бессовестный

нас учат, что человек делает свой выбор сам

но иногда его делают за тебя

и об этом почему-то молчат

— Вы что-то хотели? — к нему за столик подсел самый известный после президента человек. Тэхён уже пару раз видел его издали, присутствующим на некоторых мероприятиях, но лично разговаривает впервые. Коленки слегка подрагивают, благо, что он сидит. Господин Чон сел за столик пару минут назад и всё это время молчал, отчего стул становился жёстче, а пиджак уже. — Познакомиться с вами, если позволите, — он сложил руки на стол и корпусом слегка подался вперёд. — Вам понравилась моя программа? — Очень… — и шёпотом, будто по секрету: — И вы сами тоже… *** — Всё расхищено, предано, продано. Зачем вы стремитесь в эту грязь? Вам ли в этой гнили мараться? Вы слишком чисты и хороши для этого. — Я желаю лучшего своей стране. И я в силах что-то изменить. — Вам без поддержки никуда, Тэхён. Вы всё так же меня отвергаете? — Я боюсь того, чего вы потом потребуете за свою помощь. — Право, ничего существенного, вам незачем переживать. — Чтобы заключать сделку с дьяволом, нужно знать, что именно ты продаёшь. — Так я для вас — дьявол? — с дьявольской же усмешкой. — Да, — не задумываясь. — И я хочу заранее знать, что мне придётся продать вам. — Ничего серьёзного. Всего лишь ваше тело. И может быть душу, если мне повезёт. *** — Оставьте меня, господин Чон! Вы мне противны! Омерзительны! — Не продашься? — мужчина помрачнел от чужих слов. — Не продамся! Я вам не шлюха! ***       В комнате нормальная температура, но телам до дикости жарко. Тэхён уже умелый. Чему только ни научишься, если твоё сердце горит, что только ни продашь. Тэхён, вот, продаёт себя. Совершенно бесстыдно двигается на чужих бёдрах и стонет. Уже получает удовольствие. У Чонгука сердце сбивается с ритма, задыхаясь от прелестности чужого лица, когда он опускается и шлёпается мягкими пухлыми ягодицами о крупные четырёхглавые мышцы.       Их первая «плата» была болезненной, нервной и совершенно не красивой, совсем не так, как показывают в порно. Чонгук растягивал его долго и муторно, тщательно, заботясь, чтобы не порвать, чтобы тоже понравилось. Потом его бесконечно неприятно вбивали, выбивая в ответ слёзы и стоны. Нагло пользовали, порочили, эксплуатировали, натягивали. Подушка под его лицом действительно была мокрой, как и всё между ног.       Всю эту гадость из него потом заботливо вымывали, утащив, почти ревущего, в ванную номера. Стирали слёзы, целовали плечи, зарывались в волосы. Как будто что-то помогло. Только лишь заклеили скотчем осколки некогда красивой вазы.       Потом Тэхён понял, что вообще-то его первый анальный раз прошёл вполне прекрасно: с опытным, заботливым партнёром, практически без боли. Но тогда его в ужас приводила одна мысль лечь под этого человека. Да вообще под кого-нибудь. И где он сейчас?       Чужие большие сильные руки помогают двигаться, гладят, исследуют исследованное на сотый раз. Тэхён раскалённый, взмокший, раскрасневшийся, Чонгук только подогревает его сильнее, заставляя виться ужом на сковородке на его бёдрах. Упирается ногами в постель и поддаёт навстречу, крепко прижимая чужие мягкие упругие бёдра к своим, иначе улетел бы.       Они никогда не целуются, ни до секса, ни во время, ни после. Не то чтобы Чонгуку не хотелось, очень даже, но так у них повелось. Тэхёну было достаточно один раз отвернуться, чтобы установить эту границу. Вернее, ему позволили её установить.       Для опоры Тэхён хватается руками за изголовье и от него теперь требуется только покорно стоять и попытаться не свалиться. Когда у Чона лопается терпение, касательного любого вопроса, лучше не стоять у него на пути или хотя бы не сопротивляться.       Этот человек был очень страшен в гневе. Единожды, благо, что единожды, Тэхёну пришлось испытать это. В очередной свой отказ на низкое и омерзительное предложение.       Ему никто не признавался в чувствах, никто слёзно не молил его, его просто хотели, как ребёнок хочет понравившуюся игрушку в магазине и капризничает. И получали. Иначе, у Чона были все инструменты для того, чтобы стереть его в пыль, и он почти сделал это.       Глупо отрицать то, что в случае успешного лоббирования Тэхёна во власть, Чон отстанет от него и начнёт изображать законопослушного гражданина своей страны, заведёт семью и пять собак. Его компания и его влияние слишком весомы в их стране и даже на международной арене, чтобы у этого человека были хоть какие-то ограничения. Так кто же из них на самом деле бессовестный?       Его сжимают в объятиях до боли, удивительно, как ещё рёбра не сломал и участливо помогают взорваться, после укладывая на свою же грудь отдыхать. Между животами липко, мерзко перемазано, между ног тоже, но ему тут слова никто не давал. Стоит сказать спасибо, что не выкидывают из койки тут же, наградив лишь унизительным шлепком. Его тепло обнимают за спину, дышат куда-то в волосы и мягко поглаживают. Тяжело вываливаются, заботливо проходясь прямо там пальцами, проверяя наличие крови и всё так же тяжело дышат.       Чон Чонгуку — президенту огромного концерна электроники — было чуть меньше сорока, он имел неограниченную власть в обществе и при этом безукоризненную репутацию, являлся одним из самых завидных холостяков страны и входил в список Форбс уже несколько лет. Одни только его часы стоили как подержанная тачка Тэхёна, если не больше. И этот человек, который мог возжелать любую или любого и кому с радостью и удовольствием ответили бы, выбрал себе Тэхёна — невзрачного парня двадцати семи лет, который пытается пролезть во власть. Да образованного, эрудированного, красивого, чего уж таить, но парня. И явно не уровня господина Чона.       Его относят на руках в ванную, потому что ноги не держат совсем, да и если бы держали, всё равно бы отнесли. После секса Чонгук всегда становится в пять раз заботливее, чем обычно. Хотя и его «обычно» очень велико. Как персональная акция, акт: задобри задницу, которую трахаешь.       Ставят на колени на дне ванной, опирая его руками и сложенной на них головой на широкий бортик у стены, сами садятся сзади и принимаются старательно пальцем выскребать всё, что там осталось, как будто случайно проходясь по вспухшей простате и мягко массируя опавший член. Прям как скрипку, настраивая на ещё один концерт. — Нет, нет, не надо, я же не резиновый! — Ну ещё разик. Мне не хватило тебя, — почти мурчат и игриво прикусывают за ягодицу. — Нет, пожалуйста, меня уже ноги не слушаются. Как я домой пойду? — Я снял номер до утра, мы останемся здесь, к утру пройдёт, — на возникшие возражения сразу же твёрдо: — Мы оба останемся здесь. Ты и я. И раз так… Может, отсосёшь? — как наивный мальчишка просит, но Тэхён никогда не позволяет себе забыться с этим человеком. — Снимите себе безотказную шлюху, раз так припёрло, — неожиданно резко через плечо. — Она уже передо мной, — так же хлёстко в ответ.       Его никто не насилует, Чон просто заставляет постоять так ещё немного, пока доводит себя прямо на его зад, позже всё заботливо смывая с чужой кожи. Утаскивает на кровать, заставляя лечь вместе, совсем близко, гораздо ближе, чем то было бы прилично. Как будто тут осталось хоть что-то приличное. Одеться тоже не позволяет.       Всю ночь его сжимают в объятиях, периодически крепче, как бы проверяя, что он здесь и никуда не сбежал (прецеденты были). К утру действительно всё проходит, по крайней мере, болит не сильнее обычного. Они молча одеваются, отвернувшись друг от друга, молча спускаются в лифте, оставив на грязном постельном всю проявленную слабость. — Я позвоню, — он никогда не пишет, возможно для неимения компромата, если телефон потеряется, возможно по другой причине, но Чон Чонгук всегда сам назначал их встречи, сам выбирал и бронировал номер в отеле, бывало, заказывал ужин, бывало, прямо с порога, если был сильно зол, и они давно не «встречались».       Тэхёна никто никогда серьёзно не принуждал и не брал насильно. К его мнению прислушивались, молча делая для себя некоторые выводы. Порой ему ставили ультиматумы, но он вполне мог не впутываться во всё это. А какой была бы его жизнь в таком случае, никого не волнует. И если у него был, к примеру, ужин в субботу, когда Чонгук хотел встретиться, то Тэхён ехал к родителям, потому что, ну, это святое. Или когда его крошечного пса потрепала бродячая собака, кто помог найти хорошего ветеринара среди ночи? Тэхёну особо не на что было жаловаться. К нему относятся не всегда с уважением, но, как правило, с пониманием и это лучшее, что он мог себе желать, ввязываясь во всё это.       Нельзя было говорить, что Тэхён совсем дуб дубом и не понимал, что молодой (по их меркам) олигарх и просто очень богатый и влиятельный человек не просто так рядом с ним вьётся. Порой его взгляды были… весьма красноречивы, но Ким такой человек — предпочитает бежать от реальности так долго, как только может. Реальность всё же поймала его в свои руки.       Единственное, что в их «отношениях» Чонгук сделал насильно — это в первый и последний раз поцеловал. Это было ещё до всех их отношений, в какой бы форме они не существовали. На каком-то очередном вечере для сливок общества, в чьём-то богатом доме, нашёл Тэхёна, спрятавшегося ото всех на дальнем балконе с только на половину опустевшим бокалом шампанского и совсем не вкусными фондю в желудке, уныло переваривающимися там. Нашёл, как будто взбешённый чем-то, прижал к перилам, не дав и слова пикнуть, и крепко, нагло поцеловал. На пощёчину ответил только: — Заслужил, — кто? Чонгук бы ответил: они оба. ***       Ему впервые пишут на телефон примерно через месяц после их последней «встречи». 65***370 [18:23] Не хочешь встретиться?

