бунт сыгранных фигур

Когда тьма рассеялась, он снова услышал шум моря. Воистину, разум человека — высшее чудо. В будущем не оставалось ничего, только боль и смерть, но в щедрости своей прошлое дарило ему мгновение покоя: свежий, пропитанный влагой воздух, шум моря и крики чаек. Воспоминание, в котором он сможет черпать силы в свой последний час. Чем бы ни были заняты люди Барона, они скоро вернутся, и все будет конечно. Молодой Фейд-Раута был жесток, но то, что будет дальше, заставит даже образ его померкнуть в памяти. Велико было искушение сейчас просто подождать, потянуть время, сделать вид, что он все ещё без сознания — вдруг кто-то наблюдает. Но крики чаек и шум моря не кончались, хотя сна определенно больше не осталось, и это было слишком странно. Лето открыл глаза. Предрассветная заря заливала комнату через распахнутое окно. Он был на Каладане — в малой гостевой спальне, говоря совершенно точно. Еще перед новостями об отъезде Джессика решила обновить эти комнаты, и хотя она решала подобные вопросы сама, Лето пришлось хотя бы один раз зайти сюда, когда ремонт был окончен. Оценить вложенные Джессикой усилия, похвалить её чувство вкуса, а потом — совершенно внезапно — опробовать на прочность эту новую кровать. Тогда они никуда не спешили, тогда приговор дому Атрейдесов ещё не был вынесен и будущее было... Будущее было. Резное изголовье кровати изображало морских чудовищ из каладанских легенд. Лето коснулся одной из голов гидры: на ощупь она была такой же, как в тот вечер несколько месяцев назад. Резчик сделал гидру немного косоглазой, и именно это сейчас убеждало Лето, что он на Каладане, а не в идеальной имитации Каладана: имитировать случайность сложнее всего. Итак. Каладан. Лето встал: тело слушалось на удивление легко, хотя в плечо всё ещё отдавалась боль от дротика. И челюсть... Зуб, последнее оружие, что оставил ему предатель Юэ, оставался на месте, и этим успокаивал. Сбежать в смерть — иногда не самый плохой выход. Но под босыми ногами был мягкий ковёр, одежда была мягкой и привычной, а в открытое окно снова было видно море. Лето застыл на несколько мгновений, внезапно слишком остро чувствуя себя живым. Память мерзко напоминала: Джессика, Пол, Гёрни, Дункан, все его люди, что остались на Арракисе в руках Барона, сейчас или мертвы или мечтают о смерти. Его долг — быть с ними, разделить их судьбу, а не наслаждаться покоем родного замка. Он был виноват перед ними уже тем, что позволил себе эти мгновения спокойствия, но Он был жив. Из смежной комнаты — к малой гостевой спальне прилагался небольшой кабинет, само собой, не могли же гости Герцога оказаться без комнат для работы и встреч — донеслось негромкое покашливание. Кто бы это ни был, он уже проявил крайнюю тактичность, позволив Лето прийти в себя самостоятельно... — Иду, — он осмотрел комнату в поисках смены одежды или сапог, но не нашёл ничего подходящего. Это было не очень удивительно, но все же досадно. — Иду, — повторил он и открыл дверь. За небольшим столом, тоже украшенным парными к спальне рельефами морских тварей, сидел, склонившись над какими-то бумагами, невысокий человек. Лето застыл: он не знал, кого хотел или ожидал увидеть здесь, но... — Граф Фенринг? Он слышал, что Фенрингу отдали Каладан чтобы подсластить расставание с Арракисом, здесь все было логично. Не логично было то, что Фенринг не мог не стоять за союзом Императора и Барона, а значит — он желал падения дома Атрейдес. Всё не складывалось. — А, вы очнулись, милорд герцог, мм-хм... — Фенринг не отрывал взгляда от письма в своих руках. — Голова не кружится? В ушах не звенит? — Нет, насколько я могу... — Хорошо, — Фенринг отмахнулся, не дав ему закончить. — Вы были почти в эпицентре взрыва, и хотя я принял все меры предосторожности, надо было соблюдать баланс... Барон был слишком занят судьбой своего любимого