Обещание

Капля. Ещё одна. Монотонный звук ударов воды о камни. Кажется, ни что так сильно не раздражает, как постоянство этого процесса, его неизменность. Боль. На затылке явно останется синяк, а колени вряд ли заживут бесследно. Сколько времени прошло? Час? Больше? И о чем только парень думал, когда соглашался на такое глупое развлечение, как тест на храбрость, да ещё и в черт пойми какой пещере, явно не соответствующей нормам СанПиНа. Дурацкие провокации. Сынмин всегда на них вёлся, как последний дурак. Вот и сейчас по собственной несдержанности, трактованной подростковым максимализмом, застрял в какой-то дыре, отбившись от группы и свалившись в ветвь лабиринта в скале у моря, к которому на летние каникулы с классом приехал Ким. Как такое произошло? Все просто: банальная неосторожность и невольная попытка станцевать чечётку на скользком камне — юноша поскользнулся и провалился в какой-то еле заметный карман пространства. Очнувшись, ему оставалось только гадать, как много времени прошло и как скоро его смогут найти. Решив попробовать выбраться самостоятельно, Сынмин поднялся на ноги и, слегка отряхнувшись, огляделся по сторонам. Спуск, невольно послуживший парню проходом на неизвестную арену, оказался слишком крутым, чтобы по нему забраться обратно — Ким несколько раз пробовал провернуть это дело, но все, что он сумел заработать, это ссадина на руке и новый синяк где-то в районе бедра. В какой-то момент юноша почувствовал, что по ногам еле ощутимо тянет. Значило это только одно: где-то чуть глубже в пещере был выход наружу, откуда в пространство и поступал воздух. Решив не терять ни минуты, Мин направился куда-то в сторону источника дуновения. С каждым шагом, казалось, пещера становилась все меньше и меньше, и так в какой-то момент парень понял, что ещё пара метров, и места не останется даже для того, чтобы вздохнуть. Тут взор зацепился за небольшую арку в конце коридора обители весьма негостеприимного хозяина горы, а за ней, кажется, виднелось открытое пространство, на вид способное вместить несколько академических классов школьника. Совершив весьма хитрые телодвижения, Ким сумел миновать берущий в тески камень и оказаться на масштабной арене, кажется, совершенно иного мира. Сама по себе пещера не представляла ничего интересного, так, грубый камень, полости в котором веками создавались временем, ветром и прибоями. Но место, картина которого предстала взору юноши, было чарующе волшебным, несмотря на гнетущую на первый взгляд атмосферу разрушений: в комнате, будто обтесанной, с ровными каменными стенами и потолком располагались античные колонны, покрывшиеся многовековыми трещинами, что обвивались лозами какого-то растения, блеставшего в своей зелени, и некоторое подобие алтаря, расположившееся у величия огромного оливкового дерева; на идеально ровном полу с замысловатыми каменными узорами повсюду росла трава, кажется, наплевавшая на то, что в камне ей прорасти никак нет возможности. В самом сердце комнаты располагалась статуя, так же, как и вся территория, сделанная из камня, но контрастирующая со всей окружающей действительностью, неся совершенно другую энергетику: если пещера, состоявшая из черного камня, уныло внушала чувство обыденности, то от статуи, выполненной в белом граните, веяло чем-то возвышенным. Подойдя ближе, Сынмин смог разглядеть, в какой же позе застыл идол: парень, стоявший на коленях, был слегка наклонен вперёд, а руки его были разведены и приподняты, будто в мольбе тянулись к чему-то великому; лицо юноши было создано самой печалью, а из каменных глаз, казалось, вот-вот могли потечь слезы; за спиной развивались величественные крылья, создающие ощущение ужасной тяжести, не смотря на то, как мастер искусно вывел очертания каждого пера, будто делая камень самым податливым материалом на планете. Где-то в потолке была трещина, через которую в помещение аккурат на лицо застывшего юноши падал луч света — кажется, на улице начало светать. Идол был прекрасен, красотой сравним с самим Аполлоном. Он заставлял сердце сжаться в сочувствии, а душу плакать. Но Сынмин увидел в лице статуи что-то ещё, что-то до боли знакомое, что-то, что заставляло немедленно подойти к безжизненному мрамору, обнять его так сильно, насколько это вообще возможно, и никогда не отпускать. Сделав несколько шагов навстречу манящему чуду, Ким почувствовал тупую боль в районе лодыжки и, не устояв на ногах и упав на колени, оперевшись на каменные