собственность

      у сатору годжо секретов много, очень много, просто непомерно. вероятно, посоперничать с ним в этом могут лишь старейшины, и то, только если вместе взятые. не меньше. по одному они неинтересны.       но самой главной и так ревниво оберегаемой тайной по праву считается то, что сатору годжо был женат.       вот так-то вот. великий и ужасный сильнейший обзавелся женушкой в самый разгар своей молодости, когда можно было без зазрения совести менять пассий как перчатки. делал ли он это? возможно. кто ж знает?       да если и знает кто, то что ему могут сделать? пригрозить пальчиком?       кишка тонка.       но, к счастью, о жизни сильнейшего шаманам толком ничего неизвестно.       никто из старейшин не ожидал, что он согласится скрепить себя брачными узами в столь раннем для мужчины возрасте. шаман был довольно непредсказуемым, что по праву можно было назвать как его достоинством, так и его пусть не главным, но всё-таки приличным недостатком. и это ещё как посмотреть.       красавица ли она — знают немногие, разглядеть успевают единицы.       в сатору прочно въелось желание оберегать всё, что принадлежит ему, даже если он сам себе не принадлежит полностью. он был набором чужих ожиданий и возложенных на него обязанностей, выдуманным званием, силой, возведенной в абсолют, и, конечно же, оружием.       единственное, что по праву считалось его, что принадлежало ему не только условно, но и по документам — была она, пакура. вот только принадлежала ли она ему полностью?       никто не знает. чужая семья — потемки. лезть в семейство годжо довольно самоубийственная затея.       а лезть к пакуре — выходит за рамки, сродни, скажем так, самоубийству. проклянут до десятого колена и не посмотрят на твой статус, состояние и все вытекающие последствия. протянешь руку — по локоть отгрызут.       муж и жена — одна сатана.       — и зачем ты всё это затеял? — голос твердый, интонация непонятна, правильного ответа не существует.       годжо скрывает глаза за плотной маской, снять не пытается, отгораживается, почему-то считая, что именно сейчас так будет лучше. жена не оценила: кинула гневный взгляд в сторону шамана и больше на него не смотрела.       — совершенно не понимаю о чем ты.       — не сомневаюсь, — отрезает она и запускает руки в свои непослушные короткие темные волосы. — ты всегда сначала делаешь, как ты хочешь и считаешь нужным, а только потом включаешь мозг, хотя я сомневаюсь насчёт последнего.       годжо хорошо играет роль тупого клоуна на публике, затем хорошо получает за эту же роль дома.       пакуре это не нравится.       ей всё не нравится. она хочет уйти.       жаль, что верхушка не одобряет разводов. особенно, если пара сильнейшему выбиралась очень долго и скрупулезно, наплевав на все законы современного общества. девушку буквально продали и подложили под сатору.       на, миленький, кушай, не обляпайся.       был ли в этом смысл? определённо.       — говори конкретнее. по твоим словам, я только и делаю, что портачу, — холодный, грубый и совершенно никому неподвластный. маска в стенах дома отклеивается с кожей, обнажая долго скрывавшуюся личину того, кто является щитом не только для шаманов, но и для всего человечества.       — меня вызывают на ковер.       теперь у старейшин был рычаг давления. неважно, как им работать, в какую сторону опускать и как крутить, важен же только результат. они так и делали.       — отлично, как раз проветришься, а то любишь в четырех стенах сидеть, никуда не выходишь. я, между прочим, зову тебя прогуляться. постоянно, — сатору вальяжно проходит мимо жены и падает в кресло, по-пижонски вытянув ноги. — а тут такой удачный случай подворачивается. лови момент.       — пошел ты.       у годжо тоже не было выбора. если бы у него этот несчастный выбор был, то он никогда бы не остановился на ней. да та же самая сёко была лучшим вариантом, чем пакура, на крайний случай утахиме. мей мей не рассматривалась ни в каком из вариантов.       шаману думалось, что верхушка это сделала специально.       это был не единственный раз, когда он им уступил, но уж точно самый неприятный.       — увы, пойдешь ты сама, а у меня с этого момента до полудня следующего дня, считай, выходной. — повязку он так и не снимает, откидывает голову назад, явно неприятно стукнувшись о кресло затылком, скрещивает на груди руки и намеренно выгибается так, будто бы собирается спать. мол, не трогайте меня, пожалуйста, мне сейчас явно не до вас.       до жены ему не было абсолютно никакого дела. ну, существует и существует, что с того? погоду она ему не делает, в личную жизнь, как удачно, не лезет.       иронично.       пакуре хочется плакать от всей несправедливости жизни, если статус ничего не значит для сатору годжо, если его взгляды не меняются после заключения брака, нет, не на мир, а хотя бы на женщину, что по стечению обстоятельств стала его женой, то для пакуры это значило многое. чтобы стать женой сильнейшего не только по документам, нужно проделать колоссальную работу, чуть ли не стать равной. не по силе, а по духу.       