племянника, своей безопасностью и досадой от смерти своего ментата, он пренебрёг изучением останков, который выдали за ваши... Как вам быть официально мертвым, ммммм? — Вашими стараниями... — Лето сел напротив. — Фенринг, что происходит? Не пытайтесь сказать, что это не вы стояли за трагедией. Вы хотели меня убить. — Вас было необходимо убить, герцог Атрейдес, — Фенринг кивнул и наконец-то отложил в сторону письмо, на котором — как теперь увидел Лето — скалился лев дома Коррино. — Идеалисты опасны, а богатые харизматичные идеалисты с прицелом на императорский трон опасны втройне. Оставлять вас в живых было бы безответственно. Я рекомендовал яд. — Вас не послушали. — Очевидно. Я сглупил: нужно было прибыть к Шаддаму лично и не отпускать его, пока он не согласился бы казнить вас. Лично вас, тайно, здесь на Каладане, без смен власти и участия Харконненов. Увы, я попросту недооценил заинтересованность Бене Гессерит в происходящем, и ваша судьба была предрешена, мммм-хм. Во всех интригах Империи, само собой, участвовали Бене Гессерит, это не было новостью. Но Лето должен был признать, что привык полагаться на Джессику и считать, что уж его-то они точно не коснутся. Какая самонадеянность. — Что ж, вы можете убить меня сейчас и закончить эту краткую неприятность. Но сначала скажите, что с моей семьей, раз уж вы не планировали их смерть... — Краткую, — Фенринг коротко невесело усмехнулся, став на несколько секунд просто обычным уставшим мужчиной средних лет. Его лицо, вечно подвижное и немного искусственное, обрело четкость линий, став... в самом деле обычным. — Мой милый Лето, ничто в нашей жизни уже не будет прежним после этой «краткой неприятности». Я не могу поверить, что Бене Гессерит привезли на Арракис Лисан аль-Гаиба только чтобы посмотреть, к чему это приведет. У них есть план. — Так... называли Пола. — Его и леди Джессику. Не вдаваясь в подробности, Бене Гессерит отдали им одну из самых мощных легенд Миссионарии протективы за всю историю ордена. Именно поэтому ваши наложница и сын до сих пор живы. — Тогда я ничего не понимаю, — Лето сам был удивлен тому, как вместо радости он смог почувствовать только тупую, зудящую пустоту. Живы? Легенда? — Я думал, что заговор против меня исходит от Императора и Барона, что орден Бене Гессерит защитит хотя бы Джессику, и что вы поддерживаете Императора в этом решении. Я не понимаю. Что я вообще здесь делаю? Почему вы не оставили меня в руках Барона? Зачем этот риск? — Мой дорогой Лето, — Фенринг откинулся в кресле, соединил перед собой кончики пальцев, как будто собираясь с мыслями. — Вы здесь именно для того, чтобы не умереть в руках Барона. Я имею все основания полагать, что ваш сын не умрет и, возможно, приобретет некоторый политический вес... Я знаю это потому, что я знаю Бене Гессерит, их методы, а довольно часто и мотивацию. Если я ошибаюсь, то через какое-то время я вас убью. Если я не ошибаюсь, то через какое-то время я отвезу вас на Арракис и преподнесу вашему сыну в качестве подарка. И я очень редко ошибаюсь, поверьте мне... Лето окинул взглядом человека напротив, инстинктивно оценивая свои шансы на сопротивление. Фенринг был ниже, уже в плечах, но в бою его во всей Империи превосходили немногие, а в искусстве убивать — возможно, никто. Из малых гостевых комнат выбраться можно было либо в тупик коридора, либо в окно, на отвесные скалы. Вид из окна открывался только на море, причем на ту часть залива, в которую из-за волнений редко выходили рыбаки. «Идеальная тюрьма для благородных» — говорил Гёрни. И не ошибался. — Чего вы хотите от моего сына? Такой подарок обойдется ему дорого, подозреваю... — Его обожаемый отец, живой, спасенный от пыток и унижения? Его Каладан, не разоренный и по-прежнему процветающий? О да, такой подарок будет стоить ему дорого. Но я могу лишь надеяться, что всё