тебя руки холодные. Приятно, а то очень горит. Волков кивает, закусывая губу. Они всё ещё слишком близко, можно несильно потянуться вперед и поцеловать разбитые пухлые губы, на вкус будет отдавать металлом, но Олег не против. Можно взять в ладони чужое лицо и медленно, со вкусом целовать каждый сантиметр: нос картошкой, полумесяцы на щеках, ямку на подбородке, слишком темные брови. Можно погрузить пальцы в светлые кудряшки, проверить, такие ли они мягкие на ощупь, какими кажутся, сжать несильно на затылке, потянуть голову немного назад, чтобы поцеловать нежную кожу над кадыком. Можно сделать так много, пока Гром таращится доверчиво здоровым глазом и щурит подбитый, пока держится за его руку своими горячими пальцами. Но Волков не делает. Заканчивает с кровяными разводами и возвращается на деревянную сидушку, выдернув кисть из чужой ладони. Игорь морщится и прижимается виском с металлическому поручню. - Ты меня ненавидишь? – спрашивает серьезно, будто это правда имеет значение. - Нет, – честно отвечает Волков, упираясь носками кедов в землю, чтобы их качели скрипели в унисон. - А должен. Я бы ненавидел. - Не сомневаюсь. - Ты придурок, Волков. - Конечно. - Я тебя тысячу раз бил, а ты мне сопли утираешь. - Это кровь, если что. - Я же говорю, придурок. - Ты сегодня прям мягок. - У тебя красивые глаза, Настя права. Олег перестает двигать ногами и замирает, тупо уставившись в одну точку, его словно несколько раз окатывает ледяной водой. Теперь только качели Игоря издают тихие скрипы. Хочется посмотреть на Грома, но вдруг это очередная издевка? Кровь шумит в ушах, ноги становятся ватными, а внутри комочек сворачивается туже. - И тебе идёт синий свитер. Ты в нём прям…типа…красивый очень, – добивает кудрявый контрольным в голову. «Мальчики не любят. Не так, как ты, Олег! Не так, как ты! Ты всё не так понял, он просто пытается быть вежливым! А ты как всегда всё не так понял! Мальчики не любят, Олег!» – орёт панический голос в голове. Волков вскакивает, хватает рюкзак и позорно бежит. Гром тоже вскакивает, не успевает собраться, растерявшись, глупо тянет руку в спину Олегу и кричит хрипло: - Олег! Подожди, Олег! Я не то имел в виду, то есть… Олег! Дай я всё объясню, пожалуйста! Я просто… – но Волков не останавливается. Он несётся прочь от своей любви, от себя, от своих мыслей. Он не видит, как падает и повисает безнадёжно тянувшаяся к нему рука, не видит, как несколько прозрачных солёных капель срываются с чужого подбородка с ямочкой, не видит алых пятен стыдливого румянца. Не видит, как Игорь Гром тоже приходит к выводу, что мальчики не любят. Больше кудрявый на него не смотрит, Олег чувствует это. Наверное, догадался обо всем по реакции Волкова и теперь даже руки марать не хочет. Темноволосому юноше и больно, и горько, и…спокойно? По крайней мере не тешить себя пустыми надеждами. Оставшийся месяц одиннадцатого класса они делают вид, что не существуют в системах координат друг друга. Олег успешно сдаёт экзамены и подаёт документы в военное училище. На выпускном он позволяет себе взглянуть на кудрявого хулигана, которому невероятно идёт пиджак, надетый поверх светлой футболки. Гром смеётся, травит шутки, курит и обнимает красивую девчонку с красными волосами из параллельного класса. Олег улыбается вместе с ним и незаметно для него. Может, это и к лучшему? Они всё равно слишком разные. Волков расслабляется и веселится, не давая никому обещаний писать и встречаться хотя бы иногда. Завтра он проснётся новым собой, абитуриентом, готовым покорять новые вершины, и никакого Игоря Грома на горизонте. В следующий раз они встречаются, когда обоим исполняется по тридцать. Олег – телохранитель рыжего сумасбродного Серёжки Разумовского, бывшего детдомовского друга. Гром – мент, майор, который обеспечивает безопасность на очередном Серёжином благотворительном мероприятии, устроенном в шикарном отеле на берегу Невы. Они