Если честно

— Вы по ней скучаете, по той кем были... которую уже не помните? — Это как скучать по суше, когда заплываешь далеко в море. Она под тобой глубоко, недосягаема. Ты плывешь над ней и не можешь коснуться, но она там. Видоизменённый углерод. Ричард Морган Контроль - это иллюзия Мистер Робот.        - Какого чёрта твой нестабильный пациент разгуливает по коридору?        - Порвал поводок. Доктор Хаус.

       — Оставайся дома, — Лёшин голос в трубке звучит убито до безжизненности.        — А не пойти ли тебе?.. — ярится Макс, но в ухо уже идут только короткие гудки отбоя. — Так, значит? За эти дни Макс уже успел порядком одуреть, потому что даже во время карантина в четырёх стенах он не сидел: преступникам было всё равно, есть пандемия или нет. Но у Максимова теперь ситуация безвыходная: или в квартире, или в одном из СИЗО их города. Сейчас, дома, он порядком успевает накрутить себя с упорством небольшой динамо-машины, швырнуть несчастный телефон в стену и пожалеть об этом — трещина не только на защитном стекле, но ещё и на самом экране. Когда входная дверь гремит открываемыми замками, Макс, в общем и целом смиряется со своим положением принцессы в темнице и готов принимать лёшины извинения. Которые тот не торопится озвучить. Леонидов возится с одеждой дольше обычного; Макс по звукам догадывается: куртку снял, но не повесил, бросил под вешалкой, ботинки стащил за задники, не расшнуровывая. Лёша не идёт к Максу, помнит, видно — не свою обиду, он и не обижался, а рассерженного Максимова, уставшего сидеть как подследственный. Уходит тихонечко на кухню, и в квартире становится тихо. Пёс тянет носом воздух, поднимается и стучит когтями по полу. К Леонидову, конечно, пошёл, к кому же ещё. И снова тихо. Макс откладывает книгу на подлокотник, потому что сконцентрироваться на чтении больше не получается. Придушивает гордость и идёт искать и Лёшу, и собаку. На кухне, в дверном проёме Макс замирает и на долю секунды видит не Алексея Леонидова, майора полиции, а курсанта Леонидова почти на двадцать лет младше. Видение пропадает, и теперь отчетливо видно, что даже вскоклоченная после прогулки с соседским мальчишкой-подростком собака выглядит бодрее Лёши: тот, с кругами под глазами, нерезко контрастирующими с землистым от усталости лицом, горбится над столом, упираясь локтями в столешницу; Пёс сидит подле него, устроив голову на коленях хозяина.        — Что такое? — наконец спрашивает Макс, устав топтаться в дверях. Заходит на кухню и останавливается. Лёша судорожно качает головой, убрав руки от лица, искажённого незнакомой Максу жуткой эмоцией. Это не страх и не ярость, но в таком состоянии Максимов его очень давно не видел. Макс вообще собирался сегодня продолжить ссору и выбить себе разрешение если не вернуться на работу, то хотя бы выходить на улицу, но качать права сейчас было бы низко. Макс внезапно понимает, что Лёша сидит со стиснутыми зубами, до гуляющих на щеках желваков. Собака на полу не лает, но шумно скулит, трёт лапой морду. В душе поднимаются тяжёлые подозрения, и Макс обращает внимание на стакан возле лёшиной руки, принюхивается. Рецепторам в носу становится больно от порядком позабытого запаха.        — Лёш, — с укоризной говорит Макс. — Ну, что ж ты так? Водка, ничем не разбавленная, и откуда у них только бутылка взялась. Макс без сожалений выливает всё в раковину. Лёша даже не смотрит, что он там делает, крупно вздрагивает.        — Не могу, — сипит он сквозь зубы. Макс и себя таким помнит, когда не справлялся настолько, что залить ощущения алкоголем казалось единственным выходом. Теперь, конечно, проблемы он решает по-другому, но Лёша, если уже в таком разбитом состоянии, раз за разом обращается к спиртному. Макс присаживается на одно колено на пол рядом с Лёшей, берёт его за руки, сжимая пальцы в своих ладонях. Лёша ломко складывается в спине, роняя голову Максу на плечо. Так и сидят: неудобно, но максимально близко, так, как сейчас нуждаются в этом. Макс даже слышит тиканье лёшиных часов, но не смотрит на стрелки. Время теряет смысл, он не представляет, сколько они уже так сидят. От твёрдого пола болят колени, Леонидов вздрагивает у него на плече. Макс находит его ладонь и сильно сжимает пальцы.        — Игоря убили, — наконец говорит Лёша, с трудом протискивая слова сквозь зубы. Новость, как внезапно обнаруженный снайпер на крыше жилого дома. Неотвратима в своей предсказуемости.        — Плохая шутка, Лёш. Болезнь Пика так быстро не прогрессирует, — протестует Макс. — Гнездилова и лопатой не добьёшь. Шутит, понимая — всё плохо. С едва-едва теплящейся надеждой чуть отодвигается, чтобы поймать лёшин взгляд, но тот не смотрит.        — Не лопатой, череп проломили. А потом голову отрезали, — говорит Лёша, и от безжизненного тона его голоса хочется спрятаться. Макс всегда наивно полагал, что либо он сам придушит Игоря, как только выпадет удобный случай, либо он умрёт от своего же дебилизма, но чтобы так?        — Кто, когда? — спрашивает Максимов. Просто, чтобы не молчать, не сидеть в убийственной тишине. Лёша снова молчит, плечи его мелко трясутся, правая нога отстукивает по полу рваный ритм. Все силы он прилагает только чтобы оставаться в сознании.        — Пойдём-ка, ты приляжешь, — Макс тянет его за собой обратно в большую комнату. Лёша не ложится, а буквально падает на диван, устраивая голову на коленях у Макса, и выдыхает сквозь зубы, когда уставшие и напряжённые мышцы медленно расслабляются. Макс осторожно кладёт ладонь ему на спину, между острых лопаток, чувствуя дрожь под рукой. Ведёт ниже до плеча — реагирует Лёша моментально, отдёргиваясь всем телом. На виске у него болезненно пульсирует жилка, отбивая учащённый пульс.        — Что там случилось, дорогой мой? — тихо спрашивает Макс, бережно разглаживая пальцами напряжённую складку между лёшиных бровей. Лёша рвано дёргает рукой, в переводе на русский это нечто вроде «сейчас, сейчас», и молчит. Макс видит, как Лёша облизывает потрескавшиеся сухие губы — явно хочет пить, но ещё больше — не шевелиться.        — Я тебе воды принесу, — предупреждает его Макс, прежде чем переложить со своих колен на подушку — Лёша ворчит, как недовольный Пёс, но даже не пытается устроиться удобнее. На кухне Макс зависает у стола, едва не перелив воду через край кружки. Игоря убили… Максимову не верится, началась его стадия «отрицания» того, что бесполезного оперативника Игоря Гнездилова вот так просто могли убить. Мыслей, путающихся и беспорядочных, много, и вместе с ними Макс возвращается к Леонидову вместе с водой. Лёша свешивает с дивана голову и руку, пьёт жадно, захлёбываясь — Макс мягко останавливает его, когда на дне кружки не остаётся ни капли, и наливает ещё из кувшина. Вода стекает у Леонидова по подбородку и шее, пропитывая одежду — Лёша как будто не чувствует влаги на коже. Прикрывает глаза, морщась, когда фантомный запах бензина забивает ноздри…

