This is His Body, This is His Love

— Что ж… Не буду говорить «ничего личного», но тебе правда не стоит держать на меня обиду. Просто воспринимай это как очередную работу. Когда Иллуми говорит, что в чем-то нет ничего личного, это либо означает, что его это совсем не волнует, либо очень волнует. Тот факт, что происходящее, судя по всему, не относится ни к тому, ни к другому, немного утешает. Киллуа ёрзает на кровати — какой бы роскошной она ни была, в его запястьях и лодыжках большие золотые иглы, пригвождающие его к постели. Сами по себе иглы его не беспокоят — о, они причиняют боль, но такую боль, на которую Киллуа привык не обращать внимания вскоре после того, как научился ходить. Ты быстро учишься ходить, когда на земле столько же осколков стекла, сколько на ковре, а в маленьком теле не так много крови. С силой дернув запястье на себя, Киллуа замирает. Что-то серебряно-золотое появляется прямо перед его левым глазом — так близко, что он не может понять, что это. Оно немного подается назад, превращаясь в блестящую иглу. — Не дергайся, Кил, — раздается голос Иллуми, что прохладным дыханием шевелит волосы у уха Киллуа. — Ты ведь не хочешь, чтобы она попала куда-то не туда. — Игла пододвигается ближе, вспыхивает расплывчатым отблеском серебра, а затем исчезает. Черные волосы спадают на лицо Киллуа, словно волна влажного шелка, и он пытается сдержать дрожь в теле. У Иллуми мало слабостей, но волосы одна из них. Он наносит на них импортное масло с ароматом душистого горошка. Этого почти достаточно, чтобы перебить запах крови, который всегда окутывает его, словно тонкий слой нэн-ауры. Кровь и душистый горошек, кровь и душистый горошек — в первый раз, когда Киллуа вживую наткнулся на этот цветок на Китовом острове, он не смог сдержать рвоту. Гон уложил его, напоил чаем и гладил его покрытой испариной лоб, пока металлический запах не выветрился из его носа, но не из головы. Киллуа не стоит думать сейчас о Гоне. Ему не место здесь, в делах Золдиков. Кровать скрипит, когда Иллуми ставит на нее одно колено и перекидывает другую ногу, чтобы оседлать бедра Киллуа. На мгновение он почти расслабляется — это будет одной из тех ночей, он может пережить такую ночь, — пока Иллуми не опускает локоть на его плечо и не наклоняется ниже, достаточно близко для поцелуя. Иллуми никогда не целует Киллуа. Киллуа думает, что в нем недостаточно человечности для этого. — Чем больше ты сопротивляешься, тем больнее будет, — произносит Иллуми своим непринужденным тихим голосом. — И Кил, — он обхватывает его подбородок длинными пальцами, заставляя свирепые голубые глаза встретиться с черными, — когда я говорю, что будет больно, я не преувеличиваю. (Краткий перечень вещей, которые, по мнению Иллуми, не причиняют боли: любая рана, которая не доходит до жировой ткани, электричество, кислота, сломанные кости размером меньше локтевой, отпечатки пальцев Сильвы) Он держит в руке несколько иголок — они маленькие, меньше, чем те, что Киллуа видел раньше. У них нет зловещей, действительно плохой ауры, но ничто, к чему приложил руку Иллуми, не безопасно. Одна из игл появляется прямо на периферии зрения Киллуа, и прежде чем он успевает хотя бы вдохнуть, она проскальзывает под кожу виска. Киллуа лежит неподвижно — неподвижно, как вода, неподвижно, как пролитая кровь. Единственное, что движется — это его ногти, которые превращаются в когти и бесшумно скользят по дорогим простыням, пока не втягиваются обратно в ногтевое ложе. Это не помогает, ему все еще больно. Он думал, что ему уже нельзя причинить боль, ощутимую физическую боль. Вот что происходит, если Иллуми любит тебя достаточно долго. Если Сильва достаточно долго является твоим отцом, если в твоих жилах достаточно долго течет кровь Золдиков. Однако это новый тип боли, новый тип мучений. Иллуми действует осторожно, вонзает иглы в виски, в лоб, вокруг глаз и бровей. Они словно осколки льда, которые проникают в Киллуа и не тают, просто остаются внутри и