I want to die for you

Ветхое и потрёпанное здание, выстроенное из выцветших кирпичей уже не ало-красного оттенка, а грязно коричневого в перемешку с серостью и белым уже давно потерявшим свою яркость пятном, видимо, им пытался закрасить уродливые непристойности старик, когда-то живший в квартире на последнем этаже и после неисчисляемых попыток облагородить здание, совершенно отчаялся, а жаль, ведь намерение было воистину благородным. Царство ему небесное. Они были исписаны местной шпаной, компанией подростков, уже имевших административку, выходивших лишь глубоким вечером, дабы ночью не наткнуться на облокотых наркоманов, пьяных доходяг и шлюх, ищущих очередного клиента за несколько грамм, таких обычно под утро забирали с накинутым мешком на теле несколько санитаров, а их лица, уже давно привыкшие и отражающие совершенное равнодушие, лишь поскорее желали закончить очередную смену, впрочем, через несколько лет на их месте окажутся и эти, совершенно наивные дети. И этим ранним, только проснувшимся, солнечным и словно трепещущим утром, вновь на машине увозили изуродованное и осквернённое тело. Совершенно ничего не изменилось за прошедший день. На верхушках старых деревьев, уже немного наклонившихся в бок из-за своего веса и обилия ветвей, которые никогда не срезались, всё так же прекрасно и изящно напевали мелодию птицы, а в соседнем окне всё так же безобразно бранил и со несоизмеримым пьяным гневом избивал свою жену сорокалетний и безработный господин Иошикэзу, а в доме напротив старуха Мацууро как обычно орала и плакалась на неуправного, висящего на её шее сыне-наркомане, а параллельно из квартиры на два этажа выше вылетали вещи очередного сожителя госпожи Исихары. И прямо в глаза, напоминая о всём безнадёжном, отчаянном и вселяющим мучительно обременяющий мандраж глядел дом, вновь подталкивая к навсегда не забытым воспоминаниям. - Ты уверен, что справишься сам? Если тебе нужна помощь, то я могу.... - Уверен. - небрежно и отрешенно перебил её заботливый порыв Дазай. - Бери только самое необходимое, всё остальное тебе выдадут на месте, и, Дазай..-юноша обратил свой пристальный взгляд на зеркало внутреннего вида, чтобы встретиться с настороженными голубыми глазами. - Не волнуйтесь, проблем я вам не...-она резко его перебила. - Эй, я социальный работник, а не дура, я знаю, что бежать тебе некуда, но...Не задерживайся там надолго, я тебе доверяю. Договорились? - Договорились.- равнодушным тоном ответил Дазай. В эту же секунду он приоткрыл автомобильную дверь и медленно подошёл к убогому многоквартирному дому, лишь на мгновенье остановившись, чтобы вновь оглядеть его своим внимательным, но уже поникнутым взглядом. -"Хоть он и эспер, но всё же ребёнок, повезло что господин Огай смог быстро уладить дела, иначе его бы туда не подпустили, к тому же , ему сейчас не легко возвращаться туда...Да и район неблагополучный, если вдруг что....Но он достаточно осведомлён , чтобы понимать данные обстоятельства, так что волноваться не о чем."- подумала она, пристально следя за каждым движением юноши. Но Дазаю было всё равно. Ему было больно, но эта боль всегда была с ним, а те обстоятельства, в которые он попал были в любом случае предвиденны. Он поднимался по лестничному пролёту, в который раз разглядывая обшарпанные и исписанные стены подъезда, буквуально пропахшие куревом и дешёвой выпивкой, бутылки из под которой до сих пор валялись на нижних этажах, а бычки сигарет, покрывая почти всю поверхность подоконника, валялись вокруг почти пустой пепельницы и его лицо с некоторой долей брезгливости в последний раз оглядывало этот отвратительный вид, но он не перевёл свой взгляд, ведь проживя в этом столько лет уже не будешь с таким яростным непониманием презирать это...