это и моя клятва верности вместе взятые смогут убедить вашего сына отдать мне то, чего я хочу. — И что это будет? — он подался вперед, как будто от ответа правда что-то зависело. Как будто мог что-то изменить. — Неважно мой милый Лето. Сейчас вам нужно отдыхать и приходить в себя. А о моих делах с вашим сыном мы поговорим, когда они станут чем-то более конкретным. — Нет. В глазах Фенринга он увидел сдержанное удивление. Конечно, здесь и сейчас у Лето не было возможности чего-то требовать, но просто смириться с тем, что его, как ценный трофей отложили на полку до лучших времен? Смириться с неизвестностью, в конце которой его используют как товар? — Вы расскажете мне все сейчас. Вы рисковали, Фенринг. Чудовищно рисковали, когда похищали меня с Арракиса. Что дальше? Что вы знаете о моем сыне, о Джессике, о проклятых гессеритках?! — он ударил кулаком по столу, но не сразу почувствовал боль. Злость догоняла, ослепляла, билась в ушах рваным, неровным пульсом. Сколько уже ему ничего не рассказывали? Сколько решений он принял вслепую, подчиняясь чужим играм? Фенринг молчал. Положил подбородок на сплетенные пальцы и молчал, изучая Лето ровным, невыразительным взглядом. Одно движение — и он мог прекратить этот разговор, хоть вместе с жизнью своего излишне дерзкого пленника, хоть нет. — Я... — Лето выдохнул, восстанавливая самоконтроль. — Вы спасли мне жизнь, но клянусь, если эта неопределенность продолжится, я сойду с ума. — Я понимаю, — Фенриг кивнул, и в его голосе было досадно мало выражения. Сердится? Попытается отыграться? В самом деле понимает? — Орден Бене Гессерит имеет на вашего сына весьма конкретные планы. У меня есть основания полагать, что если мальчик в самом деле таков, как говорят, он сможет многое. У меня есть выходы на контрабандистов Арракиса, я буду наблюдать и со временем приму решение: если пойму, что ваш сын справляется, отдам вас. Если пойму, что не справляется — как я уже сказал, убью вас. План прост, я ничего не скрываю. — Просто не отвечаете на вопрос. Что это, Фенринг? Чего вы желаете так сильно, что готовы на сотрудничество с Полом? Власть? Деньги? Что во всей известной Вселенной не смог вам дать Шаддам, что вы решили его предать?! В Ландсрааде о том, что за отношения связывают Императора и его ручного убийцу, ходили самые разные слухи. Наиболее популярными версиями были взаимный шантаж и совместные оргии, многие указывали на финансовую сторону вопроса, некоторые считали, что Шадам на самом деле — не более чем марионетка в руках своего «лучшего друга». Ни одна из этих версий не объясняла внезапного предательства. Фенринг выдохнул, впервые на памяти Лето выглядя немного — на мгновение — неуверенным. А потом заговорил. — Это сам Шаддам. Если ваш сын захватит контроль над Арракисом, судьба того, кто приговорил дом Атрейдес к смерти, очевидна. Я беру на себя этот риск, я верну вашему сыну его драгоценного отца, его родину и все, что он захочет от меня узнать, и за это он откажется от личной мести Шаддаму. И вы, кстати, тоже. И если бы кто-то в Ландсрааде узнал об этой сцене, она была бы описана — неизбежно — как проявление идеализма Лето Атрейдеса, который всегда верил в лучшее, в чужую искренность, в дружбу, в благородство. Смог бы кто-то из глав Домов поверить, что Фенринг в самом деле мог такое сказать? Конечно, смог бы: манипуляции работают именно так. Герцогу Лето Атрейдесу, известному своей ставкой на личные связи и личную верность, Фенринг ничего другого сказать и не мог. Естественно. — Я откажусь от личной мести Шаддаму, — он кивнул с облегчением. — Если от нее откажется мой сын, и если этого потребуете вы. «А если не потребуете — эта нынешняя ложь не сыграет вам на руку». Нельзя нарушить слово, которого не давал, и если уж Фенрингу было вольно лгать о цене этой сделки — последствия оставались на его стороне. Так