руки, взглянул на правую ногу — на икре красовался расцветающий бутон синяка, а щиколотка распухла, окрасившись в розовый цвет щеки горящей жизнью юности. Обратив внимания на свои собственные ощущения, парень обнаружил, что ладони, за которые он до сих пор держался, были тёплыми. На лицо скульптуры пал растерянный взгляд Мина. Парень старался разглядеть саму суть творения, созданного будто самим Богом. Положив руку на щеку молящего, Сынмин почувствовал, будто нечто сковывает его грудь, кислород обжигает его лёгкие, а сердце колотиться в бешенном ритме. Глаза защипало, а щеки окунулись в тепло — парень начал плакать. Сам он не понял, в какой момент это произошло, однако нашел себя Ким уже во всю ребенком рыдавшего. Парень потратил приличное количество времени, задыхаясь в собственных всхлипах, как вдруг почувствовал, будто за плечи камень притягивает его к себе. Статую очень сильно захотелось поцеловать, таким образом утешая опечаленный мрамор, будто это он последние мгновения статичности материи разрывался слезами на мелкие кусочки. Аккуратно положив руку на затылок идола, Мин потянулся к его лицу и практически невесомо оставил лёгкий поцелуй на лбу парня. В этот момент перед глазами Кима пронеслась чья-то жизнь. Он видел широкие поля нетронутой природы, дышавшей полными лёгкими, людей в странной одежде, похожей на белые простыни на заколках, и его, парня, заточенного в камень. Он, затмевая собой солнце, светился, теплом одаряя, кажется, все, что только способно было принять его энергию. Он был чист и невинен, открыт и уютен. Он обнимал крепче, чем кто бы то ни было, он шептал слова, мягче огромный хлопковых полей, что росли у самых лесов подножья склона лестницы к пантеону, он мог заставить улыбаться одним своим присутствием, делая счастливее даже самый серый день. Сынмин вспомнил, какого это, перебирать волосы лежавшего на его бедрах Хенджина. Сынмин вспомнил, какого это, быть для кого-то самым ценным во всей поднебесной и даже на самих небесах. Сынмин вспомнил, какого это, любить и быть любимым. Открыв глаза, он понял, что давно уже нежится в объятиях ангела, научившего его всему самому светлому, что только может быть в жизни, научившего его видеть радость в завтрашнем дне, научившего его понимать и принимать этот мир. — Я думал, что больше никогда тебя не увижу, что буду навечно заперт в каменных оковах одиночества и колющей реальности вдали от тебя, — сквозь слезы шептал ангел, прижимая чужое тело вплотную к своему и говоря так тихо, будто если появится свидетель его счастья, все самое прекрасное из его жизни вновь отберут, оставив хладность и удушающее одиночество. — Я думал, что мне всегда суждено расплачиваться за те моменты счастья, что делил с тобой. — На могиле твоей я поклялся, что обязательно найду тебя и помогу переродиться, — так же, глотая слезы, тянул Сынмин. — Когда праотец наказал тебя за связь с человеком, я умолял его изменить свое решение, но вместо того, чтобы заставить его смягчиться, я лишь навлек на себя его гнев — он стёр тебя из моей памяти, заставив сердце мое опустеть. Перед самым забвением я сумел обратиться к матери сущего, и она спасла мою душу, не дав погрузиться в отчаяние мира, где нет тебя. Прошло много времени, моя душа претерпела множество изменений, но я все так же жаждал момента нашего воссоединения, — утерев рукой слезы, Ким, слегка успокоившись, со вселенской теплотой в голосе продолжил. — Скажи, ты помнишь, как мы лежали под оливковым деревом в один из летних дней? — Да, — умиротворенно выдохнув и улыбнувшись, ответил Хенджин, — я помню. Я помню, как лежал у тебя на ногах, я помню, как ты заплетал косы в моих волосах, как мы мечтали о собственной вечности лишь на двоих, — небольшая пауза, ознаменовавшаяся полным успокоением. — Я помню, как мы пообещали в случае беды найти друг друга под тем самым деревом. — Что ж, — слегка отстранившись, радостно ухмыльнулся Ким, — я исполнил свою часть обещания. И знаешь что? Теперь я тебя никуда не отпущу, — окольцевав Хенджина, выпалил юноша, уложив голову свою на плечо парня, а ладони расположив в районе лопаток, куда ещё совсем недавно крепились величественные крылья. — Теперь мы будем вместе всегда. — Да, — утопая в блаженстве, Хван опрокинул голову назад, прикрыв глаза, ощущая лёгкость утраты отягчающих крыльев, что опали луч за лучом, символизируя истинное перерождение. — Теперь все будет по-другому. Теперь у нас есть наша маленькая вечность на двоих…