Вы [18:25]

Сейчас?

Чон Чонгук [18:25] В эту пятницу. Я отправлю за тобой водителя.

Вы [18:27]

Я ещё не согласился

Чон Чонгук [18:28] Ключевое — ещё, Тэхён. ***       Водитель на дорогой, но так, чтобы не привлекать излишнего внимания, машине ждал его у выхода из штаба его партии. Перед ним услужливо открыли заднюю дверь и всю дорогу не проронили ни слова. В гробовой тишине слышались осуждающие шёпотки и «шлюха» на повторе. Как будто все вокруг знали, куда и главное к кому едет Ким. И водитель, и в партии, и все вокруг, кто засматривался на авто. Хотелось, как маленькому, истошно заплакать и ото всех спрятаться так, чтобы никогда не нашли.       Подвезли ко входу в какой-то претенциозно дорогой отель. Чон редко в них повторялся, предпочитая не встречаться в одном отеле два раза подряд. Персонал там не говорил ни слова, только девушка на ресепшене, едва подняв на него глаза, сказала куда идти и в какую дверь стучать. — Поднимайтесь, Господин Чон ждёт вас.       Лифт был пуст и мягко довёз его до двадцать третьего этажа. Отсчитав около сорока шагов и только занеся руку для стука в дверь, оказался втянут туда чужими знакомыми руками. — Не пугайся. Мне позвонили с ресепшена едва ты вошёл в отель, — и крепко притянули к себе, не оставляя ни единого шанса на побег. Тэхён обвил чужой торс руками, авось так отстанут быстрее. Даже если его и принуждают, ему всегда делают хорошо и приятно, можно сказать, что ему не на что жаловаться. Собственно, и некому.       Господин Чон мягко оторвался, проведя по чужим худым плечам и пригласил к накрытому столику. Помог сесть, аккуратно и тихо вскрыл вино, разлил по бокалам и сам же пил его, не отрывая взгляд. Панорамное окно, возле которого они сидели, открывало весьма неплохой вид на вечереющий Сеул. Помойная яма, как говорил Чон. — Ты чем-то расстроен? — в ответ помотал головой. Сил говорить, расшаркиваться с этим человеком не было совершенно. Всё равно все эти пляски с бубном ведут к одному, так к чему вся эта вежливость, показушная учтивость, если весь этот дорогостоящий спектакль только чтобы хорошенько его выебать?       С каждым разом его эмоции становились всё деревяннее. Его ломали, с хрустом и удовольствием, тщательно и наслаждаясь. Сил бороться тоже больше не было.       Изначально Тэхён полез во всё это политическое дерьмо чтобы что-то в стране изменилось. С ним познакомился человек, входивший в первую пятёрку по своему влиянию в Корее, помогал, поддерживал, одаривал комплементами и выражал крайнее своё восхищение касательно его политической программы. И всё это лишь ради того, чтобы затащить его в постель. Нет, он не разочарован в людях, вам просто показалось.       Ему показали другую сторону мира. Даже две стороны — одну, в которой он пользуется уважением в обществе, богатую и сытую жизнь; другую — в которой ему пришлось продать свою почти новую машину и переехать на отшиб, чтобы выжить. Дали выбор, как ты хочешь жить: со мной или против меня? Тэхён свой выбор сделал.       Технически, он был шлюхой, просто прямой оплаты он никогда не получал. Ни разу не было такого, чтобы утром на тумбочке он обнаруживал купюры. И хорошо, иначе это окончательно добило бы его.       Чонгук всё так же смотрит на него и под этим взглядом даже дорогое вино становится кислятиной и не лезет в горло. Ему нужно выпить, чтобы всё то, что произойдёт на широкой кровати, стоящей за его спиной, не так сильно его избило. Еда вкусная, он вообще-то голоден после работы, потому не вполне вежливо набрасывается и совсем не поднимает головы, пока ест. На него смотрят, он чувствует, как ему печёт уши от этого. Взгляд слегка плывёт — он никогда не выносил алкоголь, он, можно сказать, вообще пить не умеет, его эмоции вскрываются сразу же, и сейчас то же самое — ладно хоть не ревёт.       Его за руку поднимают со стула, когда еда оказывается съеденной и мягко, нежно раздевают, любуясь каждым сантиметром чужой оголяющейся кожи. Чонгук немного выше и гораздо мощнее, он следит за своим здоровьем и явно посещает спортзал. Он был бы идеальным мужем для какой-нибудь президентской дочки или топовой актрисы, но ему ничего этого не нужно, а нужен лишь наивный худой Тэхён, парень, родители которого живут в провинции и содержат небольшую ферму, который не особенно чем-то выделяется, он просто есть. Но даже такой «простой» он Чонгуку нужен.       Чон раздевается медленно и урывками: хватаясь за пуговицы своей рубашки, расстёгивает всего пару и вновь начинает стаскивать одежду с Тэхёна, почти нетерпеливо, но как только он забывается, то словно одёргивает себя. Ким слегка пьяненький, держится за чужие плечи, чтобы не упасть и совсем не сопротивляется. Когда он полностью голый и слегка ёжится от прохлады в номере, его укрывают тёплым лёгким одеялом, стащенным с кровати, и усаживают перед окном. Сам Чонгук всё ещё в рубашке, расстёгнутой на все пуговицы, и брюках садится рядом, снимает с себя остатки одежды и тоже забирается в одеяло, благо, что оно большое и без труда их укрывает. Свет уже совсем погашен, единственное, что их освещает, это свет с улицы от огней города. — Ты такой красивый сейчас, — его обнимают со спины и тихонько убаюкивающе покачивают. — Будь моя воля — я бы ни за что в жизни не пустил бы тебя в политику. Был бы ты каким-нибудь ветеринаром, лечил бы зверушек, в тепле и безопасности, — он тоже пьян и язык развязан, потому тянет на откровения. Лицом зарывается в шею и волосы, стискивая сильнее, будто сейчас Тэхён сбежит. — Я знаю, ты ненавидишь меня, но ничего поделать с собой я не могу. — Всё в порядке. Я уже привык.       Его целуют в шею и мягко массируют ещё вялый член в тёплой ладони, разогревая, настраивая и заводя. Нежно берут прямо на полу, запутав их обоих в огромном одеяле и придавив своим весом к полу. Ставят свои метки, пачкают кожу, нервно смеются и даже немного плачут, всё время повторяя: — За что ты мне такой достался? За что? Такой прекрасный на меня одного. Мне много, иногда так много целого тебя, но потом я понимаю, что ни черта ты не мой. И никогда не был, — он точно плачет, тут же утирая скатывающиеся слёзы, пока они не упали на распятого под ним Кима. Иногда можно, тем более, что Тэхён почти ничего из этого не запомнит.       Внутри тянет и жмёт, в него вбиваются всё сильнее, прижимая к себе и прижимаясь сами крепче. Спина ездит по мягкому одеялу, Тэхён не знает, за что схватиться и хватается за чужие плечи и спину. Он заливает сам себя, стоит Чонгуку опустить руку на его член и слегка по нему поводить. Тот просовывает руки ему под колени, слегка приподнимая чужой зад и доходит так. Тэхёна, уставшего и разморённого шумным оргазмом, перетаскивает на кровать, всё также запутанного в одеяле, и берёт снова уже там, перевернув его на живот. Смазка и сперма с прошлого раза ужасно пошло хлюпают, когда Чонгук основательно и неторопливо вгоняет член, раскрыв половинки ягодиц в стороны и точно смотрит на всё это грязное безобразие. Мокро целует напряжённую спину, покрывая её слюной там, где касались его губы и вводит свой большой палец рядом с вбивающимся членом.       