Ангелу не сгореть в синем пожаре

Тойя ловил пугливых светлячков в лесу, когда впервые увидел его. Это было начало мая, тепло, душисто, свежие травы проклёвывались из земли, как цыплята сквозь рыхлую скорлупу, одичавшие сливы покрывались белыми бутончиками цветов, распускали свои пальцы деревья — и медленно, казалось, ходил по окрестностям стареющий ветер, который хулиганил в листве, бил по веткам, как строгий учитель линейкой по рукам, и света в том мае хватало — он цвёл вместе с миром, сползал узорчатой лозой и виноградными усиками с румяного горизонта, где, на боку, ещё нежилось солнце… Тойя любил весну, любил, когда всё просыпалось, — потому что тогда цвета крутились калейдоскопом, облака казались такими сахарными, изредка проходившие дожди не злились, а наоборот, помогали зарослям смородины и синему любовному барвинку расти. Он как раз наклонился к осколку уходившей ночи, когда услышал свист и крик: «Нет, только не опять! Нет!» — а затем вскинул голову вверх, когда увидел чёрную точку, стремительно приближавшуюся к земле, она летела вниз, размахивая руками, и багряные крылья переливались как медь в утренних лучах. Это была не птица. Это был человек. Тойя встрепенулся, бросил банку в сторону и кинулся вперёд, бежал несколько секунд, стараясь дышать равномерно и перегнать ветер, который трепал его белые непослушные волосы. В какой-то момент он запнулся о корень и, выставив руки вперёд, полетел носом вперёд — и попал в точку: в следующее мгновение с тихим визгом на него обрушился незнакомец, выбив воздух из лёгких и больно придавив спину своим весом. Тойя едва не заскулил — но потом одёрнул себя: разве так поступали герои? Герои никогда не показывали своей слабости. Герои помогали. — Тэ-тэ-тэ… — донеслось до него ещё мгновением спустя, — славно я приложился… — Слезь с меня, — пробурчал Тойя, — дышать не могу… — А, ой, прости, — сбивчиво извинились перед ним, — было бы куда больнее, если бы не ты. Спасибо, наверное, — незнакомец легко вспорхнул с его спины и зашуршал своей одеждой, поправлял её. — Я, правда, не думал, что здесь будет кто-то, кроме меня. Тойя вздохнул и тоже поднялся на ноги, сразу любопытно вцепившись взглядом в растянутую жёлтую майку с изображением орла, в подвёрнутые под колени штаны и в красные напульсники на запястьях, только потом он обратил внимание на растрёпанные, как ржаные колоски, волосы, на странные золотистые глаза и на тонкую полоску губ, которая кривилась в намёке на улыбку. Это был мальчишка. Примерно одногодка. И только алые-алые крылья за его спиной напоминали о том, как сильно они отличались… — Ты ангел, что ли? — спросил Тойя, трепля свои белые жёсткие пряди. — Ангел? — задумчиво протянул мальчишка. — Нет, я никакой не ангел. Кажется. — Он с не меньшим интересом рассматривал Тойю, забавно ширил глаза и потирал шею. — С тем же успехом ты мог бы оказаться снеговиком. У тебя волосы совсем белые. — Ну… да? — Тойя смутился. — Если ты не ангел, то какого хрена делал в небе? — Хотел попробовать на вкус облака, — высунул язык мальчишка, — они не сладкие. — Это не смешно, — Тойя потёр нос, — все знают, что облака никакие. — Жаль, я этого раньше не слышал, — протянул мальчишка, — но теперь знаю наверняка. — Ты совсем глупый? — Тойя хотел разозлиться, но затем передумал. — Значит, ты птица? — Орёл, — горделиво растопырил алые крылья мальчишка, — или Ястреб, я ещё не решил. — Это причуда такая? — продолжал допытываться Тойя. — Крылья эти? — Типа того, — мальчишка пожал плечами и провёл пальцами по перьям, — я ещё разбираюсь со всем этим, — он снова расправил крылья, — научиться бы летать без проблем, это было бы первым шагом к… — его глаза