пульсируют в такт биения его сердца, биения его ауры. Все больше и больше игл, Иллуми замедляется и раздумывает, куда вставить следующую, а за ней другую. Сначала Киллуа не понимает. До того момента пока Иллуми не начинает двигать иглы, не начинает двигать кожу и кости. Он видел, что Иллуми может сделать с собой, и он не знает, почему то, что происходит с ним сейчас, так удивляет его. Киллуа не знал, что Иллуми еще способен отобрать у него какую-то свободу, когда все его права были отняты и нарушены еще много лет назад. Кто, кто, кто? Иллуми не трогает заостренный подбородок Киллуа, его острый нос, его маленький рот с прикушенной губой. Его глаза изменили форму, внутренние уголки приподнялись, а внешние опустились. Брови ползут все выше и выше, и это так странно меняет остальную часть лица, его скулы теперь ниже, более выраженные. Иллуми ничего не втыкает в его уши, за что Киллуа на удивление благодарен. Он видел, как выглядит Гиттаракур, и у него нет ни малейшего желания быть таким же. Вместо этого он — нечто другое. Он не осознает это до того момента, пока ледяные иглы не вонзаются вдоль линии его волос и его обнаженных плеч не касаются до тошноты знакомые локоны. Они пахнут шампунем с зеленым чаем, которым пользуются они с Гоном, не цветами и железом. И помимо этого… Комок подкатывает к горлу Киллуа, когда он моргает — его глаза расширились и окрасились в чернильно-черный. Иллуми говорит тихо, больше сам с собой, чем с Киллуа. — Это будет интересно. Масса — это одно, но длина… — Он достает иглу побольше и вводит ее в сухожилие на правом плече Киллуа. — Посмотрим, что из этого получится. Все основные суставы — голова, плечи, коленки и носочки, коленки и носочки, — Киллуа обнаруживает, что бессмысленно напевает у себя в голове. Глаза, и ушки, и — нет, не рот и нос. Некоторые вещи — наследство Золдиков, парочка хрящей и костей одинаковы у них с братьями. Иллуми отпускает руку Киллуа, которую до этого прижимал к кровати, и начинает тянуть. Киллуа не теряет сознание от боли только потому, что научился этому раньше, чем сказал свое первое слово. Он испытал свою долю боли роста в детстве, но это похоже на то, будто те месяцы сжали до секунд и пустили ему по венам. Его руки словно вермишель — сначала твердые и сырые, а затем разваренные, мягкие, полные крови и костей, которых там быть не должно. С ногами хуже, потому что тело Иллуми — сплошные ноги, и он заставляет Киллуа вырасти почти на полметра за считанные секунды. Иллуми останавливается на несколько минут, на его лбу выступают капельки пота. Что-то глубоко в Киллуа, где он все еще может чувствовать себя самим собой, ухмыляется в диком ликовании, что это, по крайней мере, напрягает Иллуми. Он знает, сколько усилий нужно приложить, прежде чем тот вспотеет. Проходит время, и Киллуа задается вопросом — они закончили? Это конец? Иглы выстраиваются в ряд — ключицы, ребра, тазовые кости. Иллуми упирается ногой в подмышку Киллуа, обхватывает руками его бедра, а затем дергает. Все — трещит. Трещит и отделяется, и Киллуа буквально чувствует, что теперь он может дышать глубже с расширенной грудной клеткой, и почему-то это одна из самых ужасающих вещей во всем процессе. Дать ему черные волосы, выгнутые дугой брови и длинные руки — конечно, ничего особенного. Но сделать его внутренние органы больше? Увеличить легкие, увеличить сердце? Его правая рука свободна, он прижимает ее к груди. Неужели это то же самое сердце, что бьется под грудиной Иллуми? Прежде чем он успевает обдумать это, Иллуми принимается вводить иглы во впадину между ногой и пахом. Киллуа пытается отодвинуться, но его колени все еще пригвождены к кровати. Он пытается заговорить, и голос застревает у него в горле, пока он не выкашливает имя: — Иллуми, — это сказано собственным голосом Иллуми, который жутко исходит из почти нетронутого рта Киллуа. — Иллуми, пожалуйста, нет. Не надо… — Я не бросаю работу на полпути, — отвечает Иллуми, обхватывая ладонью его член. — Будем