Чонгук, почему-то, никогда не использовал презервативы с ним. Излишне доверял, хотя помимо него Ким больше ни с кем. Первые разы он даже сам помогал Тэхёну вымыться в душе, совсем не испытывая отвращения. Как-то, не утерпев, он даже взял Тэхёна прямо там же, стоя, прижав к стене и всё время удерживая чужие ноги от падения. И что самое главное, кончает он тоже всегда внутрь, видимо, имея определённый кинк на вид измученного, затраханного Ким Тэхёна, вымазанного в своей и чужой сперме, совсем не соображающего и не стоящего на ногах.       В этот раз он разошёлся сильнее. Он отрывает поскуливающего Тэхёна от подушки и заставляет упереться в изголовье кровати руками и прогнуться в спине. Вцепляется в талию и совсем слетает с катушек. — Давай! В ответ! Мне! — и уже чуть подуспокоившись: — Я не оставлю тебя сегодня, пока ты не начнёшь подаваться мне навстречу. Мне не интересно трахать бревно. Давай, тебе же нравится, я это знаю. Не скрывай — бесполезно.       И совсем останавливается. Тэхён никогда никому не признается, но ему тоже хорошо и сейчас ему ничего не остаётся, кроме как медленно и робко податься ягодицами назад до конца и шлёпнуться ими о чужие бёдра, чтобы вернуться в исходное положение и снова. Прямо как на физкультуре. В пьяном мозгу проскальзывает мысль с Чонгуком в качестве учителя физкультуры в его университете. Как тот заставлял бы его бегать, отжиматься и подтягиваться, гонял бы до седьмого пота, как сейчас делает, а потом, его, совсем без сил, затаскивал бы в тренерскую и драл бы, прижав к матам. И ставил бы зачёты не за длину прыжка, а за качество отсоса.       Похоже, Тэхён немного повёрнутый, раз от этих фантазий заводится сильнее и уже амплитудно трахает себя чужим членом. Чонгук крепко держит его руками за бёдра и помогает, наблюдая, как его член исчезает в чужой мягкой заднице.       Быстрый темп переходит в невыносимую долбёжку, Тэхён воет и плачет, но даже не пытается соскочить, просто два раза за вечер это чересчур. Сильные руки отрывают его от несчастного изголовья кровати, заставляя стоять только на коленях, прижимают к своей груди и шепчут: — Тебя так сладко трахать, знаешь? Отзывчивый, красивый, нежный, чувствительный. У тебя даже член милый, — мягко кладут на него руку и пару раз ощутимо проводят. Член почти полностью исчезает в чужой ладони и обильно течёт. Ему неторопливо надрачивают, в самый раз для того, чтобы не ныть от боли, но совсем не достаточно для того, чтобы кончить. Подводят к краю и бессовестно не дают упасть. — Самый красивый мальчик на свете, — прижимают к себе крепче, надёжнее. Хочется возразить, ведь он не мальчик, он мужчина, но кому это интересно. И соображать, когда тебя невыносимо быстро долбят, не ахти как получается.       Растягиваться приходилось тщательно ещё дома, хоть Чонгук всегда проверял его перед тем как. У него было много и если плохо растянуться, то даже чересчур, что становилось больно. Чон превосходил его по всем параметрам, что по интеллектуальным, что по физическим и, кажется, это приводило его в восторг. Мять в руках хрупкое, податливое тело и ощущать, что ты в нём еле помещаешься и этим доводить до самых настоящих слёз. Чон давит на живот в нижней части и колени предательски подкашиваются. Мышцами живота теперь ощущается твёрдое движение где-то глубоко внутри. Аж плакать хочется. — Чувствуешь? — почти ехидно на ухо. — В тебе так хорошо. Хотел бы я быть помоложе, чтобы мы оба были подростками лет девятнадцати, студентами, трахались бы сутками. Ты бы хотел этого? — слова просто не связываются, всё, что покидает тэхёнов рот — это стоны в такт. Он как самый лучший музыкальный инструмент в руках умелого дирижёра.       Его кладут на постель, ставя раком, и позволяют бурно кончить себе в руку, плотно отдрочив член и так оставляют — совсем без сил. — Ого, а ты вкусный. — О боже. — Да ладно тебе, ты из нас двоих молодой и энергичный, это ты должен заскакивать на меня резвой козочкой. Хотя, твоя чувствительность порой сводит меня с ума. Ты можешь кончить без рук? — Тэхён, покрываясь краской, зарывается носом в подушку и прячется от Чонгука, который после интенсивной ебли чувствует себя только лучше, словно вообще не устал. Он стягивает его за ногу с постели и, нависнув сверху с хитрой ухмылкой, спрашивает: — Ну что, ещё раз? — Не-е-ет! — в ответ ему смеются, поднимают на руки и относят в ванную. Моются они вместе, потому что ноги не держат, предатели, и задница слишком легко пропускает в себя чужие пальцы. Чон за спиной, наверное, едва не урчит от созерцания своих трудов в лице затраханного и заплаканного Тэхёна. Его, как маленького, вытирают мягким полотенцем и относят обратно в постель, но сон, как назло, смылся душем. — У вас есть кто-нибудь… помимо меня? — Чонгук лежит, заложив руки за голову. — Для… такого, — слова не хотят называться своими именами. — Нет, — просто и честно. — Я гей и давно осознал это, задолго до знакомства с тобой. Иначе, давно бы женился и завёл детей. Но так… На самом деле тут очень сложно найти себе хотя бы просто парня на одну ночь. Я уж молчу про постоянного любящего партнёра. — И поэтому вы заменяете мной это вакантное место? — окно не зашторено и свет из него мягко ложится на профиль лица, складки одеяла и пол. Достаточно светло, чтобы увидеть ложь на чужом лице. — Я трахаю тебя не потому что это «удобно», я, скорее, трахаю тебя «вопреки». Ты же брыкаешься мне, как кобылка. — Попробовали бы на моё место. — Не спорю, но я не виноват, что ты как слепой и тупой котёнок. Я давно приглядывался к тебе и пытался вызвать интерес к себе. Но ты ведь всех воспринимаешь за чистую монету. И меня ты видел другом, спонсором и наставником. Наивный дурачок, — он повернулся лицом, отвернувшись от света, но глаза всё равно были чернее ночи, без единого отблеска. — А у тебя… есть… кто-нибудь? — Нет, — и в подтверждение самого себя помотал головой. — До вас я никогда не был с… мужчинами. — Вообще? — Вообще. — Ох, я польщён. Ну, а с девушками? — Как-то не складывалось. А потом институт и работа в партии. Мама очень хочет, чтобы я женился, она думает, что я несчастлив. — Мне кажется, она недалека от правды. — С чего вы взяли? — У тебя глаза всегда грустные. Когда я впервые тебя увидел, ты был гораздо живее. И, на самом деле, юнее. — Что? — Впервые я увидел тебя, когда ты ещё учился в институте. Года четыре назад, может чуть больше. — Зачем вы откровенничаете сегодня со мной? — Решил, что это важно для тебя. И для меня тоже. Ты всё равно ничего толком не запомнишь, ты, когда пьяненький, ничего не запоминаешь. — Тогда зачем это всё? — Ужин и разговоры? — ему кивнули. — Ну как же, мне хотелось хорошо и приятно провести с тобой время, накормить тебя вкусной едой, ты же с работы, пчёлка-труженица. Честно, в вашей партии никто не пашет больше тебя. Никогда бы не голосовал за этих дармоедов. А разговоры… Мне тоже иногда хочется кому-то высказать всё, что… Просто внутри. Особенно тебе иногда хочется, но ты воспринимаешь меня в штыки. Если тебе так угодно, то я буду просто мерзким зажравшимся богатеем для тебя, который насильно трахает, потому что выбора другого нет и спонсирует тебя. Не отрицай, я бы тоже так про себя думал. Но иногда мне невыносимо хочется рассказать тебе обо всём. Может, однажды ты научишься хотя бы терпеть меня. Спи, Тэхён, спокойной ночи, — он помогает удобнее улечься на подушку, накрывает одеялом до самого подбородка, смахивает лезущую в глаза чёлку и ложится рядом. Когда он снова смотрит на чужое лицо, Тэхён уже спит.       