загорелись, — а что у тебя с руками? — С руками? — Тойя вытянул руки перед собой, он в последнее время редко расставался с бинтами, пряча за ними ожоги. — Да так, порезался. Вообще, тебя это волновать не должно, — он нахмурился, — и часто ты… падаешь с неба, птичка? — Птичка? — рассмеялся мальчишка, прикрывая ладонью рот. — Нет, не часто, снеговичок. — Это всё ещё несмешно, — скрестил руки на груди Тойя, — может быть, уже назовёшься? — Кейго, — пробормотал мальчишка и сразу увёл взгляд в сторону, — а как тебя зовут? — Тойя, — Тойя следил за его большими золотыми глазами, они напоминали плошки. Ему они понравились. Он заметил ссадины и синяки на плечах, стёртые локти, выцветший след от удара на правой скуле. — Птичка, ты врёшь и падаешь часто. Когда ты начал учиться летать? День назад? — Немного дольше, — Кейго ничуть не выглядел смущённым, — со мной всё ясно, а чем занимался ты, пока мы… не встретились? — он спрятал ладони в карманы. — У тебя крыльев нет, в отличие от меня. Наслаждался видами? — Допустим, — Тойя не стал рассказывать про светлячков. — Какой ты разговорчивый. — Кейго сделал шаг вперёд и протянул руку. Тойя посмотрел на протянутую ладошку, потом — на Кейго, потом озадаченно нахмурил брови и прищурил глаза, словно не знал, что означал этот жест. — И? — Тойя смотрел в золотые глазища. — Какого хрена культяпку тянешь, птичка? — Если бы ты не стал моей подушкой парой минут назад, мог бы и получить за «птичку», знаешь ли. — Кейго всё ещё не убирал руки. — Это дружеский жест, ну знаешь, руки пожимают обычно, потому что так принято. Или ты об этом впервые слышишь? — Я не хочу жать тебе руку, — заупрямился Тойя, — какой смысл? — Тогда пожму я, — Кейго схватил его перебинтованную ладонь и сжал. Тойя едва не зашипел, так как прикосновение обожгло его, как собственный огонь. Дёрнулся назад. — Ты больной, — проворчал Тойя. — Так тебе действительно было больно, — Кейго тянул иногда слова. — Извини. — Поздно ты спохватился, — Тойя смотрел на него исподлобья, а затем ткнул пальцем в самый большой тёмный синяк на плече Кейго. Тот вздрогнул, но даже бровью не повёл, пока Тойя вдруг заметил, что кожа у того была мягкой и приятной, а ещё от неё пахло почему-то жвачкой. — Приятно, когда к тебе лезут просто так? — Ага, — Кейго не отстранялся, — очень приятно, особенно когда тыкают в синяки. Тойя с интересом потянулся к алым-алым крыльям — и только в этот момент Кейго шагнул назад, пряча их за спиной. Они напоминали об осени, о листопаде, о тлении углей в кострище — и о лесных пожарах в августе тоже… пальцы сами тянулись к ним в надежде пощупать, изучить, погладить; стойкое желание исследовать этого болтливого небесного гостя пересилило желание вернуться к светлячкам и разбитой банке, оставшейся лежать на горбатой тропе за корнями древних железных деревьев. Небо двигалось быстро, облака рассыпались на песчинки, вытягивались, словно мыльные пузыри, подавали голоса утренние цикады, и ветер порхал вместе с солнечными бликами на высокой траве, доходившей до самых бёдер местами. Вдалеке из-за редкого леса с кучей дорожек торчали спины гор, облепленные белой снежной ватой и такой же пряжей серебристых облаков. Чуть дальше, среди зарослей репейника, древнего папоротника и россыпей одуванчиков, в тенях, точно забытый всеми монах, засел деревянный домик, где висели в шкафу старые тёплые куртки, прятались стыдливо между справочников мази от ожогов, бинты, стеклянные банки и сачки, чтобы ловить стрекоз и бабочек. Тойя вдохнул полной грудью, фыркнув и с отчётливым разочарованием отворачиваясь, будто его вовсе не интересовали неизвестные на ощупь перья, пока Кейго зажал между пальцами