надеться, что ты вырастешь здесь так же, как и во всех остальных местах. Киллуа закрывает глаза и поворачивает голову набок, пока Иллуми водит по нему рукой. Он не возбуждается, боль от игл в паху все еще слишком острая для этого, но каким-то образом он все равно становится больше, более пропорциональным. Он смотрит в потолок, пока Иллуми тыкает в него тут и там, оттягивает его яйца, пока они не опускаются ниже, не тяжелеют. Больше всего он ненавидит то, что Иллуми воспроизводит все в деталях, что он создает точную копию. Киллуа не хочет знать, что все верно. Если Иллуми тратит время на это, то впереди его не ждет ничего хорошего. У Киллуа все плывет перед глазами, он едва обращает внимание на то, что его ступни стали больше, его пальцы вытянулись. Иллуми вытаскивает иглы, которые пригвождали Киллуа к кровати, но тот все еще не может пошевелиться. Не из-за усталости — он чувствует тонкий орнамент из нэн по всему телу, иглы, вплотную примыкающие друг к другу, которые делают его слабым и безвольным, как тряпичная кукла. Иллуми усаживает его, проводит расческой по его длинным черным волосам. Только когда до него доносится запах масла с душистым горошком, Киллуа обнаруживает, что он способен плакать в этом теле. Перед ним появляется зеркало, которое держит твердая рука Иллуми. Киллуа планировал избегать любых отражающих поверхностей, но это зеркало появляется из ниоткуда так быстро, будто его достали из воздуха. В нем Иллуми и Иллуми, и если бы не следы слез на лице одного из них, Киллуа не понял бы, где он, а где его брат. Киллуа никогда раньше не видел, чтобы его брат плакал. Он сохраняет этот образ в памяти. Иллуми позади него одет в черный рабочий костюм. Киллуа, разумеется, полностью обнажен. Иллуми высокомерен, но не тщеславен — кажется, что каждый шрам повторяется на его худощавом торсе, опоясывая мышцы рук и ног. Та часть Киллуа, которая знает, как работает нэн, и признает, какой талант для этого нужен, впечатлена. Остальная часть него хочет проблеваться. — Не знаю, кто был твоим учителем, но с тобой обращались слишком мягко, — произносит Иллуми. Его голос, как обычно, спокойный и приятный, его руки нежно перебирают волосы Киллуа. — Тебе необходимо усвоить этот урок, узнать, каково это, когда твое тело существует отдельно от мыслей. — Его руки замирают. — Все, что я делаю, я делаю для твоего блага. Ты ведь понимаешь это, да? Киллуа кивает, его мышцы едва заметно напрягаются, насколько только способны. Расческа снова скользит по его волосам. — Дисциплина разума и дисциплина тела — разные вещи. Я думаю, что ты пока не до конца осознал это, особенно учитывая, насколько зависимым ты стал от своего нэн. — Мы почти закончили, — говорит он через некоторое время и достает последнюю маленькую иглу. Он откладывает зеркало и расческу, чтобы открыть рот Киллуа и вытащить его язык. — Кири-кири-кири, — бормочет он, осторожно вводя иглу под язык. Когда Киллуа закрывает рот, ему становится еще больше не по себе, но он не может понять, почему именно. — Ты можешь стонать, если хочешь. Рычать. Кричать. Что угодно. Но ты не сможешь произнести ни слова, так что не пытайся говорить, — Иллуми проводит пальцем по нижней губе Киллуа, их черные глаза всего в нескольких сантиметрах друг от друга. — С дисциплинированным разумом с тобой все будет в порядке. Киллуа пытается ответить, но все, что выходит наружу — это беспомощный жалобный стон. Конечно, последнее слово всегда остается за Иллуми, единственная нить контроля с треском обрывается. Иллуми укладывает Киллуа на спину — тот все еще неподвижен, будто у него передозировка мышечными релаксантами, он может немного подергиваться, но тело его не слушается. Уложив его конечности так, как ему нравится, Иллуми встает и пристально оглядывает своего двойника. — Я буду у тебя в долгу после этого. Прими мою благодарность По длинной спине Киллуа пробегает холодок. Иллуми никогда, никогда не остается должен другим. Только если он получает что-то