А на утро действительно ничего не помнит, только отрывками: вкусный ужин с вином, вид, одеяло и бесконечные чужие руки и губы на своём теле, как его не раз брали и как с этим человеком было хорошо. Помнит всё, что ему надо помнить. ***       В партии к нему хорошо относились. Возможно потому, что никто не знал, что ему приходится продавать для поддержки им такого человека как Чон Чонгук. Для всех — он просто удачливый и честный юноша, которому практически обеспечено место во власти в дальнейшем, когда наберётся опыта, заручится поддержкой не только влиятельного олигарха, но и народа, и станет старше хотя бы тридцати пяти. А пока у него широкое поле деятельности, в котором ему нужно развивать себя, у него ежедневная работа в партии и целая колонка на сайте их партии. И самое главное — огромная тень за спиной в лице второго человека в стране.       Однажды ему пришлось бы жениться на чьей-нибудь дочке, он был бы прекрасным женихом и мужем, но его жизнь пошла под откровенный откос, когда Чон Чонгук решил, что из него выйдет превосходный любовник.       Нельзя сказать, что олигарх был сильно испорчен деньгами и властью, он был, конечно, бесчестным и временами ужасающе бесчестным, но палку никогда не перегибал. Он не был извращенцем, за что уже можно сказать спасибо, Тэхёна никто не заставлял танцевать стриптиз, подставляться его партнёрам, он даже не сосал ни разу. Можно сказать, что откос его жизнь привёл только к лучшему — к обеспеченному успешному будущему, пусть и с такой тёмной стороной, которую ему придётся скрывать от прессы всю жизнь. ***       Всё летит в настоящий тартар тогда, когда этого меньше всего ожидаешь. Тэхён даже не сразу замечает эту разницу, когда тащится в пробке по Сеулу на своём потасканном Хёндэ, единственная машина, на которую хватило денег после того, как всё обрушилось в первый раз. Но тогда он знал, на что шёл, отказываясь, он мог предугадать, вообразить себе то, к чему всё это приведёт. В этот раз он оказывается ударен со спины.       Всем публичным людям в разное время успеха их карьеры приходится пройти через скандалы разной степени тяжести, и хорошо, когда скандалы оказываются клеветой или не столь серьёзными, чтобы не смочь их замять, или высокооплачиваемый пиар-менеджер выворачивает всё в такую сторону, что общественность всё же остаётся на твоей стороне. Актёры и айдолы проходили через это постоянно, не было практически ни одного дня, как шарашкины конторы не нашли чего-нибудь, что очередной раз «взорвало бы» все новостийные порталы и форумы. Люди, замешанные в политике, подвергались этому только в приближение выборов. Обычно.       Потому этого удара Тэхён ожидает меньше всего. Да, в своей партии он один из самых перспективных её членов, который активно набирает популярность у народа, о нём узнаёт всё больше людей, он появляется на всё большем количестве мероприятий, разумеется, кому-то это помешало и под него начали копать. Докопали.       Пиар-менеджер партии вызывает его к себе в кабинет ещё до обеда, когда Тэхён даже не успевает написать статью, которую ему необходимо опубликовать раз в неделю, в которой он освещает всё то, что происходит в партии и чем она занимается. Практически репортаж изнутри.       Конверт пришёл анонимный, на белой бумаге нет ни адреса, ни обратного адреса, ничего, значит конверт доставили лично, но на камере, что висит у входа, невозможно разглядеть лица курьера. — Вы понимаете, что если эти слухи окажутся правдой, а фотографии не искусной работой в Фотошопе, то ваша карьера окажется практически уничтоженной в самом её зачатке?       Ему дают посмотреть. На фото, нескольких, он садится в чёрную машину с тонированным стеклом, а потом выходит у здания отеля. На фотографиях также Чонгук, который прибывает в эти же отели, но часом раньше. Приложены сканы заказов Чонгука, Тэхён даже смутно узнаёт эти дни и месяцы по названиям вин, еде, отелям. Ему обещали, что это не повлияет ни на что, когда уговаривали согласиться на всё это, а сейчас он оставлен один на один разбираться с этим собственным грязным бельём, которое кто-то потрудился найти и выволочь на свет, ткнув ему прямо в нос его пороками. И господину Чону он позвонить просто не может, так он только докажет свою причастность, мало того, он подставит этого человека. Никакой реальной защиты у него никогда не было, это всё было иллюзией, у него нет такой подушки безопасности в виде денег, влияния в обществе, зарекомендованного имени и многого другого, что просто необходимо для игр на этом поле.       Он всё отрицает, утверждает, что в отелях встречался с девушкой, родители которой против их союза, но они любят друг друга, что эти чеки не его, его зарплаты не хватило бы, чтобы оплатить и треть прикреплённых чеков, что с господином Чоном он виделся последний раз только на официальном мероприятии и никогда не пересекался вне. Его ложь послушно проглатывают и отпускают. И даже не говорят, кто прислал всё это и что требуют за молчание. Тэхён и так может предположить, что.       Его просят поехать домой и не высовываться, обещают, что во всём разберутся, а пока просят совсем не отсвечивать. Тэхён с психом вылетает из кабинета и закидывает в рюкзак все свои вещи со стола, не забывает даже любимый степлер зелёного цвета. Он, очевидно, больше не имеет права даже находиться в этом здании, про него забудут, как про страшный сон, когда партия отмоется от всей дряни, которую он им принёс.       Домой он едет по полуденному Сеулу практически без пробок и отчаянно сдерживается, чтобы не зареветь прямо за рулём. Осознание, что его поимели все, кто только мог, бьёт так, словно он груша в спортзале для юниоров.       В квартире тихо. Ёнтан ещё спит. Дверь щёлкает, закрывшись за его спиной, кроссовки остаются разбросанными в его маленькой прихожей. Он щёлкает кнопкой чайника, чтобы заварить успокаивающий чай и ставит телефон на беззвучный режим, желая закрыться от всего мира. За те полчаса, что он ехал до дома, его телефон практически разорвали звонки и сообщения с копией этого слуха, хотя даже не опубликованного полноценно. Впрочем, его оправдания действительно держались на соплях, чтобы сомневаться в том, что всю эту дрянь в скором времени выложат на всеобщее обозрение.       Он плюёт на бесконечно вибрирующий телефон и, психанув, уходит в комнату, оставляя телефон бесполезно разрываться, ложиться на кровать в широкой толстовке и тупо жалеет себя, так и засыпая. Ёнтана берёт на кровать и коротколапка сворачивается у него под боком, чувствуя, что с хозяином что-то не так.       