уж были устроены отношения внутри знати в Империи, и хотя Лето презирал эти игры, это не значило, что он не умел в них играть. *** — Я поговорил с ним, знаете... Лето не хотел навещать свергнутого Императора и тем более не хотел ничего для него делать: этот человек пытался его убить, в конце концов! Но Фенринг, вопреки здравому смыслу, в самом деле потребовал у Пола жизнь Шаддама. Пол взял несколько дней на раздумья — и пояснил позже, что раздумывать будет не он. Мальчик вырос за эти почти два года, чудовищно вырос и изменился, но Лето было достаточно просто видеть его живым. Он гордился, иногда просто не в силах поверить в то, насколько могучим и величественным стал его сын. — С кем из них? — Шаддам чуть повернул голову, продолжая подпирать висок пальцами. Вся его поза выдавала усталость, но даже в усталости и поражении он сохранял прямую спину, гордую осанку и ровный, глубокий голос. Если бы не безобразная сцена парой часов раньше, Лето бы поверил, что этот человек просто принял свою судьбу с достоинством. Он знал Шаддама много лет: смиряться тот не умел, и принимать поражение с достоинством — тоже. — С графом Фенрингом. Он оскорблён вашим ударом, но понимает, что это была минутная вспышка гнева. Это понимаю даже я. Дать пощечину своему единственному защитнику, срывая гнев за то, что он не попытался совершить невозможное и умереть в процессе. Разозлить своего единственного друга, не зная, что он уже несколько месяцев делает все, чтобы ты выжил... Ирония ситуации была чудовищной. Лето бы понял, если бы после этой сцены Фенринг образумился и потребовал чего-то более ценного — все еще надеялся, что образумится и потребует, честно говоря. — Вот как, — Шаддам прикрыл глаза, едва заметно улыбнулся уголками губ. Свергнутые Императоры не улыбаются — в этом Лето был уверен всегда. — Забавно. Я знаю Хасимира всю жизнь, но когда он обижен, а когда нет, мне рассказывает мой кузен... Кстати, поскольку я лишён титула, обращаться на вы больше не обязательно. Ты выше меня по рангу. — Я не хотел лишний раз напоминать. — Не беспокойся, я пока не забыл, что случилось, — яд в его голосе все же прорвался, пусть и на мгновение. — Итак, ты любезно поговорил для меня с Хасимиром, и... что? Лето Атрейдес никогда не считал себя злым человеком. Но смотреть в глаза человеку, который погубил почти весь его Дом, и до сих пор слышать в его голосе насмешливые, принижающие, ядовитые нотки... Он не был злым, не был жестоким, но защищать свою честь был готов всегда. — И не понимаю, почему, но он до сих пор пытается выцарапать тебя из петли, кузен, — он постарался вложить в последнее слово весь яд, всю горечь и ярость, которые чувствовал раньше, слыша это слово от Шаддама, от Харконнена... — И надеюсь, что ты окажешься достаточно глуп и оттолкнешь протянутую тебе руку из тупой гордости! Гнев заставлял кровь пульсировать в висках, и Лето чувствовал, что мог бы сейчас и ударить — ударить беззащитного человека, который уже и так потерял всё. Раньше, на Каладане, или Гёрни, или Джессика попытались бы его успокоить, но здесь их не было, а Шаддам смотрел все с тем же чудовищным ядовитым спокойствием, и его ужасно хотелось встряхнуть. — Твое желание будет исполнено, кузен. Я бы поступил так и без твоей просьбы, но всегда приятно понимать, что у тебя есть единомышленник... — и эта усмешка, все ещё хранившая следы неоспоримого превосходства и власти, стала последней каплей. Быстрый шаг вперёд, короткий выдох Шаддама, несколько мерзейших ругательств... — Ты. Мне. Не. «Единомышленник», — на каждом слове он встряхивал Шаддама за воротник, и уже даже без внутреннего стыда понимал, что хотел это сделать... Боже, как же давно. Вся несправедливость, продажность, жестокость этого человека, все его пороки, что привели к падению дома Атрейдесов, к боли, к смертям — сейчас возможность