свой подбородок. — Крылья — это святая святых, их трогать не советую, — заявил он. — Будто бы они такие уж ценные, — снова фыркнул Тойя, — подумаешь, будешь порхать, как какая-то назойливая навозная муха. — От меня слишком хорошо пахнет, чтобы называться навозной мухой, я слежу за собой, да-да, и вообще, я взлечу выше тех гор, — он ткнул пальцем в сторону заснеженных вершин. — Однажды. — А я стану героем номер один, — всё-таки озвучил свою мечту Тойя. — Да ты что? — Кейго даже насмешливо округлил глаза. — У тебя такая крутая причуда? — Круче, чем ты думаешь, — кивнул горделиво Тойя, поддавшись. — А покажи фокус, — Кейго резко вспорхнул на ветку старой яблони, словно воробушек, даже нахохлился так, оттягивая жёлтую майку вниз. — Если эта причуда такая причудная, я хочу её увидеть и оценить. Всё-таки я тоже, — он спрятал улыбку за изгибом локтя, — хочу стать героем. Не номером один, конечно, не так сразу, но может быть, на меня когда-нибудь посмотрят и скажут: «Вау, а он тоже может приносить пользу». — Многого ты хочешь! — Тойя почувствовал, как у него от азарта зашевелились волоски на загривке. Ему хотелось, чтобы этот парнишка улыбнулся ещё раз, вот так, прячась за изгибом своего локтя. Он даже нетерпеливо потёр между пальцами бинты. — Птичка, а откуда ты прознал про это место? Я думал, сюда приходят только самоубийцы и глупцы. — А кем являешься ты? — спросил нахально Кейго, избегая ответа. — Исключением, — Тойя потоптал траву под ногами, — так откуда? — Я не раскрываю своих источников, — Кейго помолчал, а затем всё-таки сказал, не спуская с него золотого глаза: — Но я знаю, что здесь иногда бывает сам Старатель… подумал, что это место — идеально, если я хочу однажды взлететь по-настоящему. От геройского прозвища отца у Тойи поползли неприятные мурашки по животу. — И что с того? — Он сузил глаза, перестав веселиться. — Этот придурок много где бывает. — Придурок? — Кейго слегка склонил голову, по-птичьи. — Да, — Тойя не хотел вспоминать последний разговор с отцом, не хотел, не хотел… Кейго нахмурился, обнимая свои бока алыми крыльями. — Будешь так пялиться, глаза из орбит вылезут, — буркнул Тойя, — чего уставился? — Ты на кого-то похож, — задумчиво протянул Кейго, наклонив голову в другую сторону. Тойя безразлично фыркнул, хотя сам надеялся, что родство с героем под номером два не выросло бы терновой стеной между ним и Кейго, хотя, признаться честно, его всегда забавляло, когда взгляды его бывших друзей менялись, стоило им заметить тень Старателя… — Глаза протри, — Тойя бросил с напускной злобой, — и не майся дурью, детектив. — Детективами становятся от отчаяния, — заметил Кейго за его спиной, — я же ещё не… — Героями тоже становятся от отчаяния, — перебил его Тойя, — кого ты обманываешь? Они больше не сказали друг другу ни слова: Тойя просто ушёл, оставив Кейго позади, почувствовав, как что-то защекотало его заднюю сторону шеи, а потом это прошло. Разбитая банка так и осталась на тропе, светлячки погасли в траве окончательно, а солнце всё ярче разгоралось, — разгоралось так же ярко, как пылали сапоги отцовского геройского костюма; маленький домик с видом на заросшие льдом склоны раздражал слух своим безразличным молчанием, его нарушали лишь одинокие лёгкие шаги, шуршание телефонного справочника с номерами всех известных героев, откуда старательно вычёркивали телефон героя под номером два карандашом, затем одумывались, стирали ластиком исправления, злились, хмурились, фыркали и отворачивали растрёпанную голову в сторону стены со старым пейзажем. Всё это делал Тойя, это был его своеобразный ритуал, перед тем как он устало вздыхал и прятался под кроватью, словно монстр