Окунись в нашу историю...

(Прим. автора: советую перед прочтением включить вот эти две песни: 1) Григорий Лепс/Ирина Аллегрова - Я тебе не верю. 2) Григорий Лепс/Ани Лорак - Зеркала.)

***

      На дворе давно стояла непроглядная тьма. Зимой ночь всегда была особенно тёмной и холодной, а яркие звёзды и луна добавляли в эту картину некую магию, таинственность.       В небольшом доме по-прежнему горел свет. Окна было зашторены, но это не мешало тоненьким лучикам света, исходящие от керосиновой лампы, пробираться через узенькие щели на улицу и освещать отдельные небольшие сугробы. Из печной трубы шёл дым, а в самом доме стояла уютная и тихая атмосфера.       Вот только эта атмосфера перестала существовать для двух воплощений, что сейчас находились в гостиной.       Иван сидел в кресле, откинувшись назад. Его равнодушный взгляд блуждал по окну, долго не задерживаясь на снегу или деревьях. Он был одет в тёмно-серый потрёпанный свитер. Руки, лежащие на его коленях, подрагивали изредка.       В другом кресле, которое располагалось напротив, сидел Илис. Он выглядел ничем не лучше младшего брата. Под глазами залегли глубокие тени, одежда также была местами рванной и грязной. Он смотрел на брата, слегка склонив голову набок. — Я не понимаю, чего ты хочешь? — хрипло спросил Союз, не отрывая взгляда от окна. В его голосе не было эмоций, никаких. Илис ожидал злости, ненависти, обиды, да хоть что-нибудь! — Я хочу поговорить с тобой, Вань, — произнёс мужчина, сглотнув внезапно образовавшийся тяжёлый ком в горле. — Неужели? — и снова ноль эмоций, как, если бы Финляндия разговаривал с камнем. — О чём? О чём мы сейчас можем с тобой говорить? — Прошу, просто выслушай меня, — несмотря на страх перед братом, Илис пытался держать себя в руках. — Я… я хотел… — Выслушать тебя? — Иван повернул в его сторону голову, перебив и совсем не обратив внимания на его запинания. — Что я могу нового от тебя услышать? Что?       Финляндия открыл было рот, дабы продолжить свою речь, но спустя несколько секунд, закрыл его. Действительно, а что от него младший мог нового услышать? Что «ему очень жаль» или «я хотел совсем не этого»? — Молчишь, — глаза, цвета спелого лайма, прищурились. — Молчи, Ил, молчи, не доводи меня… Я не хочу вновь сорваться и наговорить то, о чём потом снова пожалею, — Иван глубоко вздохнул, сжав ручки кресла. — Я даже знаю, о чём ты собираешься со мной поговорить. Так вот, знай: я не верю в твои слова. — Ваня, это правда! — маска спокойствия и терпения начала трескаться, как стекло. — Клянусь, я не этого хотел! Я… я не знал, что всё именно так выйдет! — Ты, смотря мне в глаза, лжёшь! — повысил голос Союз, который также не смог сдержать себя. — Сколько можно лгать, Илис?! Сколько?! — Я не лгу! Я не думал, что Рейх окажет на меня такое влияние! Я… мой рассудок как будто помутился! И мои правители… — Я тебе не верю! — в ярко святящихся глазах Ивана отразился гнев. — Ты предал меня! Меня, своего младшего брата! Я же… любил тебя, ты был моим самым близким человеком, а ты вонзил нож мне в спину!       Илис замер. Он прикрыл глаза и крепко сжал зубы. Больно. Было очень больно где-то в районе груди. Слова младшего брата словно острые иглы, беспощадно кололи его гнилое и совсем не ледяное сердце. — Прошу, прости меня! — отчаяние засквозило в голосе Финляндии. — Прости, я не хотел, всего этого ужаса! Не хотел лгать и предавать, слышишь? Да, я предатель, убийца, монстр! Но, молю тебя, прости меня! — Не верю я твоим словам, — повторил Союз, выдержка которого не раз спасавшая его во время войны, сейчас подводила его. — В твою искренность я тоже не верю! Как я могу быть уверен, что ты снова не предашь меня?! — Ваня… — ИВАН! — крикнул русский, вскочив с кресла и с ненавистью смотря на брата. — Моё имя Иван! И я повторю свой вопрос: как я могу быть уверен, что не предашь меня снова?! — Илис хотел было ответить, но тот не дал ему это сделать. — Ты даже врёшь мне, смотря в глаза! — Успокойся и послушай меня, — Финляндия тоже встал напротив брата, при этом жестикулируя руками. — Клянусь, я искренне раскаиваюсь в том, что совершил это чудовищное предательство. Я совершенно не этого хотел! И я понимаю, что простить такое невозможно, но я… умоляю тебя, дать мне всё исправить!       