сталкиваются случайно: Олег наблюдает за выступлением Разумовского из-за кулис, Игорь, в штатском, чтобы не привлекать много внимания, подходит и кладёт большую крепкую ладонь на плечо Волкова. - Здесь запрещено находится посторо… – звук почти не изменившегося голоса с лёгкой хрипотцой, обрывается, стоит темноволосому повернуться. Они оба застывают, глядя друг другу в глаза. У Игоря всё такие же пухлые губы, шрам, оставшийся после драки в одиннадцатом классе, на брови, полумесяцы на щеках и ямка на подбородке, только волосы потемнели и теперь коротко острижены, скулы проступили слишком чётко, а в уголках глаз появились морщинки. У Олега всё так же топорщится чёлка в неудачные дни, всё те же внимательные голубые глаза и нос с горбинкой. Только теперь он носит строгий костюм и оружие. Рука Грома на плече сжимается сильнее. - Волков? – кажется, у Игоря дрожит голос. - Привет, Игорь, – во рту словно пустыня образовалась, и голубоглазый молодой мужчина быстро облизывает сухие губы. - Ты как тут?.. Я вообще не ожидал тебя увидеть… В зале раздаются аплодисменты, значит, Серёжка закончил с официальной частью, сейчас будет дерганый и нервный, нуждающийся в поддержке, как всегда после выступлений публичных. Волков кидает взгляд на сцену и с грустью поворачивается обратно к Грому. Вот как бывает: встретились, чтобы тут же расстаться. - Мне идти надо, Сергею сейчас будет нужна моя помощь, – получается официально и сухо, будто сердце не подпрыгнуло к горлу при виде бывшего одноклассника. - Стой! Подожди, во сколько ты заканчиваешь? Давай хоть поболтаем после этого шоу, всего десять минут, а? – Гром не убирает руку и смотрит своими серо-зелеными глазами просительно. Господи, диалог абсурдный, будто Олег – официантка, а Игорь – влюбленный студент. Впрочем, когда они хоть раз нормально разговаривали?.. - Ладно, десять минут. Заканчивается всё в двенадцать, Серёжа поедет в башню в двенадцать тридцать. Давай тогда в полпервого у второго черного входа, хорошо? - Серёжа… – губы Грома кривятся в непонятной горькой ухмылке, но мужчина качает головой и убирает руку. – Договорились. Буду тебя ждать. До конца мероприятия они больше не пересекаются. Волков тенью ходит за плечом у Разумовского, которому приходится улыбаться и налаживать связи, а Игорь где-то координирует работу своих сотрудников. Праздник заканчивается салютом и шампанским, и довольные гости начинают наконец разбредаться по домам. Серёжа выглядит уставшим и измученным, он почти не обращает внимания на то, что Олег предупреждает, что задержится, только кивает головой и покорно садится в один из своих дорогих автомобилей. Волков предупреждает водителя, чтобы тот отзвонился, как только доставит Разумовского в башню, и захлопывает дверь машины. Вспыхивают красные огоньки, авто трогается, и Олег еще секунд тридцать стоит и смотрит ему вслед, пока не решается наконец пойти ко второму входу. Гром уже ждёт его, прислонившись спиной к стене и задрав голову, чтобы видеть звезды, совсем блеклые и едва различимые из-за света мегаполиса. На Игоре кожанка и смешная кепка, синие джинсы обхватывают накаченные бедра, он улыбается при виде Олега, и на щеках появляются снова полумесяцы. - Я думал, ты не придёшь. - Признаться, такая мысль была, – Олег тоже улыбается и кивает на набережную. – Пройдемся или ты хотел что-то другое предложить? - Да нет, пройтись – самое то. Они переходят дорогу, благо машин в такое время тут уже нет, и медленно бредут вдоль Невы, с которой дует прохладный ветерок, остужая горящую кожу на щеках Олега. Оба молчат, не зная, как начать беседу. Первым решается Игорь. - Май, а прохладно всё же. Помнишь, меня ведь тоже в мае отходили, когда ты меня ещё на площадке в порядок приводил? - Помню. Ты тогда честь матери защищал, вот и нарвался. - Ага, – Гром отводит взгляд и пинает камушек, который весело подскакивает, словно убегая от них вперёд. – Она