из детских сказок, когда натужно начинал звенеть телефон, чьи чёрные провода спутались у розетки, как колтуны. Тра-та-та — раздавался его звон автоматной очередью. Тойя совершенно точно знал, кто мог звонить именно на этот номер, именно в пять часов утра, именно в пятницу. Он нехотя выполз из темноты и дрожащей рукой снял трубку, встав на табурет, чтобы достать её с высокого столика. Глоток свежего воздуха не спас его от жжения под кожей щёк, когда на другом конце провода зашептал голос матери, совсем тихо и пришибленно: «Тойя, милый, возвращайся домой, пожалуйста». На этом всё оборвалось: трубка со стуком опустилась в своё ложе. Очень далеко, за деревьями, за тропами и старыми скамьями, проносились редкие автобусы: они неслись по дороге, останавливаясь возле одиноких остановок на окраине так же редко, как отцовский взгляд выражал что-то иное, кроме полного разочарования и раздражения. Всё рушилось. — Будто бы я им теперь нужен, — заключил он, перекатывая в голове материнские слова. Не нужен, но мать начала бы вновь расцарапывать запястья, как после первого побега Тойи из дома, Фуюми размазывала бы слёзы по лицу, утирала бы нос платком с золотыми рыбками, Нацуо бегал бы по всему дому, заглядывая в каждый угол и всё повторяя одно и то же, словно волнистый тупой попугайчик: «А где братец?» — и только подозрительно тихий младенец по имени Шото лежал бы в своей люльке и мирно дремал, будто в их доме не творилось ничего страшнее обычных семейных склок. Тойя морщился, стоило ему всё это представить — и в душе становилось так темно и пусто, словно все лампочки детских надежд лопнули в одночасье и солнце скрылось за чёрной лентой горизонта… Он поправил свою чёрную толстовку с настырной подписью «номер один» на груди, проверил бинты: ожоги ещё щипали и напоминали о себе призрачным жжением, будто кожа до сих пор трескалась и плавилась подобно цветному пластику конструктора, пахла она не менее мерзко. Но глаза оставались сухими. Кончики пальцев давно утратили былую чувствительность, теперь очередь была за локтями и плечами, до которых огонь добрался не так давно, а всё из-за злобы, обиды, эмоций, ловко смешанных и превращённых в коктейль Молотова. Шёл уже третий день, а голова по-прежнему казалась тяжёлой всего от одной фразы: «Тебе не быть героем». В череп будто залили расплавленный чугун. Тойя поправил короткие рукава, закинул за спину рюкзак без брелоков и, не замыкая двери, двинулся прочь из леса, добрался до дороги, сел на остановке, щуря глаза от солнца, и долго ждал, пока белая маршрутка, словно неуклюжая ослица, не пристроилась возле знака, заехав шиной на тротуар. Полная женщина с узкими глазами, водитель, нажала на кнопку привычным движением, и двери распахнулись перед коротким мальчишеским носом. Тойя бросил мелочь в раскрытую широкую ладонь, привыкшую к рулю, и прошёл в самый хвост, опустившись на заднее сиденье и поверхностно став наблюдать, как проносились знаки и встречные машины, когда маршрутка двинулась с тихим ворчанием. Потом рука сама собой потянулась к капюшону — и оттуда выпало алое пёрышко. Оно легло на бинтах так непривычно, как капля крови, упругое и совсем маленькое. Остальные пассажиры либо были слишком увлечены наушниками, либо дремали, откинувшись на подголовники, поэтому мало кого интересовало, что творилось сзади. «Он линяет, что ли? — Тойя вертел перо между пальцами. — Или что там птицы делают». Маршрутка мчалась всё ближе к сердцу города, пробуждавшегося ото сна, она трепыхалась перед светофорами, резко тормозила на пешеходных переходах, мимо с сигналами проносились редкие мотоциклисты. Все фонари уже отключили, но глазницы улиц до сих пор