Секрет ходьбы

      Трандуил целует ее пальцы, целует смеющиеся губы, целует щеки, блестящие от слез. Она смеется чрезмерно громко и заливисто, а оттого испуганно; она прижимает ладони ко рту, мнет пальцы и глядит глазами счастливыми до безумия, прикладывая руки к животу.        Он будет любить ее ребенка.       Она носит их дитя под своим сердцем, трепещущим и птичьи-мятежным. Трандуил никогда не видел ее более красивой, чем в это мгновение.        — Я люблю тебя, — шепчет он, на коленях перед нею, сжимая ее узкие ладони в своих. — Я так люблю тебя.        Он знает, что она будет хорошей матерью и что ради нее постарается стать самым лучшим отцом; он знает, что любит свое дитя, бесконечно и безусловно любит, пусть пролетят сотни дней до его появления на свет; он знает, что их ребенок будет самым прекрасным из того, что есть в этом мире.        У их ребенка будет ее кровь, ее плоть и ее душа — Трандуил не помнит, каково было не уметь ее любить.        В ее глазах — мутный, словно рябь на воде в ясную ночь, свет любви, вышитой маленькими жемчужинами слез. Трандуил знает, что нерожденное дитя ей дороже жизни, ценнее обоих миров, и знает, что сам едва ли сумеет полюбить кого также, как любит ее теперь. Теперь, всегда и навечно: она — его до конца времен, а ее ребенок — величайшее его сокровище, ярчайший самоцвет в ожерелье осколков опаловых воспоминаний.        Она плачет; мелко вздрагивает ее плечи в его объятиях. Право прикасаться, целовать и обнимать, глядеть и наблюдать — все его, только его, вечно и навсегда.        Трандуил чувствует, как слепнет от обжигающих игл того, что зовет «любовью»: он не в силах нонче разглядеть своего пути без нее, не в силах отыскать жизнь, что была до нее.        Темной звездной ночью, взирая на далекие, шепчущие леса, черные земли и серебряные нити рек да озер, он, губы кусая, мечтает вернуться. На мертвые поляны и высокие холмы, в светлые чащи и к чистым родникам, где другом ему был поющий ветер, а древние деревья — единственными свидетелями мгновений юношеской слабости. Жизнь была ярче, светлее, зеленее и искреннее.        Теперь же, ее мерное дыхание и сердца стук — то последнее, что стоит искать, что одурманено желаешь разобрать в глухом шуме существования. Его года ныне гнутые, бронзовые монеты, сквозь пальцы песком ускользающие.        Он продаст свои земли, предаст народ, забудет род: за нее и ради нее, пусть и жертвы ей подобные не нужны. Трандуил, однако, мечется раненым зверем, чувствуя, как его любовь тлеет и искрится испуганно. Причин этому он не находит.        Летят дни, терновником опутаны его мысли и мертвой землей шепчет душа; он глядит, в силах лишь наблюдать за тем, как неверным светом дрожит свеча ее пути и каплями воска стучат отнятые единым ударом маленького сердца столетия вечности. Она вступает в свою осень.        Трандуил осторожно, точно хрупкую фарфоровую статуэтку, испещренную черными шрамами былой небрежности, обнимает ее со спины, целуя в шею. С животным ужасом, неряшливо прикрытым старым рваным бархатом брезгливости, касается он ее живота, невольно силясь ощутить, отыскать. Понять — если уж посчастливится.        Они оба чувствуют тонкую, хладную хватку пальцев смерти на ее запястье, что цветет синяками лихорадочных сумерек с каждым днем, что приближает их дитя к появлению на свет.        Трандуил вспоминает значение слова «боль» впервые за тысячелетия, что нонче кажутся лишь дурным, вязким сном. Самое худшее, самое настоящее происходит с ним лишь теперь.        Время омывает его холодными, ржавыми водами, но не сбивает с ног. Захлебывается он в конце концов лишь в язвительной неуверенности: боясь претворить страшный вопрос в истину, он не решается заговорить, позволяя полной безумной весенней весны ее улыбке отравить и утешить себя.        Он ощущает крошечную выступающую пятку своего ребенка сквозь тончайший шелк ее платья, понимая в то мгновение, что все безнадежно. Он не повернет назад и не найдет иного пути, пусть, меж тем, продолжать двигаться вперед — худший его кошмар.        Трандуил не желает выбирать, не позволяет себе помнить о черном изношенном атласе траурных одеяний, не вглядывается, отчаянно старается не вглядываться и не замечать, что горькая любовь в каждом резком, загнанном ее движении — чрезмерна.        Он так любит ее ребенка.       Трандуил целует ее пальцы, целует искривленные в улыбке губы, целует щеки, блестящие от слез. Она смеется больным, надорванным смехом, и таков голос их судьбы. Это прекрасно; ему не позволено желать большего.        — Я люблю тебя, — словно в забытье повторяет Трандуил раз за разом.        Ему нет нужды заглядывать в будущее, чтобы сказать с твердостью: после, как и прежде, он будет подле нее, ужасно будет бояться грядущего и мечтать о тихом, отгоревшем прошлом, и, безусловно, будет любить ее. Им вместе быть суждено: ему, ее душе, крови и плоти.        Он так любит.