так и не поправилась. Я на первом курсе был, когда её не стало. - Ох, чёрт, Игорь… Мне жаль, – Олег вздыхает и качает головой. – Терять близких – это… невыносимо. - Согласен, – майор чуть хмурится и цокает языком. – Особенно, если почти сразу теряешь еще одного. - Отец? – Волков притормаживает и поворачивается к бывшему однокласснику. - Да. На задании, через год после мамы, – Игорь тоже останавливается и подходит к парапету, чуть наклоняясь и облокачиваясь на него локтями. – Получается, теперь сирота я. - Господи, как ты это пережил? – темноволосый молодой мужчина потирает длинными пальцами лоб, чуть хмурясь, чтобы мент не заметил, насколько история задела его за живое. И не замечает проведённой Громом параллели. – Игорь, я не знаю, что сказать… Наверное, только то, что ты очень сильный. И они бы тобой гордились. - Спасибо, Олег. Правда, спасибо, – они замолкают ненадолго. А потом Гром вдруг поворачивается и мягко улыбается, рассматривая одноклассника. – Глаза у тебя всё такие же красивые. И тот твой свитер я ещё помню, синий-синий. У тебя на нём ещё значок был, вот здесь, – майор указывает на свою грудь, в районе сердца. – Кит в океанской пене. - Господи, как ты это помнишь-то?.. Лет уже немерено прошло, – Олег тихо смеётся и качает головой. - Я же в тебя влюблен был, – Игорь выпрямляется и смотрит мужчине в глаза. Олег вскидывается на него и недоверчиво хмурится, но Гром не отводит взгляд, честный и прямой. - Ерунда какая-то… – тихо и ошарашено шепчет Волков и касается пальцами губ, прогоняя перед мысленным взором поблекшие уже воспоминания. Он не может понять, это что, затянувшаяся шутка? Только он уже не подросток, чтобы верить в глупости. – Не может быть... Ты меня презирал! Мы дрались, в конце концов! Ты меня обзывал пидором! - Не презирал, просто сложно в семнадцать лет вести себя правильно, когда понимаешь, что влюбился не в девчонку, а в парня, – майор вздыхает, морщится от стыда, и вдруг красивые густые брови взлетают над серо-зелеными глазами удивленно, и мужчина кладёт руку темноволосому на плечо. – Подожди… Я думал, ты всё понял тогда, на качелях, и поэтому сбежал… Олег чувствует, как от чужой ладони от плеча дальше по телу начинает расползаться забытое тепло, дотягиваясь до самого сердца, заставляя его пуститься в дикий пляс. Или это сердце Игоря так бьётся, что передает сигналы через руку? В голове ворох мыслей, и Волков, взрослый тридцатилетний мужик, не может думать ни о чём, кроме того, что тринадцать лет назад сбежал, не дослушав и, возможно, потерял шанс на взаимность из-за своих убеждений и страхов, сбежал и выстроил внутри каменное убежище, заперев все чувства, не давая больше никакой влюбленности проникнуть туда. И тринадцать лет строил из себя крутого мужика. «Ведь мальчики не любят» – именно так. - Игорь, если я скажу тебе, что бездарно проебал тринадцать лет жизни, что ты ответишь? Что если я тебе скажу, что тоже помню про тебя массу всяких вещей, и что у меня до сих пор ноги подгибаются от одного твоего касания? Гром растерянно смотрит на него, всё ещё не догоняющий, но через секунду в глазах появляется понимание, и майор вдруг начинает смеяться, так открыто и свободно, словно лет десять сбросил, утыкается в плечо Олега лбом, вцепляясь в лацканы пиджака и задыхаясь. - Волков, ты такой придурок! – хрипло и горячо шепчет куда-то в шею голос, который не забылся даже спустя столько времени. - Не больший, чем ты, Гром, – пальцы вплетаются в коротко теперь стриженный затылок бывшего одноклассника. Кудрей больше нет, но густые пряди приятно согревают озябшие пальцы. Олег чувствует, как чужие горячие губы скользят по шее над воротником рубашки, и кожа плавится от этих касаний совсем как у того юного семнадцатилетнего Олега в старом парке, который теперь застроили многоэтажками. – Так выходит, что мальчики любят, да? - Любят, Олег. Очень любят. Кажется, десять минут затянутся.