отомстить была буквально в руках Лето. Стража за дверью подчинялась ему. Что бы он ни решил сделать, ему бы не помешали, а что до Фенринга... Тут было сложнее. — И что дальше? — Шаддам усмехнулся, как будто не чувствовал дискомфорта от того, что по сути, висел в руках Лето. — Ты понимаешь, что дальше? — Ты... будешь жить, — это было признавать досадно, но за всю помощь Фенринга Лето был обязан хотя бы этим признанием. — Так, как он все устроил... — Вот поэтому, кузен Лето, — Шаддам коснулся его щеки жестом столь же ласковым, сколь неуместным. — Тебя и надо было убить. — Что?.. — он ослабил хватку, и Шаддам, так и не восстановив равновесие, опустился обратно в кресло. Возможно, сказать «упал» было бы правильней. — Ты веришь в сказки про благородных людей, Лето. Мне осталось лет пять, если брать наиболее оптимистичные прогнозы. Хотя я бы на месте твоего сына закончил все года через три. — Пол не похож на тебя, к счастью. Он не клятвопреступник, не лжец и не алчное ничтожество, — и как же легче стало теперь, когда ему не надо было молчать, находить дипломатичные и льстивые объяснения, прикусывать язык... Как же легче было говорить ничтожеству в лицо, что он — ничтожество. И как странно было понимать, что произнесенные слова не ощущались как правда. Шаддам победил его. Проиграл его сыну, да, но победил его самого. И это его странное спокойствие тревожило Лето, заставляя чувствовать. что он что-то упускает. — Откровенность тебе к лицу, — Шаддам только улыбнулся. — Меня ничто так не бесило в тебе, как эта твоя вечная сдержанность. Мы одной крови, Лето, и эта кровь определенно требует не молчать... — Но я помню, что честь важнее порывов, — Лето озадаченно посмотрел на руку, которой пару минут назад пытался оторвать своему бывшему императору воротник. Ощущение правда было невероятно приятным, но послевкусие — он напал на беззащитного человека, на поверженного врага — горчило и вызывало отвращение. — Я помнил это, и сделаю всё, чтобы и дальше не забывать. Я... прошу прощения. Так было правильно. Сколько бы вины у человека ни было перед тобой, это не дает права ему уподобляться. Ничто такого права не дает. «На собак не лают» — сказал бы Гёрни. — Ну вот, — Шаддам покачал головой. — Опять броня из чести. Что до твоего сына, то чтобы оставить меня в живых дольше пяти лет, он должен быть в первую очередь идиотом. Понимаешь, о чем я? Лето не хотел понимать. Жестко и решительно не хотел. Эта дискуссия была вечной: интриганы Ландсраада всегда говорили, что если человек не глуп, то он будет убивать тайно, пользоваться и злоупотреблять своей властью и избавляться от врагов. Лето считал это мерзким — и не желал, став жертвой интриг и выжив, отказываться от своих идеалов. — Пройдет меньше года прежде чем новый Император войдет во власть над спайсом. Ему подчиняются фримены, он в дружбе с контрабандистами, он показал свою жестокость и беспощадность, — Шаддам говорил ровно, как будто зачитывал чей-то доклад. — Пройдет меньше двух лет прежде чем Ландсраад осознает, что они теперь не больше чем оставшиеся на задворках истории руины самих себя, Гильдия — что контроль утёк из их рук, а Бене Гессерит — что немного просчитались. Сделаем поправку на инертность мышления, и мы получим три года — к концу этого срока слишком много людей вспомнит. что дом Коррино был удивительно удобен именно тем, что всем, каждому хоть что-то, но должен. Пол Атрейдес не будет должен никому и ничего, и первый же кукловод, который попытается дернуть твоего сына за ниточки, останется без рук. Разве с этим ты будешь спорить. Лето? Дом Коррино, запутавшийся в собственных долгах, поколение за поколением сажающий на трон манипуляторов, лжецов и интриганов... Лето презирал их, так же как презирал болтунов из Ландсраада, готовых отказаться от чести ради денег. Он презирал их и думал о троне для