Ты научишься терпеть это, но будешь яростно не позволять окунуться себе в такое же дно, которое смогли позволить себе окружающие. Его квартира находилась на предпоследнем этаже, и он выглядел намного приличнее других благодаря чистоплотности Дазая и ежемесячной уборке в нём. Окна хоть и были побитые, но довольно чистые, на подоконнике не было ни единой соринки, все окурки исправно лежали в пепельнице после убедительной просьбы к курящим соседям, а на подоконнике стояла небольшая ваза с белой хризантемой. Он приоткрыл окно и, оперевшись кистями на него простоял так около двух минут , вдыхая свежий воздух, ведь ему было так душно , то ли из-за пропитаного куревом воздуха или же пропитанного удушающими воспоминаниями дома , хотя разницы в этом было мало. Напоследок , он дотронулся своими тонкими и изящными пальцами до лепестков цветка и направился к своей двери. Она была вскрыта. До этого она и так имела не самый презентабельный вид. Ручка уже давно была стёрта, внешнее покрытие двери расцарапано, а зрачок и вовсе выбит, единственное, что она была чиста, но вскрытый замок добавлял ещё более жуткий вид, хоть Дазай и видел эту картину два дня назад, но он не входил внутрь. В тот момент его отводили от неё правоохранительные органы, но на ней до сих оставалась полиэтиленовая желтая лента, видимо посчитали, что в таком доме могут и при таких обстоятельствах войти внутрь, и повесили её с целью отпугивания, хотя, им бы это мало помешало, обозначение нравственной ценности для них пусто и не обязывающе, но и красть в этой убогой квартирке было нечего. Лента легко поддалась ему, и почти толкнув дверь он внезапно остановился. Он не мог решиться взяться за неё так и застыв подле неё в немом осознании, едва уловимого, но такого знакомого разливающегося чувства по телу: - " Неужели я..."-простояв ещё несколько секунд в глубокой задумчивости и неопределённом сомнении.. -"Нет." Он распахнул дверь. Уже знакомый запах дома вперемешку с медикаментами ударил ему в голову. В квартире ничего не изменилось. Всё было расставлено как и в его памяти несколько дней назад, кроме небольшого беспорядка в прихожей и два близких очертения тела. Он думал, что увидя их он не долго будет задерживать на этом своего внимания или вовсе пройдёт мимо, но он застыл. Его взгляд не изменился, но и не выражал сожаления, печали, горя, гнева или утраты. Его глаза были пусты, как и долгие годы ранее. Он долго простоял в таком оцепенённом состоянии, и лишь спустя некоторое время пришёл в себя. Перешагнув два вычерченных трупа, он перешёл в кухонную комнату. Все те же потускневшие и рваные обои, невымытая посуда в раковине и раздражающе тикающие часы, которые казались неимоверно оглушаюшими в столь непоколебимой тишине. Дазай никогда не любил часы. Они будто бы сводили его с ума с каждым секундным щелчком перехода стрелки на циферблате. Ему вспомнилось, как в детстве его заперли совершенно одного в квартире. Никто не появлялся в доме вторые сутки, а ему было всего пять лет. Тогда ему казалось, что о нём совершенно все забыли, что он так и останется один в этой всепоглощающей тишине. Сначала он долго плакал от испуга, а потом стал слушать как тикают часы на стенке. Он очень долго их слушал. Его мать очень долго извинялась, а потом очень долго ругалась с отцом. Дазай очень надолго это запомнил. Далее он прошёл в гостиную. Ничем особым от остальных комнат она не отличалась, лишь наличие большого во всю стену стеллажа с пустыми полками, которые когда-то были наполнены бесполезным, но всё таки ценным хламом, который отец Дазая благополучно продал. И только лишь одна полка с выдвижным ящичком, открывающаяся на ключ, который был спрятан во внутренней впадине старого и обветшалого журнального столика была интересна Дазаю. В