Просыпается через пару часов от неимоверного грохота чьего-то кулака по двери и криков. Ёнтан уже вьётся у двери и звонко тявкает. Он выходит в коридор, но открывать не станет даже под дулом пистолета. По любому в его квартиру сейчас ворвутся, а у него даже сил нет на сопротивление. В итоге неизвестный перестаёт долбиться в дверь и, спустя пару секунд, замок тихо пиликает и на пороге своей квартиры Тэхён видит никого иного, как виновника всех сегодняшних событий. — Откуда вы знаете код от моей двери? — Телефон брать нужно! Хоть иногда, так, знаешь, для разнообразия! — Чонгук захлопывает за собой дверь. — Твою-ж мать. Я так испугался за тебя. Никогда больше так не делай. Телефон можешь хоть выбросить, но на мои звонки ты отвечать обязан! Иди сюда, — Тэхёна насильно утыкают в чужое плечо, словно хотят убедиться, что вот он, не галлюцинация, живой и здоровый. И тихо шёпотом: — Ещё раз ты будешь игнорировать мои звонки, я тебя выпорю. От задницы у тебя быстрее до головы доходит, уже проверено. Ну, рассказывай, что тебе там пришло? — пальцами массирует затылок и нервные мышцы, успокаивая и расслабляя. — Фотографии. Ничего серьёзного, на самом деле, но их очень много. Все — как я подъезжаю на машине в отель и как до этого в него заходите вы. А ещё чеки с ужинов, — он бубнит всё это, уткнувшись в чужое плечо. — Ого, тебя пожалели. — Что вы имеете в виду? — он отрывает голову от чужого пиджака. — Сегодня утром секретарь передал мне конверт на моё имя, в котором фотографии, причём посерьёзнее твоих, и письмо с угрозами раскрытия наших отношений. — А какого рода фотографии? — С вечеров, не только с отелей. Когда мы были на балконе. Там нас обоих очень хорошо видно. — Тогда почему это отправили только вам? — Тэхён, ты хоть и перспективный сотрудник, но реальной угрозы ты пока никому не представляешь, тем более ты выражаешь общественное мнение, которое практически никому дорогу не переходит. А меня пытаются подвинуть с моего места. И, возможно, перехватить тебя. — Уничтожить вас, а для меня найти нового «наставника», под чью дудку мне придётся петь? — Сеульский государственный хорошо постарался. Не пустая у тебя черепушка, — Тэхёна садят на собственный диван, ему тепло улыбаются и в чужой квартире Чон чувствует себя вполне прекрасно, самостоятельно ориентируясь. Он моет руки, тихо мычит что-то себе под нос, проверяет холодильник, насыпает корма Ёнтану, который отчего-то резко перестал лаять и только машет коротким хвостиком. — Вы же не первый раз в моей квартире? — Какой ты догадливый. Как понял? — Ёнтан не любит чужих, а на вас даже не лает. — Справедливости ради, в наше первое с ним «знакомство» он погрыз мне штанину и нассал в ботинок, так что свою долю мучений от него я уже получил, — он что-то нарезает, ловко орудуя ножом и даже не запутался, где у Тэхёна хранятся разделочные доски. — Как вы узнали код от двери? — Тэхёни, ты серьёзно думаешь, что когда мы с тобой только познакомились, я не нарыл на тебя целое досье? Не будь наивным. И тут я был раза три, — даже не задумывается хотя бы ради приличия. — Это вторжение в личную жизнь. — Нет у тебя никакой личной жизни, не ври. Я — твоя личная жизнь. Так что всё, что происходит в твоей, касается меня. И не только потому, что наши «свидания» может раскрыть жёлтая газетёнка. Про нас уже порывались писать, но никогда ещё это не доходило до прямых угроз, обычно просто вымогали деньги. Ты будешь яичницу или просто закажем пиццу? — Пиццу. — Так и думал, — он всё так же сидит в костюме, хоть и снял пиджак и ослабил галстук. На маленькой кухоньке он несуразно большой и один лишь его костюм стоит больше, чем вся техника на кухне вместе взятая, но при всём этом Чонгук чувствует себя почти как дома. Ну конечно, когда ты влиятельный, наглый, бесцеремонный и самонадеянный, любые замки´ тебе нипочём.       Через час, когда Тэхён лежит на своей постели, наетый и успокоенный, а Чонгук всё продолжает суетиться рядом, он приходит к единственно-верному решению: — Нам следует прекратить это всё.       Чонгук останавливается как был: разворачивающим большой плед, чтобы укрыть Тэхёна. — Нет, — он ощутимо сникает и отворачивается к стене. — Но почему? Так будет лучше для нас обоих. Вашего влияния хватит, чтобы очиститься от всего этого позора. А я… Найду что-нибудь. — Я не буду прекращать ничего, что между нами, и не позволю это сделать тебе, потому что всё это не позор. По крайней мере для меня, — он кладёт обратно свёрнутый плед в шкаф, забирает пиджак и уходит в прихожую, чтобы, очевидно, уйти из дома, где ему не рады. — Ёнтан, береги хозяина, он совсем расклеился. Лай на всяких, кто на него позарится, — пёсик звонко тявкает. — Да, именно так, молодец, — он гладит собаку по голове, надевает ботинки и открывает дверь, когда замечает, как хозяин квартиры стоит в дверях и смотрит на него, словно чего-то ожидая.       Молчаливый диалог глазами не затягивается надолго, Чонгук просто смотрит на него так, как смотрит совсем-совсем изредка. Невыносимо печально. — Уходишь? — Да. Ты не хочешь меня видеть. Понадобится помощь — ты знаешь номер, — он уже почти делает шаг за дверь. — Тогда, прощай? — он снова оборачивается, не способный просто взять и уйти из этого дома. — Знаешь, что? Никуда я нахрен не денусь из твоей жизни, понял?! Ты тупой и слепой ребёнок, с которым я додумался связаться. Ты не хочешь ничего видеть, слышать, понимать, чувствовать, когда я уже только сердце своё тебе не приволок! Чего тебе ещё надо? Чтобы всё началось иначе? У нас никогда ничего не началось бы иначе, ты бы никогда в жизни не взглянул в мою сторону. Хочешь, чтобы я был женщиной? Уж извини, что у меня член, а не вагина, под нож я не лягу. Не отталкивай меня от двери, я знаю, что у тебя бабка-соседка любит сплетни собирать! — соседняя дверь на площадке тут же захлопывается. — Ты, Тэхён, самое подлое и самое лучшее существо на свете. Ты не любишь меня не потому, что я плохой, а потому что ты готов взглянуть на любого другого человека, кроме меня. До всего этого я полгода ходил вокруг тебя как идиот, намекал, как только мог, что я влюбился как подросток, а ты… Я ненавижу тебя, Ким Тэхён. Но, видимо, я слишком слаб перед самим собой и не могу тебя отпустить. Убери руку, я должен идти. Я не потревожу тебя больше. Извини, за испорченную карьеру и те полтора года, что тебе пришлось терпеть меня. — Я уже взглянул на вас, — он останавливается в дверях как вкопанный. — Повтори. — Я уже взглянул на вас. Мне сложно, потому что за этот год вы меня сломали. Всё, что было мне дорого. Вы не имеете права меня осуждать, вы изначально повели себя так, чтобы я никогда не захотел взглянуть на вас, но я всё же… Взглянул. — Не смей так шутить со мной. У меня сердце откажет, — но, против своих слов, он улыбался как будто ему снова пять и наступило Рождество. — Я ни о чём сейчас говорить не хочу. Но вы можете остаться здесь на ночь. Если хотите.       