но она была слабой, пусть и скрывала это. даже от себя.       — это только с тобой старейшины подбирают выражения...       — не сказал бы, — бурчит мужчина, положив подбородок на собственную грудь.— со мной они точно не скупятся на комплименты.       — тебе сказать, какие основные темы будут подниматься в разговоре со мной? — брюнетка поворачивается к нему лицом, пусть и без возможности заглянуть в его нахальные глаза, и облокачивается локтями о стол, за которым сидела.       — удиви.       сатору прекрасно знает, зачем нужна пакура и для чего её пытаются к нему приблизить. он не настолько туп, чтобы не заметить очевидных вещей, пусть и хорошо замаскированных опытными руками старых ублюдков.       и он никогда не позволит, чтобы их приказы стояли выше его желаний.       — на-сле-дник, — по слогам отчеканивает она. — наследник, сатору. вот, что им нужно.       привыкли, значит, брать измором.       годжо хорошо отыгрывает роль безразличия, даже не поднимает головы с груди и не дает понять, смотрит ли он сейчас на пакуру или нет.       — я уверен, ты что-нибудь придумаешь.       сильнейший прекрасно знал, что его жена очень хитрая и стойкая женщина, ведь ей как-то же удаётся уживаться с ним в одном доме. а это удаётся не многим.       — и что же я по-твоему должна придумать?       раздвинуть ноги. для кого и где не так уж и важно для сатору. он так себя убеждает. пытается. хотя прекрасно отдаёт себе отчёт, что сломает хребет любому, кто посмеет это сделать.       — вот ты и придумай, — он поднимает сцепленные руки лишь для того, чтобы удобнее их пристроить.       пакура — не глупая и уж точно не тупая. с тупой он бы не ужился, не переварил бы просто, а тут даже в какой-то степени приятно наблюдать за метаниями между совестью, рассудком и сердцем. они, к слову, никогда не ладили.       его жена с самого начала была разменной монетой, платой за чужие грехи, вещью.       и оба это прекрасно знали, пусть никогда и не говорили об этом вслух.       раз она вещь, то и обращаться с ней надо как с вещью, так? но чтобы очистить свою совесть и умыть руки, сатору решил, что жена не чья-то вещь, уж точно не старейшин, а собственность, красивое приложение. его.       да вот только красивой годжо мог её назвать с натяжкой. совершенно не в его вкусе. короткие волосы, не достающие до плеч, высокий лоб и слишком острые черты лица, а глаза черные, как душа тех людей, которые её под шамана и подложили.       — не думаю, что у меня получится врать также искусно.       — а ты не думай, ты делай.       — я хочу, чтобы ты пошел со мной, — не выдерживает брюнетка, наконец ломаясь с хрустом, показывая свою слабину и оголяя нервы.       — мало ли что ты хочешь, — одним верным ударом бьёт под дых, оставляя пакуру хватать воздух ртом, словно выброшенная на берег рыбка.       девушка не выдерживает первая: срывается с насиженного места, в два шага преодолевает расстояние между ними и, сжав руки в кулак, бьёт по грудной клетке, не натыкаясь на препятствие.       его защитной техники нет.       а сила удара не рассчитана.       — тварь ты, сатору, какая же ты конченая тварь, — рычит девушка, а руки её перехватывают, тянут на себя, пока её тело не оказывается прижатым к холодной скале в виде него.       грубо говоря, он выворачивает руки так, что получается усадить её спиной к его груди. страх липкими щупальцами сжимает сердце девушки.       он не будет её бить, не будет, конечно же нет. вот только синяки, отпечатки его рук и пальцев, в самых причудливых местах говорят о довольно интересном способе наказания.       она собственность, полностью принадлежащая ему. а собственностью надо пользоваться.       — скажешь им так, паки, — он убирает волосы ей за ухо, наклоняется вперед, чуть ли не ложась на неё полностью, и опаляет жарким дыханием ушную раковину. — когда я захочу наследника, тогда ты и понесешь. и мне абсолютно плевать, когда и что там они хотят. поняла?       девушка сглатывает, чувствует, как его большие ладони начали шарить по всему ее телу, забираясь под спортивную домашнюю майку.       — я не слышу. ты поняла, что будешь им отвечать?       возможно, на сердце годжо скребутся кошки или оно обливается кровью от того, что он делает, но он слишком долго и умело играл различные роли, поэтому у него даже получается сыграть полное безразличие для себя самого. перед этой обычной мышцей, часто ноющей, которая явно не на его стороне. но что поделать?       он же сильнейший. а у сильнейших не должно быть слабостей.       — поняла, — выдавливает пакура и сильнее сжимает ноги вместе. по привычке.       — умничка, — довольно тянет сатору, словно мартовский кот, целует в плечо смазано и разжимает свои объятия, давая выбраться пойманной пташке. — собирайся, мы ведь не хотим опоздать к старейшинам.       и всё-таки пакура была годжо.