накажем богов вместе?

      рёбра итэра удобно считать губами. проводить по заметным линиям пальцами и наблюдать за тем как бледная кожа покрывается мурашками интересно — чайлд выводит узоры на худом теле краской, специально купленной для такого занятия. итэр под ним выглядит испуганно — но тарталья знает, что у того сердце делает сейчас двойное сальто, а тепло в низу живота растекается по венам приятной пульсацией. правда выжженное под рёбрами «боги не примут» смешивает привкус желания на языке с горькой ноткой страха. эфир сжимает кулаки и тихо скулит, шепча себе под нос какие-то молитвы, и тарталью будто бьёт током, потому что больно — сердце неприятно покалывает от осознания того как сильно его мальчик пропитан чужой ненавистью и ложью. он проводит языком чуть выше левого соска, там где быстро-быстро бьётся мальчишеское сердце. гулко вдыхает и проводит испачканными пальцами по нежным бокам, с улыбкой подмечая как сбивается чужое дыхание и как парень под ним замолкает. тарталья поднимает взгляд и наблюдает за тем как глаза итэра расширяются — он подносит руку к покрасневшей щеке и нежно гладит её, успокаивая. потому что он хочет сделать эфиру приятно. он хочет чтобы его солнцу было хорошо. потому что итэр заслужил всего что только пожелает. — не бойся, принцесса, — тихо шепчет он, и берёт руку итэра, утыкаясь носом в тонкое запястье. потом прижимается к нему губами — еле заметно обводит синие полоски вен языком. итэр тихо стонет, зажимая рот свободной рукой. слишком приятно — эфиру кажется, что ещё немного и рухнет ночное небо — они уже слишком далеко зашли. тарталья лишь смеётся — опускает маленькую, будто сделанную из фарфора руку на подушку, и переплетает их с итэром пальцы. тепло. итэр смущённо прикрывает глаза и несмело убирает спавшую аяксу на лицо рыжую чёлку. тот улыбается мягко, и смотрит на него так, будто он самое прекрасное что тарталья когда-либо видел (так и есть, и чайлд когда-нибудь заставит сору в это поверить) — под рёбрами все ещё жжёт, но чужие голубые глаза и покрасневшие щёки отвлекают от чувства неприятной боли и страха. аякс спускается ниже — выцеловывает мокрую дорожку на впалом животе. редко прикусывает зубами почти белую кожу, отчего итэр прокрывается мурашками и жмурится, сжимая большую руку рыжего в своей. приятно. теплая ладонь поглаживает внутреннюю сторону бедра — чайлд щекочит его своим фантомным касанием. не трогает чужой вставший член, позволяя себе насладиться еле слышным скулежом. правда свой тоже игнорирует — рукой ищет тюбик с маслом, ранее брошенный на свежие простыни. открывает её зубами и убирает руку, разводя бледные половинки, стараясь не оставить следов — не сегодня, не сейчас, когда его главная цель это доказать итэру насколько тот прекрасен, и хоть на время избавить его от вечных мыслях о богах. — аккуратно, солнце, сейчас будет неприятно, — чайлд поднимает голову и заглядывая эфиру в глаза, будто пытаясь ещё раз получить согласие. он встречается с испуганными золотыми глазами, отчего сердце сжимается, и он добавляет тихое: — доверься мне. парень гладит подушечками скользких пальцев напряжённое колечко мышц — итэр что-то невнятно бурчит, а потом более громко шепчет что-то о мести ожесточённых больной фантазией его матери богов. аякс тихо чертыхается, и запоминает на будущее: соре страшно принимать его так бережно переданное влюблённое сердце. тарталья гладит чужое тело одной рукой везде, куда только может дотянуться, стараясь хоть немного отвлечь своё чудо от неприятных ощущений растяжки. медленно и осторожно вводит один палец, и замирает, позволяя мальчишке привыкнуть. тот зажимает его в себе, делая себе ещё больнее — аякс опускается и покрывает поцелуями-бабочками острую коленку. итэру страшно — он еле сдерживает слёзы и молит богов о пощаде. он чувствует как уже два длинных пальца медленно растягивают его, и он думает, что не заслужил аякса — такого прекрасного и понимающего, готового терпеть его жалкую тушку, и ждать пока ему станет лучше. ему почему-то кажется, что лучше попросить чайлда перестать, и найти себе кого-то намного лучше — кого-то, кто не зациклен на лживом дерьме, кого-то, кто и вправду заслужил чего-то большего чем пинков и ударов в щёку. — а-аякс, я... — он не знает что сказать. ему хочется побыть эгоистом и резко замолчать, но страх неприятно давит на виски, — ты.. ты уверен, что хочешь этого? чайлд вытаскивает пальцы и поднимается. ставит руки рядом с головой эфира, и, смотря тому прямо в глаза отвечает: — я ждал этого слишком долго, чтобы не быть уверенным. и улыбаясь, наклоняется, целуя итэра мягко, входит. сора отстраняется и удивлённо моргая болезненно стонет — чайлд в предвкушении замирает и ждёт, давая эфиру привыкнуть. тот готов заплакать — вернее, тот уже плачет (правда никто из них не может понять — от счастья ли, или от боли), и аякс слизывает соленые капли, утыкаясь носом итэру в шею. спустя время мальчишка смущённо мычит, и тарталья начинает двигаться — от чего-то совсем несмело, будто не веря в то что это реально. он любит итэра слишком сильно, несмотря на всю его нелюбовь к себе и страхи. поэтому у него хватает смелости, чтобы громко и внятно, прямо глядя на итэра произнести: — ты слишком прекрасен. давай накажем богов вместе?