провожали каждое лобовое стекло и номерные знаки, незаметно за дорогами следили видеокамеры — дома мелькали со всех сторон неровным строем, вдалеке возвышались жилые блоки, напоминавшие картонные коробки, и всё вело к высокому-высокому холму с Академией на ней, она выглядела, как стеклянная шишка, которая сливалась иногда с синим небом, — и её окружал лес: старые дубы, прятавшиеся тут и там сакуры. Тойя слишком внимательно рассматривал свою алую находку, так что даже проехал ближайшую к дому остановку, зашипел, сунул перышко в рюкзак, нажав на кнопку, и спустя пару минут уже ковылял по улице. Не зевая и не потягиваясь, он прошёл маленький компьютерный клуб, где мыли окна, магазин настольных игр и квестов, с витрин которого строго глядели фигурки про-героев, от них тошнило. Мимо спешила соседская детвора, в школу, кто в чём, какой-то одноклассник в очках окликнул: «Эй, Тодороки-кун, а ты на занятия не собираешься, что ли? У нас сегодня тест, вообще-то!» — но это лишь вызвало раздражение, скрытое за напускным равнодушием. Деревья зашуршали своими цыганскими зелёными юбками вблизи семейного поместья, почтовый ящик был уже полон с утра пораньше, и садовница уже поливала любимые лилии матери в дальнем углу участка, за забором: Тойя слышал, как она бормотала популярную песню, что не замолкала в её зелёных наушниках-лопухах. Он незаметно заскользнул в свою комнату через приоткрытое окно, заметив, что его учебники лежали не на тех местах, тетради тоже, их явно открывали и пролистывали — должно быть, мать, хотя в последнее время она больше заботилась о сопляке Шото, наверняка боялась, как бы его спокойный нрав не попортили злые духи. Раньше это было не так. Раньше она могла вечерами сидеть в просторной комнате старшего сына, когда тот с трудом мог вывести фигуры или изобразить что-то для уроков рисования… Руки сами потянулись к страшному перепачканному альбому с карикатурами и смешными рожами, за которые ему нередко устраивали выговоры. Ведь это «некультурно и неуважительно» — насмехаться над своими учителями так открыто. Дверь беззвучно открылась, и в спальню, с белыми, влажными после ванной волосами, прошла мать, она ещё не накрасила глаза, не привела себя в порядок, зато уже нацепила фартук. — Тебе нужно поесть, — сказала она очень тихо, — я приготовила собу. — Ненавижу собу, — Тойя отвернулся, сложив руки на груди, — меня от неё тошнит. — Раньше тебе она нравилась… — мать озадаченно выдохнула. — Раньше было другое время, — он фыркнул, — я не буду есть. — Ты хочешь со мной о чём-то поговорить? — спросила она очень осторожно, словно от любого лишнего вопроса могло вспыхнуть синее пламя. — Я бы могла тебя выслушать, я понимаю, что тебе сейчас особенно тяжело, Тойя… но… — она потёрла серые глаза, — нам всем сейчас непросто, ты должен это уже понимать. — Как же тут не понять, — едва не оскалился Тойя. — Я видела твои оценки, — неловко сменила тему мать, — твоя успеваемость стала хуже. — Может быть, потому что мне все твердят, что во мне нет смысла? — всё-таки вспыхнул он, синие огоньки затанцевали на кончиках его пальцев, но он быстро их погасил, пока они не сожгли бинты. — Почему вы сразу не свернули мне шею, м? — Тойя, — мать состроила почти виноватое лицо, — твой отец не хотел. — Ты научилась читать его мысли, мамочка? — он криво усмехнулся. — Нет, к сожалению, не научилась, — она прозвучала немного строже и отвернулась, пряча дрогнувшие руки за фартуком, — завтрак будет на столе. Надеюсь, ты присоединишься к нам. Нацуо и Фуюми по тебе скучали. Тойя хотел, чтобы она хлопнула дверью, но вместо этого услышал лишь щелчок замка. — Подумаешь, — пробурчал он, — скучали они по