себя, что теперь скрывать, для себя или для Пола. Был уверен, что сможет направить империю к процветанию, но переплетающиеся нити интриг, обязательств и спайса вызывали в нем только бесконечное раздражение. Коррино переусложняли политику Империи поколениями, чтобы не терять свой собственный трон, вот и всё... Или нет? — Мой сын обладает большими знаниями, чем Гильдия и Бене Гессерит вместе взятые. Он несомненно, уже понимает, от кого ждать удара. Что может заставить его хотеть твоей смерти? Кроме твоих преступлений, конечно же. — То, что он и сам знает. Твой сын женился на Ирулан, а значит, имеет формальное право на престол Золотого Льва наравне с другими мужьями моих дочерей. Но пока я живу, у дома Коррино может появиться наследник мужского пола, которого можно будет сажать на престол... Забавно, именно тот наследник, которого мне годами не позволяли сделать проклятые ведьмы... — Шаддам покачал головой и усмехнулся. — Если правление Пола будет так ненавистно, обойдутся и без ребенка, разве нет? — Лето, Лето, — Шаддам улыбнулся. — Прямой как скала и напористый как море. Ты избалован Каладаном, что давал тебе и еду, и людей, и свободу. Если я о чем-то и жалею, то только о том, что не попытался превратить презрение в твоих глазах в понимание. Вместе мы бы изменили лицо Империи... Но не будем о моих ошибках. — Не будем. Я... Я спрашивал из гнева. Я понимаю, — он был главой Великого дома, он не мог не понимать. Он мог ненавидеть, презирать, он мог желать для себя спокойствия Каладана и прохлады его рек, но он не мог не понимать. — Мой сын, Лето, будет связан теми же обязательствами, что и я. Года полтора уйдет у Ландсраада и Гильдии, чтобы переругаться, выдвинуть своих кандидатов, поделить заново мою Империю, дойти до понимания, что им нужен именно я или мой наследник... Скорее всего, гесеритки дойдут до этой мысли раньше и подсунут мне какую-нибудь ведьму, как только я отправлюсь в ссылку. — И после рождения этого ребенка ты перестанешь быть нужен. — Дети смертны, Лето. Маленькие дети смертны внезапно, а еще детей крайне легко похитить, подменить и даже перепутать. Им буду нужен я... Первые несколько лет. И лучшей тактикой, которой я и ожидаю от твоего сына, будет ловля на живца: спровоцировать заговорщиков, позволить им собраться вокруг меня, выявить их, а потом сбросить все сыгравшие карты. Если будет не так, я разочаруюсь. — Хорошо, — это не было хорошо, это было омерзительно, но спорить не хотелось. — Но это не объясняет твою ссору с Фенрингом. Это твоё лучшее оружие, это твой друг, и в этом заговоре он должен был быть рядом с тобой. Разве нет? — Я же сказал, — Шаддам сделал короткий раздраженный жест, словно отмахиваясь от слов Лето. — Пройдет три года, и все отыгранные карты сбросят с доски. Моя судьба решена, и на самом деле я согласился на нее в первый день, когда сел на трон: свергнутых императоров не оставляют в живых. Но граф Фенринг, как ты помнишь, предал меня и оказал услугу твоему сыну. Сейчас у него есть выбор. Он может изменить свою судьбу, чем выгодно отличается от всех нас. — Он оказал эту услугу, только чтобы спасти тебя, идиот ты, — Лето все больше чувствовал чудовищную несправедливость происходящего. Фенринг был, при всех своих недостатках, умнейшим человеком. За несколько месяцев на Каладане он показал себя отличным управленцем, способным на благородство, здравомыслие и решительность. Оружие не судят за то, каким рукам оно служило, и согласись Фенринг служить Полу вместо этих нелепых продолжающихся требований вернуть ему Шаддама... — Я знаю, — Шаддам отвернулся, и впервые за этот разговор его напористая, агрессивная уверенность отступила, уступая место чему-то, чему Лето не знал названия. — Именно поэтому я не подпущу его к себе даже на вздох. Хасимир не станет сыгранной картой. Он позлится какое-то время, но потом найдет