Отпущение

Floating Heads – Sister Crayon

держи прошлое подальше

      Когда у Руневского появляется новая игрушка, Дашкову становится обидно за их прошлое, которое теперь кажется, по обоюдному согласию, ничем. И Дашков бы хотел сослаться на закон о чистоте крови и собственное чутье, но желание вырвать из его рук новообращенную куда сильнее. Руневский не меняется, не становится хитрее или слабее, такая же марионетка их теневого правительства, и Дашкова от него правда тошнит. Тошнит от откровенной близости, которая так и манит его обратно, в плен их общих ночей и их общей тайны, настолько пошлой и грустной, что они оба предпочитают об этом забыть.       Он пьет кровь, гордится этим животным превосходством и не понимает, где свернул не на ту дорожку. Девушка кажется ему простой, до безумия и смеха, от нее пахнет сыростью и фальшью, слезами и любовью к другому. Ему даже жалко Сашу, как он справится с этой ужасной болью, которая грядет. А Саша все так же пахнет первым снегом, первой любовью и персиками, этот запах ему так хорошо знаком, что иногда почуяв его задолго до появления самого Руневского, у него по-человечески кружится голова, несмотря на невозможность этого чувства. И вообще чувства штука странная, искажённая вампирским всесилием, они становятся невыносимо острыми. Ему нравится могущество, нравится власть и безграничные возможности, которыми его наделил бог. Или дьявол? Главное, что он считает себя избранным, рождённым под солнцем этой великой державы. И даже рыжие кудри Феликса не выбивают чувство абсолютной обречённости из его груди. С Юсуповым спокойно, почти предательски спокойно, он как нежный цветок расцветает в его шершавых руках, а ведь Дашков был уверен, что уже не способен на чувственность. Однако с ним, кажется, возможно все, даже ненадолго не думать о Руневском и его новой девчонке, ради которой он так отчаянно стремится сгореть дотла. Дашкову страшно, что однажды это сбудется; Дашков мечтает держать в руках спичку, которая станет причиной великого пожара, он мечтает оказаться в эпицентре этой казни.       Он думает, что любить Руневского единственное настоящее, что от него осталось, что он не какой-то мутант, даже среди таких же нелюдей, что он не отброс общества, людского и вампирского. Саша к нему добр, ласков и нежен, он целует его ребра и губы, так сладко и любяще, что ему правда кажется, что это самая правильная вещь на свете. А на самом деле он просто сердобольный старик, подбирающий раненых зверьков по всему Петербургу. И Дашков, с его судьбой изгоя, оказался в главной роли драмы, которую так любит разыгрывать Руневский. Так бы и размозжил ему голову тростью – иногда хочется нарушить несколько законов, дабы расквитаться с собственными обидами. Только вот если даже он не будет считаться с кристаллической чистотой, то кто станет.       Юсупов крутится в центре комнаты, соблазнительно развязывая шнурки своего халата с вышитыми золотыми узорами на нем. Дашкову с ним правда повезло, повезло снова чувствовать себя нужным, хоть он под куполом вечного забвения, под влиянием иных веществ. Но только вот тень Руневского висит над ним отравляющим ядом. Он скидывает с себя шёлковую простынь, надевает привычный костюм, крепко целует Феликса в висок и оставляет того спать до рассвета. Оставляет ему розочку в стакане на прикроватной тумбочке и маленькую записку.       От заносчивости Руневского его разрывает, его разрывает от запахов, от вони, от оглушительного аромата другой на его коже. Он невольно представляет, как эта, будущая жертва его самоличной казни, касается его губ и представляет, что он отрывает ее голову голыми руками.       – Перестань, – шепчет ему Руневский, перехватывая за запястья в постоянных кожаных перчатках. Ох, лучше бы ему его не трогать – любое взаимодействие с ним превращает его в зверя.       Он не из тех, кто просто так отступается, кто просто так отдает собственную душу на растерзание.       – Я знаю, что ты с Феликсом. И молчу же. Не одобряю. Но молчу.       – Я тоже молчу. Готов ли ты за эту минутную слабость отдать столетия жизни, Саша?       И он улыбается. Очаровательно, как только он умеет, а Дашкова ломает от этой искренности, от этой беззлобной заботы.       – Так ты поэтому так вцепился. Боишься?       Дашков протирает нос белым платком и отворачивается, слишком сильные запахи его тела, слишком сильная эмоция, пронзающая его насквозь, с каждым разом сильнее и сильнее, будто сухие ветки. Руневский сжимает его плечо своими тонкими, изящными пальцами и приближается чуть ближе к его щеке.       – Оставь это, прошу. Будь счастлив без меня.       Дашков сбрасывает его руку с себя и с отвращением плюет ему под ноги. Так просто, ни за что – он бесится, почти в лихорадочном припадке рыщет по всему городу, осталось только припасть носом к продрогшей земле, пропитавшейся кровью, и отыскать девицу, живой или мертвой, да выдернуть ее скелет из ещё бренного тела. А признаться самому себе, что дело не только в очевидном нарушении, но и в чем-то ещё, он не в состоянии. Не в состоянии даже отдаться на милость Феликсу – Дашков падает перед ним на колени, обнимает того за ноги и тихонько дышит, имитирует человеческие привязанности. Феликсу жалко его, как псинку, притащившуюся с улицы, он гладит его по скользким черным волосам и ждёт. Ждать он умеет.       – Пойдем, – говорит Феликс, – я тебе приготовил кружку свеженькой.       Дашков поднимает на него глаза и внимательно смотрит на протянутую руку – освобождающий его от рабства жест. И Дашков впервые поддается на чьи-то уступки, неужели ничего в нем не осталось от гордости и чести, все Руневский вырвал, отставив его одного на обочине этой новой жизни. И он протягивает руку в ответ – надежда впервые зажигается в карамельных глазах Феликса, как надежда на новую жизнь, без опустошающей злобы.       – А девчонка все равно сдохнет рано или поздно, – понимающе улыбается Феликс.       Дашкову хочется забраться поглубже в его бездонное тело и остаться там навсегда, чтобы не сталкиваться с бессилием, которое накатывает каждый раз, стоит Саше появится на пороге его жизни.       Феликс кладет голову на плечо графа и утыкается носом в его шею, тепло-тепло – заслужил ли он такой терпкой привязанности от кого-то, кого он никогда не полюбит, как тогда, сто лет назад, встретив Руневского. Однажды и навсегда сохранив свою мерзотную влюбленность, сожрав последние остатки гордости, собирая слезы в ткань пальто.       Он сам взрастил себе врага – ищейку, безжалостную и беспощадную, вампира, который научился всему у него, и который закрепил в себе твердую уверенность, что номер один для него. Но он оказался лишь небольшим увлечением, небольшой любовью, которую можно законсервировать и выбросить до лучших времён, оставив все лучшее себе. Дашков его ненавидит за холодность, которая теперь с ним всегда.       – Лизните меня ещё.       Он бы облизал своего идола, как безумные язычники почитали своих богов. Он станет отрицать свою зависимость от него, от каждой части его безбожного тела, от его души, разодранной на части, но вот он, подчиняется ему и спасает от всего мира. Опять.