Конечно же, он захотел. Принял душ в чужом доме и с чужим гелем для душа, оделся в чужие штаны и футболку, что практически обтягивали его торс. Лёг в чужую постель, рядом с хозяином и не мог наглядеться. Тэхён, включив лампу на тумбочке и надев очки в толстой оправе, читал книжку. Ёнтан улёгся на свою подстилку и уже сопел. Чонгук не хотел себя даже щипать за руку — очнуться от этого сна ему хотелось меньше всего на свете.       Растрёпанный и мягкий Тэхён в тёплом свете лампочки выглядел даже уютнее, чем обычно. Он резко оторвался, поднялся с кровати и нашарил в шкафу второе одеяло, отдав его гостю. — А я-то уж понадеялся. — Ночью, когда я закутаюсь во всё одеяло, вы мне ещё спасибо скажете. — Как гусеница? — Именно. — Но ты не можешь быть гусеницей. Гусеницы уродливые, а ты уже бабочка, зачем тебе окукливаться. — Я обратная бабочка. — Это как? — С каждым днём я становлюсь всё уродливее и постепенно превращусь в гусеницу, — самым честным голосом и с самым честным выражением лица, как когда детям рассказывают выдуманные факты. — Ох, прости, но я не Эдвард Каллен, чтобы остановить твоё старение. Если хочешь, я подарю тебе абонемент в салон красоты, чтобы однажды ты разорвал мне сердце своим сиянием. — Вы забавный, когда не пытаетесь строить из себя кого-то. — Это моя работа — строить из себя кого-то. Думаешь, останься я прежним, я сумел бы сколотить такой бизнес? Ни черта, — Тэхён укладывается рядом на постель, сняв очки, и устраивается ухом на подушку, повернувшись лицом к Чонгуку. — Ну слушай, раз так интересно. Я родился и вырос в Пусане. Мои родители и брат — обычные люди, мы не богачи. Когда я приехал в Сеул с грошовым капиталом, у меня не было ни связей, ни знаний, ничего. Мне было девятнадцать, я только выпустился из школы. Сам не знаю, как у меня получилось, поэтому, когда на интервью меня просят дать совет начинающим бизнесменам, я честно не знаю, что сказать. Я не спал сутками и почти жил на работе. Несомненно, это была огромная удача. Рядом со мной не было никого, кто мог бы мне помочь, ни одного близкого человека. Знаешь, было бы здорово, будь ты юристом, я бы взял тебя к себе в компанию. Ты же честный, ни винтика не украдёшь. В тридцать я задумался о выходе на международный уровень. Улетел в Америку, изучал бизнес-поле там. Последние пять лет — это то, что ты знаешь обо мне сейчас. Международные контракты, филиалы почти по всему миру, вес в обществе. Иногда я думаю, зачем мне всё это было нужно тогда? Видимо, было нужно. По крайней мере мои родители теперь могут не беспокоиться, безбедная пенсия им обеспечена. После смерти свои акции я завещаю племянникам, они чудесные дети. Ну, это если не заведу своих, — он переводит взгляд на Тэхёна, отчаянно борющегося со сном. — Спи, завтра я всё улажу. — На самом деле… — он бубнит почти сквозь сон. — У меня как раз-таки юридическое образование. Просто заочное. — Я сорвал настоящий джек-пот, когда встретил тебя, — он невесомо убрал чужую чёлку со лба, провёл по щеке и мягко чмокнул в открытый лоб. ***       Утро встретило их обоих раньше, чем ожидалось. Чонгук проснулся опутанный чужими конечностями, но даже не смел жаловаться на что-либо, а Тэхёна разбудил Ёнтан, который, голодный, начал греметь на кухне своей миской. — Ты, Ёнтани, иногда такая скотина, особенно с утра пораньше, — последние слова потонули в широком зевке. Он потянулся, хрустнув костями и пошёл кормить несчастное животное.       Выпили кофе, отчего приоткрылись глаза, Тэхён пролистал вызовы и сообщения — ничего нового или интересного. День обещал быть нудным и серым — за окном тучи собрались единым сплошным полотном и наступила настоящая нерассветайка. Чонгук, собравшись и забывшись, мимо проходя, чмокнул Тэхёна в пушистую макушку так, словно это действительно привычный жест для них. — Я ушёл! — дверь тихо пиликнула за ним. — Ну что? Пойдём гулять, Тани? — пёс в ответ весело тявкнул.       Оба сытые и причёсанные отправились гулять. Ёнтан вышагивал гордо и впереди, считая своим долгом обнюхать каждый цветочек и обгавкать всех мимо проходящих. Вместе они зашли в супермаркет, Тэхён посадил пёсика в специальную сумку и не спеша обходил почти пустой утренний магазин. Следовало приготовить хоть что-нибудь, на пицце он долго не протянет, и купить Ёнтану корм и вкусняшек. Возможно, витаминок, но тогда нужно идти в зоомагазин через три улицы. Мысленно, он решал ещё десяток таких же вопросов, пока, лениво толкая тележку мимо отдела с фруктами, не заметил работающий телевизор. И всё бы ничего, но по нему показывали Чон Чонгука, который рассказывал что-то такое, что ну просто необходимо было показывать экстренным сообщением. Все три продавщицы и ещё штук десять покупателей толпились под экраном и внимательно слушали, Тэхён тоже подошёл. — …То есть, господин Чон, вы официально открываете свои отношения с членом партии Социал-демократов Ким Тэхёном? — Да. Дело в том, что недавно нам пришли очередные письма с угрозой раскрытия наших отношений и, наверное, это стало последней каплей. Мой молодой человек очень подавлен этим, он был уволен с работы и, чтобы впредь такого не случалось, я делаю официальное заявление. — Ким Тэхён — один из перспективнейших деятелей социал-демократической партии двадцати семи лет. Уже больше года ходят слухи, что вы являетесь его наставником. Это правда? — Скорее, это он мой наставник. Человека честнее и лучше вы не найдёте. Мне очень жаль, что политическая карьера для него теперь закрыта. Я искренне вдохновляюсь и восхищаюсь им… — тут показали его фото с какого-то очередного мероприятия на весь экран. Дальнейшие слова были уже не так важны и, обернувшись, все зрители лицезрели причину прерывания очередного шоу с айдолами.       Люди были в шоке, какой-то мальчик показывал на него пальцем: — Мама, а разве мальчики могут любить друг друга? — и, не дожидаясь ответа: — Он такой красивый, можно я тоже его полюблю? — Тэхён, весь красный, предпочёл ретироваться от них в дальние отделы магазина и подойти на кассу только когда все покупатели рассосутся. Итог, кассирши смешно поглядывают на него и тихо шепчутся. Он вылетает из магазина с одним лишь только желанием — убить чёртового Чон Чонгука.       