нём хранились документы на квартиру, несколько разных паспортов, свидетельства о рождении, но интересовали его лишь фотографии, лежавщие под всей грудой документов. Нет, его не интересовала семейная фотография, которую можно через многие годы с упоением сердца пересматривать, сохранив на долгую память. Он забрал небольшой снимок с маленькой дворняжкой, которую он обнимал своими маленькими исхудалыми ручонками. Он умолил мать взять её к себе, обещал ухаживать и быть послушным, а его сердечная маман растрогалась и согласилась. Своё обещание он выполнил, а его отец через три года вывел её зимой на холод и пристрелил после того , как она накинулась на него когда он пытался ударить мать Дазая. В комнату родителей он заглядывать не хотел. Там он вновь бы увидел склад, так старательно и тщательно прятаемых шприцов и расфасованный по пакетам порошок в дальнем углу шкафа. Иронично было пытаться спасти то, что уже давно мертво. Последняя была его комната. В ней были такие же безобразные обои, старая, обшарпанная мебель, но по сравнению с другими она была будто бы живая. Стена около кровати и письменного стола была обклеена интересными вырезками и статьями из газет и журналов, даже мелькали довольно умелые эскизы пейзажей, но все они были словно ледяными и холодными. На подоконнике лежал старый, но такой родной и тёплый плед и миниатюрная подушка. Он любил сидеть на нём и читать книгу, особенно с непроглядной ночи, хоть на улице в это время и было до омерзения шумно. Иногда ему нравилось за этим наблюдать, но зачастую он надевал потрёпанные проводные наушники, чтобы не слышать всей брани за окном до предрасветного утра, именно эти мгновения ему нравились больше всего. Было так тихо и спокойно. Весь его письменный пребывал в полной хаотичности и художественном беспорядке, хоть и вся остальная комната всегда оставалась полностью убранной, даже слишком. На нём неровными стопками лежали затёртые от многократного перечитывания книги, можно выделить, что было особенно много классики , несколько тетрадей, заполненных непонятным, но элегантным и тонким почерком, а также разбросанные листы с перечёркнутым напрочь текстом. Дазай открыл маленький ящик письменного стола и достал небольшой, обитый алым бархатом блокнот, когда-то подаренный ему на тринадцатилетие. Он провёл по нему рукой и распахнул на середине, прочитав следующие строки: "Но чувств моих лишенье безысходность утомила И мне лишь только хочется кричать. Но я могу лишь только ожидать... Своей кончины в этом первом и последнем акте" 01.02.2021 Пробежавшись глазами по страницам вновь, он закрыл его и взял с собой. Он подошёл к своему шкафу и распахнув его взял свои самые приличные вещи из имеющихся: тёмную пару брюк, классическую белую блузу, светло-молочный джемпер с бежевым оттенком, несколько водолазок и свой любимый, хоть и поношенный чёрный свитер. В самом конце комнаты на угол облокачивалась небольшая, тёмная скрипка. Дазай играл на ней, но не слишком часто, но всё же решил взять её с собой. Выходя из комнаты он захватил своё любимое, с протёртым названием произведение и уже почти выйдя из квартиры остановился около зеркала в прихожей. Единственное украшение, что всегда носила его мать. Это было небольшое выгравенное на серебряной цепочке ожерелье, с миниатюрным, но чудесным прозрачно-небесным камнем. Он бережно взял его в ладонь, осмотрел с минуту и аккуратно надел на свою тонкую и длинную шею, спрятав за воротом пальто. Он в последний раз оглянул взглядом комнату и вышел из квартиры. Выйдя на улицу, он почувствовал себя опустощающе свободным, пока через минуту не дошёл до машины и не отпер её дверцу. - Мы выезжаем. -проговорила она собеседнику в телефон, кладя трубку и уставив свой внимательный взгляд на Дазая.