//

      Они встречаются спустя много столетий. Феликс целует его в губы и отлучается на пару мгновений. Дашков расслабленно откидывается на стуле, обтянутом какой-то дорогой тканью. Костюмы он уже давно сменил на джинсы и рубашки, а волосы у него теперь кудрявые и лохматые, ещё больше походит на пса, или на волка. Рядом с Феликсом, всегда ухоженным и прилизанным, он почти бездомный, беспризорник, привязавшийся к прекрасному юноше, с которым любой человек хотел бы остаться навсегда. Но ему повезло больше остальных, ему выпала великая честь находится подле существа, верного настолько, что не страшно с ним оставаться в тени так много лет.       – А я и не думал, что наши линии судьбы снова пересекутся, – Дашков поднимает глаза. Но глаза это последнее, что стоит задействовать. Запах первого снега, и голос, знакомый, он слышал, как этот голос стонет от его прикосновений, он бы его никогда ни с кем другим не перепутал.       – Саша, – улыбается Дашков и едва ли не подпрыгивает, однако сдерживает себя. Он научился быть свободнее, искреннее, но угольки какой-то стародавней злобы все ещё тлеют внутри, и он перекидывает взгляд за его плечо. У выхода из ресторана его ждёт девушка с длинными черными волосами, с красивыми темными глазами и теплой улыбкой – удивительно, как ей идёт бессмертная оболочка.       – Ну что, Руневский, – Дашков встаёт из-за стола, чтобы не смотреть снизу вверх, – неужели нам тогда было суждено разбежаться, чтобы...       – Чтобы потом остаться с теми, кто по-настоящему для нас предназначен, – Руневский как обычно мудрее.       Феликс появляется неожиданно, будто материализуется из воздуха и залезает под руку Дашкова, прижимаясь к нему всем телом. Он смотрит на его красивые, рыжеватые волосы, глаза цвета карамели и клубничную улыбку.       – Да, – Дашков улыбается, – ты как обычно прав, Руневский.