Трубку эта зараза не берёт, и сама перезванивает минут через пятнадцать, когда основная злость уже уходит. — Какого чёрта ты натворил?! — на улице на него оборачиваются, и он прибавляет шаг. — И тебе привет. Я подумал и понял, что это самый безболезненный выход из ситуации. — Наврать про наши отношения?! — Ну почему же наврать? — он говорит мягко, как кот, который плавно ходит кругами вокруг мыши, которую сейчас съедят и не подавятся. — Я рассказал правду, пусть и не всю. Мы с тобой несчастные влюблённые геи, которые просто хотят быть счастливы. На тебя там показывают пальцем, да? Ты от этого так бесишься? — Я не бешусь! Ты должен был спросить меня сначала! — И ты никогда бы не дал мне этого сделать, даже если бы мы были женаты. — Чонгук! — Да, Тэхёни, в нашей паре ты — ведомый, а я очень хорошо тебя веду. Смотри, я разрулил все наши проблемы, я заслужил поцелуй? — Тапком по затылку ты заслужил! Ненавижу тебя! — Ну, ненавидь, но вечером я заеду за тобой, и мы поедем в гости. — В какие ещё гости? Куда?! — Ко мне домой. Я вдруг понял, что ты ни разу не был у меня дома. Кстати, у меня под боком хороший парк, вы с Ёнтаном сможете гулять там вместе со мной и Бамом. — Кто такой Бам? — Это мой пёс, Тэхён. Хоть иногда открывай статьи про меня, их же так старательно пишут все, кому не лень. Вы подружитесь. Так вот, собери вещей побольше, всё самое необходимое. — Зачем это? — Полагаю, уже завтра твою квартиру отследят и всю улицу заполонят репортёры, тебе стоит пожить у меня. А лучше, вообще переехать. Ну, как ты на это смотришь? — сладко и почти заискивающе. — Отрицательно я на это смотрю! — он так орёт, что стайка школьниц, хотевшая было подойти к нему, аж шарахается в стороны. — Я так и думал. Давай, пока, не забудь собрать трусов с собой! — и первым сбрасывает. — Вот придурок, — он припускает до дома с пакетом продуктов в одной руке и поводком Ёнтана в другой так, что бедному псу приходится почти бежать за сошедшим с ума хозяином.       Вечером, как и обещал, Чонгук заезжает за ним уже в другом костюме и с приподнятым настроением. — Ну, и где твои чемоданы и радостное выражение лица? — Ты щас получишь. — Ладно тебе, не сердись. Но согласись, нам давно пора было начать строить хоть что-то, — он обвивает со спины руками и укладывает голову на чужое плечо. Ёнтан, радостный, вьётся между четырёх ног и окончательно растапливает чужую злость. — Поможешь собрать вещи? — С чего начать?! — Упакуй всё из ванной, пожалуйста. — В этом нет смысла. — Почему это? — Шампунь возьмёшь мой, гель для душа тоже, зубная щётка у нас теперь тоже одна на двоих. Да шучу я, не смотри на меня так. — Иди уже, — за грубостью старается скрыть свои полностью румяные щёки. ***       Вещей набирается не много — на рюкзак, в который Тэхён заталкивает ноутбук, ежедневник, зарядники и прочую нужную ерунду. Спортивная сумка с минимумом одежды, хотя ему клятвенно обещали дать свою и вещи Ёнтана.       На личной машине Чонгука Тэхён ехал впервые. Навороченный и помпезно дорогой мерседес это, конечно, круто, но он боялся лишний раз шевельнуться. Ёнтан в родной переноске крутился и всё пытался погрызть прутья, чтобы выбраться наружу и всё обнюхать.       Едут быстро, мягко, Чонгук плавно ведёт машину и поглядывает направо чаще, чем смотрит вперёд. В машине приятная подсветка, за окном уже вечереет и Тэхён даже примерно узнаёт район, в который они едут. — У тебя тут по соседству директор Samsung случайно не живёт? — спрашивает, когда они въезжают в район и он видит сплошь восьмиметровые заборы и многоплановую систему охраны. — Да, через три дома от моего. А что? — он плавно выворачивает руль и нажимает кнопку дистанционного открытия ворот, которые отъезжают наверх и прячутся где-то в зелени, свисающей с высокого забора. — Просто. О, это плющ? — Да, он там по специальным крючкам ползёт. Мне нравится, а то совсем серое какое-то. — Мне тоже.       Машину оставляют в подземном гараже и проходят в дом с парадного входа. Чонгук помогает нести вещи, а Ёнтан в переноске уже весь истявкался от предвкушения. — Там что, сад? — Да, он довольно большой, но сейчас темно, мы посмотрим его завтра, при свете.       Включается тёплая подсветка по периметру потолка, они разуваются и проходят. По полу когтями кто-то скрежещет и из соседней комнаты выскакивает доберман, который тут же набрасывается на своего хозяина и норовит лизнуть его в лицо. — Хаха, знакомься, Тэхён, это Бам. И он на самом деле ещё щенок. Бам, это Тэхён и Ёнтан, просьба их обоих только любить, но не сильно.       Они вместе выпускают Ёнтана из переноски, и псы долго обнюхивают друг друга, ходя по кругу друг за другом, но в итоге куда-то уносятся, по итогу обнаруженные оба на подстилке Бама — доберман свернулся вокруг шпица и оба решили лечь спать. — Кажется, они поладили. Пойдём? Экскурсию по дому предлагаю оставить на завтра. — Да, день был слишком насыщенным. — По бокалу вина? — Схема всё та же? — Ну почему сразу схема?! Я так забочусь о твоём моральном состоянии. Извини, я не знал, как иначе свести это на положительный результат, но это в любом случае однажды нужно было бы сделать. — Гнойные раны лучше вскрывать сразу? — Ты воспринимаешь всё, что… между нами… за гнойную рану? — Неудачное сравнение. — Больше не говори так, пожалуйста. Я и обидеться могу.       Они возвращаются в гостиную, Чонгук включает на телевизоре видео горящего камина и открывает бутылку вина, заботливо разлив по бокалам и подав. Тэхён сидит на диване, в тепле, с вином в руках и немного в крови, диван под ним мягкий и удобный до ужаса, что его немного клонит в сон, а человек напротив слишком обходителен. — Тебе от меня сегодня что-то нужно? — Чон сначала непонимающе смотрит на него. — Что мне..? Ох. Тэхён, пожалуйста, прекрати во всём искать скрытый смысл и продажу морали. Я просто люблю пить вино вечерами и… проводить время с тобой. Любого рода. Да, наше общение около полугода базировалось именно на сексе, но я устал от этого. Это не то, что нам нужно. Ты хороший человек и мне изначально следовало пойти другим путём, но посмотри, где ты сейчас — сидишь в моём доме, пьёшь вино со мной, даже наши собаки подружились. Тебе не кажется, что нам можно… что-то попробовать? — он не заканчивает свою мысль, потому что, отставив бокал на столик, Тэхён тянется к нему и долго, влажно целует, мягко захватывая губами чужие губы. Он стоит неустойчиво, на коленях, и Чонгук ловит его руками, опуская ближе к себе и аккуратно придерживает. По нему градус всегда слабее бьёт.       Его настойчиво целуют, но в то же время, не переходя какой-то условленной границы. Держат рукой за спину, а второй гладят бедро, скрытое тканью мягких штанов от спортивного костюма, в которых Тэхён пробыл целый день. Руки не опускают ниже поясницы и не поднимают выше середины бедра, не лезут языком в рот, хотя видно — очень хочется. Чон Чонгук любит нарушать границы, но сейчас, впервые за почти что два года их знакомства, он придерживается тех границ, которые сам же установил. Он отрывается и касается пальцами тэхёнова подбородка, удерживая от нового поцелуя скорее не его, а себя, и смотрит в глаза, чуть блестящие от вина. — Тэхён, пожалуйста, не давай мне шанс, если не готов брать за это ответственность. В тебе сейчас говорит градус… — Во мне сейчас говорит честность. — Как я должен это понять? — Не спорю, я ненавидел тебя, ты ломал меня, но… У меня никогда ни с кем особо не складывалось, возможно потому что я сам не прилагал должных усилий, а сейчас ты, который тащит меня вперёд как локомотив. Мне немного страшно. Но ты… стал относиться ко мне по-другому. Я не знаю, как, но… Я чувствую себя любимым. Даже если это обман, мне сейчас очень хорошо, — он сидит на чужом бедре, слегка возвышаясь, но Чонгук так внимательно его слушает, следит за движением губ, заглядывает в глаза, не может ничему поверить. Он резко валит Тэхёна спиной на диван и укладывается сверху, утыкаясь лицом между шеей и плечом. — Прости меня! Прости, пожалуйста, прости. Я был таким моральным уродом. Не понимаю, за что мне такой ты достался? Что я такого совершил? Я убивал в тебе человека, тебя. Прости. Я не знаю, чем я руководствовался… — Тэхён мягко обвивает чужую спину руками и молча слушает чужой полупьяный трёп. Ему сейчас изливают душу, он не в праве это прерывать. Он — мягкий и расслабленный — лежит под чужим телом и отдаёт столько же, сколько принимает.       