важное взамен. Это не просто очередной урок. Пока Киллуа слушает, как Иллуми моет руки в соседней комнате, он пытается пошевелиться, но безрезультатно. Вода затихает после стука в дверь, Иллуми вытирает руки и направляется к выходу из номера. — Привет, дорогой, — слышит Киллуа, и в одолженным им рту становится сухо. Только не он. Кто угодно, только не он, только не это. — Ты в рабочей одежде, — продолжает Хисока, и в его голосе сквозит разочарование. Киллуа едва может различить две фигуры в отражении витиеватого зеркала туалетного столика в спальне. Иллуми наклоняет голову набок, подается вперед. Видимо, единственный, кого он может целовать — это Хисока. — Меня вызвали на задание, от которого я просто не могу отказаться. Однако у меня было время поэкспериментировать, чтобы сделать тебе подарок. — Ох, я очень люблю подарки. — Шаги, одни тихие, а другие со стуком каблуков. — Ох, — снова выдыхает Хисока, но в этот раз в его голосе слышен голод, желание. — Ну вы только посмотрите. — Он подходит ближе, проводит рукой по мышцам руки Киллуа, вниз по его груди и обратно наверх. Смотря на Иллуми, он наклоняет голову набок. — Не то чтобы я не был благодарен, милый, но я просто обязан спросить, кто там внутри. Иллуми опускает взгляд, пересекается глазами с Киллуа на долю секунды, прежде чем вновь повернуться к Хисоке и улыбнуться так широко, как он только способен. — А ты как думаешь? Золотые глаза распахиваются, затем щурятся, когда на лице Хисоки расплывается широкая улыбка. — Серьезно? Ты действительно достал для меня моего дорогого Гона? Киллуа пытается пошевелиться, пытается заговорить. Ему удается отвести одну руку чуть дальше от тела и издать горловой звук, но на этом все. Иллуми проводит ладонью по лбу Киллуа, убирая прядь волос. — Он не может говорить, но может издавать звуки. Побочный эффект игл похож на сильные мышечные релаксанты, он не способен использовать нэн или самостоятельно двигаться. Улыбка Хисоки сползает, поджимаясь. — Значит, мышечные релаксанты… Иллуми пожимает плечами, непринужденно приобнимая Хисоку за талию. — Что ж, по большей части. Некоторые места я не стал изменять — я знаю, что тебе хочется быть первым и чтобы это ощущалось. Если бы тело позволило ему, Киллуа бы задохнулся. Единственное, что удерживает его от крика — это осознание, что… Он спасает Гона от этого. Иллуми играет в свою маленькую игру — и Киллуа готов поспорить, что нет никакой работы, лишь Иллуми, который сидит где-то в комнате с кучей экранов с видеонаблюдением, смотря на происходящее. Иллуми играет в свою игру, а Хисока осуществляет свою давнюю мечту — Киллуа всего лишь пешка, пронзенная иглами, застрявшая в банджи-жвачке и разрывающаяся между этими двумя. Он смотрит, как Иллуми и Хисока разговаривают и прикасаются друг к другу, это нежнее и в то же время ужаснее, чем то, на что они обычно способны, по мнению Киллуа. Он смотрит, как когтистые руки Хисоки скользят по спине Иллуми, думает, окажутся они на или под его кожей. Он думает, сможет ли Хисока понять, что на самом деле он далеко не первый, что Иллуми сжег этот мост невинности еще давно, очень давно. Он думает, оценит ли Хисока его тело, думает, знает ли он Иллуми так же хорошо, как сам Киллуа. Иллуми закрывает за собой дверь, и Киллуа с Хисокой остаются наедине. — Я все еще собираюсь сразиться с тобой, — непринужденно произносит Хисока. — Это одна из причин, по которой я хочу тебя. — Острый подбородок наклоняется вбок, золотые глаза становятся задумчивыми. — Одна из. Я действительно не люблю, когда что-то не взаимно, но это особые обстоятельства, а я никогда не отказываюсь от подарков. — Прохладные костяшки пальцев скользят по скуле. — Мой милый Гон. Этой ночью нам будет так хорошо вместе. Когда Киллуа слышит, как одежда падает на пол, он закрывает глаза Иллуми. Он не может двигаться, не может говорить, но все же он может принять это. По крайней мере, он может спасти Гона от этой участи. По крайней мере, это хоть что-то.