мне. Сбросив рюкзак на футон, Тойя долго сидел в своей комнате, нарочно, стащил с полки планшет и улёгся на голый пол животом, болтая ногами. Он листал последние новости, рейтинги про-героев, комиксы, потом потянулся за своим грязным альбомом и чёрной гелевой ручкой; лучше всего у него выходило рисовать рожу отца — Старателя, — потому что помнил каждую его черту и часто практиковался, придумывал глупейшие реплики и слова, которые бы тот никогда в жизни не произнёс. Например, «вы мне дороги» или «я тобой горжусь». В зале, чуть дальше по коридору, громко работал телевизор с детскими обучающими программами, а на чистом листе бумаги рождался совершенно другой образ: улыбка, скрытая за изгибом локтя, нахальные золотые глаза и багровые крылья… всё это врезалось в память, от любопытства даже начался зуд в висках, а ручка всё скребла и скребла по белым просторам, оставляя после себя небрежные чёрные штрихи, — очередная каракуля; этот Кейго никак не выходил из головы. Должно быть, из-за странной причуды. Всё-таки отбросив альбом в сторону, Тойя наморщил нос и вернулся к планшету, вбивая в поисковик запрос: «Красные крылья», но не смог найти ничего, кроме кривых изображений и старого репортажа из новостей, где Старатель коротко отвечал на вопросы, а мальчишка, совсем гном, с растрёпанными светлыми волосами, смотрел на него, как на божество, тянул пальцы к язычкам пламени, затем осекался и улыбался камерам. В социальных сетях тоже было перекати-поле. Тогда пальцы сами напечатали короткое имя «Кейго» — и опять поиск не дал результатов. «Одни актёры и футболисты, — заключил Тойя, — наверное, этот петух крашеный соврал мне. Что ж, неудивительно, этого следовало ожидать. Надо было и мне представиться каким-нибудь Роджером». Он вздохнул и включил новостную радиостанцию, чтобы заглушить мультфильмы из зала. Болтали о подвигах Всемогущего — что и следовало ожидать, номер один, казалось, не знал отдыха, а про вечного номера два говорили лишь для справки, и это забавляло. Забавляло, потому что Тойя представлял недовольную морду своего отца, который глотал пыль каждый раз, когда появлялся на публике. Он перевернулся на спину, закинув руки за голову, и рассматривал потолок, подёрнутый золотой солнечной паутинкой. Фантазии мелькали у него перед глазами, пока в его уши вливались восторженные вскрики очевидцев. Планы его уходили далеко, окутанные синим пламенем, пусть оно и оставляло на теле следы… — Братец, а можно мне войти? — протянул Нацуо за дверью, и Тойя сделал радио громче. — Мы принесли тебе мандаринки, — пропищала Фуюми, — они сладкие. Тойя нахмурился, сделав радио ещё громче, но дверь открылась без его ведома. В комнату влетело две проблемы: Фуюми держала в подоле голубой туники маленькие желтовато-оранжевые мандарины, а Нацуо пожёвывал пару сочных долек, вытирая ладони от сока о свою синюю майку. Они оба смотрели на Тойю так, будто принесли с собой не какие-то фрукты, которые мать заказала в ближайшем продуктовом магазине за круглую сумму, а золотой пояс победителя боёв без правил. — Я не хочу. — Тойя отвернулся к планшету. — Идите доставать лучше телек, а не меня. — Но тебе же нравились мандаринки! — воскликнул недоумённо Нацуо. — Не вредничай, братик, — Фуюми принялась раскладывать мандарины на столике. — Я сожгу эти мандарины, если вы их не уберёте, — Тойя нахмурился. — Вам совсем нечем заняться? Вы почему сами не в школе? — Он всё ещё показательно листал новости в группах на планшете. — На улице ураган? — Ты не пошёл, — хором ответили брат и сестра, — вот и мы не пошли. — Глупо, — вздохнул Тойя, — и мать вам разрешила? — Разрешила, — кивнула Фуюми, — потому что папа сегодня придёт