Наверху, в спальне, часом позже, его ласкают и нежат до состояния дрожащих ног. Чонгук винным ртом целует всё, что было скрыто одеждой. Показывает, что умеет быть нежным и любящим. Он даже не пытается растягивать его сегодня, не до того, нежно целует головку и слегка несдержанно мнёт бёдра, позже вытирая всё это непотребное великолепие с чужого живота. — Престарелый интриган и извращенец? — он лукаво смотрит, нависая над Тэхёном, разморённым и почти готовым провалиться в сон. — Кто? — он всё же заставляет себя приоткрыть глаза. — Я, ну кто же ещё? Не ты ведь, — ему почти в лицо смеются. — Почему интриган и извращенец? — мозг, затуманенный вином и лаской, совсем отказывается соображать. — То есть, престарелый тебя не смущает?! — но добиться внятного ответа не выходит, и он ложится рядом. На огромной кровати впервые он спит не один. ***       Утро встречает их раньше положенного — окно в спальне выходит на восток и лучи солнца их почти ослепляют. Кожа на свету вся переливается, словно они оба из алмазов и волосы вместо чёрного светятся почти что рыжим. Они молча улыбаются друг другу и не могут заставить себя вылезти из тёплой постели. — Когда-то мне казалось это хорошей идеей. — О чём ты? — Окно на восток. Я уже тысячу раз пожалел об этом, но, когда я только покупал этот дом, спальня с окном на восток была одним из важнейших критериев. — Ты в таком свете очень красивый. — Кажется, я только что пересмотрел своё мнение, — они оба смеются и Чонгук переползает поверх Тэхёна, наваливаясь и слегка щекоча его рёбра. Он целует под скулой и у уха, Тэ в ответ обвивает его спину руками. Спали оба голые и чужая кожа греет даже сильнее тёплого одеяла.       Чонгук пересиливает себя первым. Надевает штаны, оставляя верх голым и за ногу пытается вытянуть Тэхёна с кровати, который особо игривый с утра, брыкается и сопротивляется, цепляясь руками за изголовье. Прячется под одеяло, ноет и зазывает обратно к себе. Чонгук мотает головой: — Я должен приготовить нам завтрак. Ты и так худенький как щепочка, я не прощу себе, если ты тут со мной похудеешь, — и, отвлеча разговором, снова цепляет пальцами щиколотку и тянет на себя, на что получает негромкий взвизг. — Да ладно-ладно, лежи, спящая красавица, — приникает губами к той самой несчастной щиколотке. — Мечтаю, чтобы ты ходил голым по моему дому. Что скажешь? — он поднимает щенячий взгляд, не отрывая щеки от чужой ноги. — Я никому не позволю тебя увидеть, не бойся. Никому, — он снова трётся щекой и кожей Тэхён чувствует слегка колющуюся щетину и самые нежные губы.       Он лежит в постели ещё, наблюдает, как постепенно поднимается солнце и в конце концов встаёт, закутываясь в белое одеяло и прямо так спускается по лестнице на первый этаж, где на кухне уже во всю хозяйничает Чонгук в фартуке, на котором становится видна надпись, когда он поворачивается. — Лучший мужчина ever? — Пуховое одеяльце? — Один-один. — Садись кушать, — он отворачивается обратно к плите. — А если серьёзно, чего не надел что-нибудь моего? — Холодно. — Я сейчас прибавлю отопления, — он бросил лопатку и умчался куда-то в другую комнату. — Скотская машина! — уже из другой комнаты. — Фто-то не так? — крикнул в ответ, параллельно пережёвывая тост. — Да тут режим стоит на экономии. — Ого, даже такие богачи экономят, не знал, не знал, — Чонгук возвращается из другой комнаты и снова подходит к плите, на которой яичнице осталось совсем чуть-чуть. — Так как я почти не бываю дома, режим обогрева полов стоит на минималке, чтобы зря не тратилось. — А как же Бам? — Если честно, я только недавно забрал его от родителей, когда решил… Многое в общем в своей жизни решил. Тогда и подумал: какого чёрта мой пёс живёт у моих родителей? Кто его хозяин? Ну и забрал. Днём, когда я на работе, с ним гуляет нанятый человек. Сейчас я немного разгрузил себя и могу теперь сам. Да, кстати, выйти из дома сегодня не получится, у нас под воротами целая толпа репортёров. Под окнами твоей квартиры, думаю, тоже. Так что будем сегодня затворниками, — Тэхён аж перестал есть и побежал выглядывать из окна, поздно вспомнив, что дом огорожен шестиметровым забором. — Если хочешь на них посмотреть, я проведу тебя в пункт охраны, у меня на входе видеокамера стоит. И новости лучше не читать. Это я по своему опыту тебе говорю.       Они тихо сытно завтракают за барной стойкой, только гремя вилками об тарелки. Потом перемещаются на диван в зале, потому что шевелиться никому не охота и там Чонгук пытается выпутать Тэхёна из огромного одеяла и впутаться туда рядышком, пока Тэ отбивается от его внезапно слишком сильных и настырных рук. Бам и Ёнтан, уже накормленные, вылетают к ним и носятся вместе с ними, весело гавкая. — Пуховое одеяльце, тебе нужно одеться. Пойдём на улицу? — Нет! Там холодно! — Ах ты теплолюбивое растение! Сейчас я тебя поймаю! — А-а-а! — он вскакивает с дивана, но быстро бежать мешают длинные концы одеяла, и он валится на пол, как был замотанный, а сверху к нему забирается расшалившийся Чонгук, закапываясь внутрь вместе с ним и громко хохоча. Улыбаясь, он скидывает себе лет пять, а поведением, так все пятнадцать. Тэхён смотрит на его широкую улыбку и ловит себя на том, что не может насмотреться.       Чонгук не мальчик, он не молод, у него тоненькая сеточка морщин вокруг глаз, которая становится видна, когда тот улыбается, сильное, но требующее определённого ухода тело и огромный багаж жизненного опыта за спиной. — Скажи, почему ты меня выбрал? — Чонгук слегка теряется, когда Тэхён становится внезапно-серьёзным. — Я влюбился. У меня редко такое бывает, я уже и забыл, каково это. Я очень долго был один. Слишком долго. А тут ты. Джек-пот. Мне голову от тебя сносит.       Тэхён поднимается на локте, второй рукой притягивая чужое лицо и сам первый, на трезвую голову, смело целует, потому что к чёрту всё: репортёров за стеной, партию, которая вышвырнула его, едва появилась угроза, чужие ожидания. И он чувствует себя настолько счастливым, как никогда не.       Ёнтан скулит и прячет мордочку под лапками, дабы не видеть этого непристойного хозяйского поведения. Бам толкает его носом в бок и сам прячется в шерсти старшего. Хозяева у них совсем с ума сошли. — Если мне однажды повезёт, Тэхён, то твоя душа сама захочет остаться со мной. Пусть не сейчас, а спустя годы, но это произойдёт. Ты потянешься ко мне навстречу. И я обязательно буду там, рядом, чтобы ты не успел дать заднюю, напугаться почём зря, и я подхвачу тебя, как если бы мы катались на коньках. Дав тебе выбор, я сделаю всё, чтобы единственным твоим выбором стал я. И бессовестных тут нет.