себе новое место с самым надежным вариантом... С вариантом, с которым уже работал. Он останется при твоём сыне. На несколько вздохов Лето застыл. Просто стоял и смотрел, как Шаддам тоже не двигается, и как на его лице впервые, кажется, за всю его жизнь появляется настоящее смирение. Спокойствие. Тишина. — Он не согласится. — Ты начал разговор с того, что это ты уговорил его разрешить мне извиниться. Благородный, прекраснодушный Лето... Хасимир не дурак, он умеет просчитывать вероятности и поверь мне, понимает перспективы не хуже меня. У твоего сына будет прекрасный помощник, который уже доказал свою применимость. Он вернул Каладан в прекрасном состоянии, верно? — Каладан, который ты ему дал... В Ландсрааде всегда многое, многое говорили про их отношения... Но именно сейчас, когда и сам Ландсраад, и все его спорщики уже потеряли всякую важность, Лето внезапно остался со знанием один на один. Со знанием, в которое всё равно никто бы не поверил — в которое он сам бы не поверил, если бы оставалась любая, хотя бы единственная причина, по которой Шаддам мог лгать! Нет. «Мог» он лгать потому, что делал это так же естественно как дышал. Просто сейчас этого не делал — возможно, позволяя Лето понять всю развернувшуюся партию. Интриги внутри интриг внутри интриг. Странный танец двоих людей, что идеально знают друг друга, вокруг самой смертельной западни за всю историю Империи. Одновременно учтены все варианты. Великолепная шахматная партия, в которой даже Пол всего лишь значимая фигура, а цель только одна: пожертвовать своего короля раньше, чем это сделает противник. — Который я ему дал. Лето, раз уж мы разобрались, не мог бы ты меня оставить? — Шаддам устало потёр переносицу. — Мне ничего не надо, я ни на что не жалуюсь и приму любые решения твоего сына. Я умею понимать, когда проиграл. В поражении он сохранял остатки величия: в позе, в повороте головы, в спокойствии голоса. Просто казалось, что это внезапное признание вынуло из него все силы, оставило пустоту под намертво вколоченной в тело осанкой. — Я понимаю. Мы едва ли встретимся снова. Прощай, кузен. Шаддам кивнул. Лето не стал настаивать на большем прощании. Ему было нечего сказать. И он не был удивлен, когда нашел двоих стражников лежащими на полу. — Они будут жить, мммм. Просто немного вздремнули. Он даже догадывался, что Фенринг будет ждать у дверей. Конечно, этот разговор не могли не подслушивать, и наверняка не только со стороны двери. Сколько решений будет принято на его основе, сколько планов кончится, не начавшись... — Три года, мммммм-хм... — Фенринг покачал головой. — Он неисправимый оптимист. Два с половиной самое большее. Я бы поставил на двадцать месяцев. — Он не желает вас видеть, — Лето сначала сказал, а потом понял, что Фенринг и так это уже слышал. — Мы не можем его заставлять. — Вы не можете, герцог, — он уже знал эту улыбку. Она значила, что сейчас мнение Шаддама, самого Лето, Пола, стражи, Бене Гессерит и прочих может идти к черту. Фенринг улыбался так, когда их шаттл покинул гильдийский транспортник над Арракисом, втайне от Харконненов, несколько месяцев назад. Когда он вернул Лето семье и доказал, что способен сделать то, что обещал. — Но вы и не будете. Разберусь сам. — Он не... — Тссс, — Фенринг поднёс палец к своим губам. — Двадцать месяцев существенно лучше, чем ничего. У меня будет время изменить будущее еще раз. Пропустите. Лето не стал его останавливать. Открылась и закрылась снова дверь, и голоса за ней зазвучали приглушенно, но все же различимо. Он мог бы остановиться, услышать, получить ясность...Но можно подумать, что-то ещё оставалось непонятным. Один из стражников застонал, поднял голову, встретился взглядом с Лето. Ойкнул, попытался встать. — Не спеши. И проследи, чтобы им не мешали, — он получил немного ошарашенный кивок, развернулся и пошел к себе.