раньше. Тойя удачно скрыл, как его передёрнуло от этого «папа». — Праздник да и только, — ядовито засмеялся он, — надеюсь, торт у нас есть. Фуюми молча начала чистить первый мандарин, пока Нацуо опустился рядом с планшетом. — А что ты смотришь? — спросил он, рассматривая экран. — Бои без правил? Тойя сдержанно промолчал, а после отодвинул планшет в сторону, когда Нацуо начал с трудом вчитываться в бегающую новостную строку и вслушиваться в лепет журналистов. — Ты снова себя поранил, братик? — Фуюми отрывала рыжую кожуру. — Пламенем? — С чего ты взяла? — Тойя перевёл взгляд на неё, на новые очки. — Бинты были и раньше. — Просто, — она начала делить мякоть, — ты об этом никогда не говоришь прямо. Нацуо нахмурился и потянулся на этот раз к альбому, но Тойя не обратил на это внимания. — Это не твоё дело, — только и ответил он, — ты ещё мелкая, не поймёшь. — Может быть, — Фуюми раскладывала дольки на плоской белой тарелке. — Мама знает. Тойя вздёрнул бровь, пока Нацуо с заинтересованным визгом не сунул ему под нос карикатуру Кейго, нарисованную лишь для того, чтобы не забыть подозрительное лицо. — А это твой воображаемый друг? — спросил Нацуо, тыкая пальцами. — Какие у него крылья красивые! Я бы тоже такие хотел! Это ангел, да? Ангел-хранитель, который за тобой всю-ю-ю-юду летает, да? — Это просто петух, — фыркнул Тойя, — я ему гребень забыл нарисовать. Фуюми вздохнула и протянула к ним тарелку с чищенными мандаринами. — Шото сказал сегодня «мяу», — хихикнула она, — он как котик, красно-белый котик. — Сопливый и вечно пускающий слюни, — Тойя скорчился, — м-да, лучше бы они завели собаку или хомяка, — он выдернул альбом из рук Нацуо и вернул его на стол, — или палочников. — Ты злюка, — по-доброму одёрнула его Фуюми, — и просто ревнуешь. — Ага, ревную, к комку грязных пелёнок, — он сдул белую прядь со лба. Нацуо потянулся к шкафу с одеждой, он оттуда любил таскать вещи старшего брата. Они втроём сидели в комнате, слушали радио и больше не говорили, так как вскоре входная дверь громко хлопнула и из кухни раздался голос матери: «Приятно видеть тебя так рано, дорогой, не хочешь немного перекусить?..» Тойя вслушивался в приближавшиеся к его спальне шаги, они были тяжёлыми и такими подходящими для героя под номером два, и он ждал, что сейчас встретится со взглядом бирюзовых холодных глаз. Так оно и произошло. Отец поставил правый пламенный сапог геройского костюма на порог и осмотрел комнату так, как будто видел её в первый раз, после чего поглядел на старшего сына сверху вниз, мороз этого взгляда обжигал, неподвижное лицо не выражало ни единой эмоции. На фоне комнаты с синими обоями рыжее пламя напоминало солнечные слепящие лучи, которые, однако, не грели, а ошпаривали порой слишком откровенно, нагревали воздух. Факел. Пожар. Иногда казалось, что их дом мог в любой момент превратиться в серое пепелище с горькими седым пухом, порхающим на ветру. Впрочем, на пепелище не осталось бы ни ссор, ни материнских слёз, спрятанных за тканью длинных рукавов. — Врач хочет тебя видеть, Тойя, — сказал отец, — мы уходим. — Со мной всё в порядке, — Тойя смело выдерживал этот взгляд. — Поэтому ты сейчас перемотан бинтами, — только и бросил отец. — Я не пойду, потому что мне не скажут ничего нового, — упрямился он. — Пойдёшь, — надавил отец, — и сделаешь это сейчас, потому что я не намерен тратить больше отведённого времени. «На тебя», — он явно хотел добавить, но смолчал, поджав грубые губы. Тойя не хотел подчиняться, но в итоге, закинув рюкзак за плечи, покинул спальню под тревожный шёпот Нацуо: — Братца ведь не закроют в больнице?.. Фуюми ничего ему не ответила, убирая очистки от мандарин.