Иван покачал головой, сжав кулаки. — Я больше не доверюсь тебе, — тихо произнёс русский, склонив голову. — Я боюсь снова быть обманутым, боюсь снова почувствовать это горькое разочарование и ту боль, которую ты мне причинил. Те слёзы, которые вызвал твой удар и твои поступки…       Финн подошёл ближе и хотел было дотронуться до младшего брата, но Союз дёрнулся назад. — Не прощу, никогда не прощу тебе все те злодеяния! — Иван резко поднял голову и в упор посмотрел на брата. Тот, в свою очередь, содрогнулся от увиденных слёз в его глазах. — То, как ты мучал моих детей, гоняя их по зимним лесам и не давая им покоя! Или то, как ты позволил этому грёбанному куску дерьма забрать меня! Ты не остановил его! ТЫ НИЧЕГО НЕ СДЕЛАЛ! — Ваня, — Илис попытался ухватить брата за руки, но в ответ получил только кулаком в нос. Отойдя назад, он схватился за нос. — Иван! Для тебя я — Иван! И не смей меня трогать! — Союз тяжело дышал. В его душе бушевала огненная ярость вперемешку с болью и отчаянием. Он не заметил, что начал плакать. — Ты знаешь, что он творил со мной?! Как мучал, истязал, морил голодом, ОН НА МОИХ ГЛАЗАХ МУЧАЛ МОИХ ДЕТЕЙ! ТЫ САМ НАС ОТДАЛ ЕМУ, ЭТОМУ ПСИХОПАТУ!       Не обращая внимания на кровоточащий нос, Финляндия снова подошёл к брату, не боясь нового удара. В его глазах также стояли слёзы, которые он изо всех сил старался сдержать. На этот раз он смог увернуться и поймал брата за руки. — Прошу, успокойся! Твои раны могут вновь открыться, ты недавно пережил операцию! — Не надо меня успокаивать! — русский брыкался и пытался вывернуться. — Да лучше сдохнуть от ран, чем продолжать стоять здесь с тобой в одной комнате! — Да, я предатель! Я мерзавец, эгоист, совершенно не задумавшийся о том, что совершил! — перешёл на крик Илис, смотря на Ивана. — Я ничуть не лучше Алоиса, может даже хуже! Ты можешь ненавидеть меня, избить, проклясть, это будет справедливо! И я ненавижу себя за предательство! Ненавижу за то, что чуть не стал причиной твоего самоубийства! И проклинаю каждый день себя за то, что помог нацисту поймать тебя! Но я умоляю тебя, прости меня! Я понимаю, что это — ничто, по сравнению с тем, что ты пережил… Я готов на всё! — голос финна становился тише. — Прошу, не отворачивайся от меня…!       Иван стоял и молчал, не отводя взгляд. Там смешалось столько эмоций, что сложно было их все перечислить. Тем не менее, он больше не вырывался, но и ответных действий не делал. — Я не прощу тебе предательства своей семьи и не прощу твои издевательства над моими детьми! И ты самый настоящий трус, Илис, — голос Ивана, хоть и не носил в себе яростные ноты, но теперь состоял из металла, режущего уши и сердце. — Я не прощу и не забуду это. Может и научусь когда-нибудь доверять снова, но… Нет больше её… Ты убил всю любовь во мне и в себе…       Финляндия несмело поднял глаза. Глаза Союза были как зеркала, отражающие его самого и его чувства. Они были пусты, треснуты, равнодушны. В них больше не отражала любовь. И искать её не было смысла. А, он, в своё время, поклялся беречь, как зеницу око.       Но он забыл о своём обещание, наплевал, продал ради своего блага и растоптал его и человека, которым он дорожил больше всего на свете. Финляндия даже себе врал, когда думал, что делает всё правильно, что уж говорить о том, что он трижды солгал младшему любимому брату и дважды предал… — Я не забуду, Илис, и не приму извинений, — Иван смог выпутаться из рук старшего. — Думай над тем, что ты сделал… Ты не воротишь прошлого, твои ошибки навсегда останутся у тебя здесь, — он указал на его сердце. — Никогда.       Теперь слёзы текли у Финляндии. Союз заметил это и легонько смахнул их. — Думай и не забывай об этом. Каждый день будет служить тебе напоминанием о тех шрамах и тенях, которые остались у нас обоих, — после этих слов он, опустив голову, прошёл мимо брата и вышел на улицу, захватив с собой пальто и лежащую на столе пачку сигарет.       Илис смог прочувствовать всю боль брата. Опустившись на колени, он горько жалел, что он не может исправить прошлое. — Умоляю, прости меня, Ваня. Прости…       Тихие слова заглушала зимняя метель на улице и треск дров, горевших в печке.