<>

Утро? День?

На заправке многолюдно и многомашинно, несмотря на время, но додж с мигалкой уважительно пропускают, хотя Лёша вроде бы настолько не наглел. Гипнотизирует цифры на счётчике — расход по городу, конечно, ничего себе, и это он ещё на неделе ни разу далеко не выезжал. Много ест машина, как-то он с годами с этим не смирился.        — Леонидов, — бросает он в трубку, когда телефон в кармане разрождается короткой трелью.        — Товарищ майор, дежурный Гудин беспокоит, — связь не очень хорошая, Леонидов пока ещё слегка за городом.        — Ну, говори, дежурный, — Лёша зажимает телефон между плечом и ухом, возвращает заправочный пистолет в гнездо и захлопывает лючок бензобака.        — Полковник Георгиевский приказал передать вам… — и этот Гудин как-то странно запинается, потом в трубке слышны только шорохи и строго брошенное «дай телефон».        — Значит так, — а это уже сам Георгиевский. Неужели стоял у дежурного за спиной? — Леонидов, ты в город ещё не вернулся, — утверждение, а не вопрос. — Ресторан на двадцатом километре знаешь, там, где новый посёлок. Нам оттуда звонят больно уж добросовестные граждане, говорят о чересчур громком шуме. Поезжай, посмотри, что там накуролесили, если что — вызывай на себя. Там как будто Гнездилов был, говорят. У Лёши нет ни единой возможности вставить хоть одно слово, так что он обреченно отвечает «так точно», и Георгиевский сбрасывает звонок. Ресторан этот, а точнее всё-таки больше ночной клуб, Леонидову по дороге, но делать что-то большее, чем тупо крутить баранку и стараться не уснуть за рулём, ему совершенно не хочется. Наработался в прошедшие выходные, которые у него были более чем рабочими днями, в одном из управлений соседнего города, помогал коллегам калибром помельче. Но — партия сказала: «Надо», комсомол ответил: «Есть!», придётся реагировать. До клуба можно добраться по-разному, и Леонидов съезжает на платку: может себе позволить, да и отсутствие пробок привлекает больше, несмотря на необходимость платить. Разгоняться можно до ста тридцати, но, учитывая ещё и нештрафуемый порог в двадцать км/ч, то разрешенная скорость доходит до ста пятидесяти. Додж с жадным урчанием поглощает ещё больше топлива, педаль газа стремится к полу. Лёша не против: раньше приедет, раньше сможет вернуться в город (и наконец-то лечь спать). Въезд в посёлок с платной трассы приятнее, чем с обычной: цивильная асфальтированная дорога через всё поселение. Здесь когда-то была тихая деревня, но один предприимчивый бизнесмен несколько лет назад подсуетился и выкупил местный дом культуры, стоявший полузаброшенным. ДК «Росток» превратился в огромный клуб с банальным названием «Седьмое небо», и, несмотря на значительное удаление от города, нескончаемым потоком гостей разных возрастов, профессий и интересов, но примерно одного заработка: входные билеты очень дорогие (как и наркотики). Охранник на входе останавливает Лёшу перед шлагбаумом, для порядка, ЧОП Айсберг Леонидова знает, даже рядовые сотрудники — но это уже другая история. Лёша показывает удостоверение молча, охранник так же в тишине поднимает шлагбаум. У клуба большая огороженная территория, Лёша оставляет машину в начале парковки, чтобы осмотреться — он здесь был один раз, и то глубокой ночью: забирали разошедшихся драчунов. Машин стоит всего ничего, большая часть, скорее всего, принадлежит владельцу клуба, а номера остальных Леонидов знает — но предпочитает молчать о своих знаниях. Сигнал от жителей посёлка поступил, видимо, поздно: пока вызов приняли, пока дежурный сообщил в отдел, пока об этом узнал Георгиевский и распорядился звонить Лёше… Короче говоря, делать здесь абсолютно нечего, возле клуба ни души. Леонидов решает сразу не заходить внутрь, тем более что он там не видел? Жаловались на шум? Так шум закончился, всё, обращение было зафиксировано, оперуполномоченный майор Леонидов своё отработал. В конце концов, ему за это никто не доплачивает. Лёша обходит здание клуба, заглядывает в открытые нараспашку окна, когда проходит мимо — уставшие официанты прибираются в зале, запах такой, что сшибает даже со стороны улицы. Классика ночного клуба утром. В любом случае Лёша продолжает идти вдоль уже глухой стены — за слоем кирпича располагаются вип-комнаты. Эта часть клуба мало того, что без окон, так ещё и вдоль забора начинается целый лес, из-за которого даже улица не просматривается. Территория действительно большая, позади целый парк с клумбами, качелями, мощёными дорожками и сейчас выключенными фонтанами. Дорого, богато, красиво. Чуть дальше, справа, нечто вроде служебного выезда, скорее всего для обслуживающего персонала всех мастей. Ну и хитроумно спрятанная помойка возле ворот, таящаяся в вечнозелёных можжевельниках и туях. Но даже в горе мусора нет ничего криминального, пакеты тщательно запакованы, кроме отдельной горы бутылок возле мусорного бака. Вероятно, где-то там, в глубине, можно обнаружить и шприцы с известным содержимым, но этим заниматься Леонидову точно не пристало. Ворота на улицу сейчас закрыты, но не полностью, и из-за забора Леонидов слышит громкий визгливый — и очевидно старческий — голос и собачий лай. Большая Лёшина часть предлагает забить и поехать домой, оставить деревенские разборки на совесть местного участкового, но другая часть, воспитанная в казарме МВД, требует разобраться. И Леонидов со вздохом выходит за ворота. Слева от ворот какая-то хозяйственная постройка и — удивительно — ещё мусорные баки. Ну и кусты-кусты. Здесь заканчивается клуб и начинается посёлок, хотя до ближайших домов ещё пешком идти. Бабку Леонидов видит сразу, а собаку сначала слышит — какой-то недоросток вроде таксы с выпученными глазами прячется за десятью юбками бабульки, но лаять не перестаёт.       — Алкаш проклятый! — голосит бабка. — Ишь глазища залил с утра пораньше! Сейчас милицию вызову!        — Гражданка, успокойтесь, милиция уже здесь, — Лёша морщится от лая. — Что вы устроили с утра пораньше?        — Это я-то устроила? — бабка ещё больше выпучивает свой экзофтальм — а говорят, собаки на хозяев не похожи. Но собака-то просто уродец, а у бабульки явно щитовидка не в порядке. — Разлёгся тут и лежит, пьянь! Да в наше время за такое… Леонидов не сразу обращает внимание на торчащие из кустов ноги и видимую часть безвкусного чёрного плаща. Алкаш знакомый, такая известная во всех смыслах шляпа, капитан Гнездилов собственной персоной. Лежит себе счастливо на земле под кустом, отдыхает, ничего человеку больше не надо.        — Идите, гражданка, куда шли, — пока ещё вежливо предлагает Лёша, на всякий случай добывая удостоверение из куртки. Бабулька впечатляется и затихает, подбирает свою собаку и идёт в сторону ворот. Гнездилова эта перепалка вообще никак не трогает: Лёша не представляет, насколько Игорь там ужратый, раз не только вырубился в таком некомфортном месте, не дойдя даже до своей машины, но ещё и от бабкиных воплей не проснулся. Лёша трясёт его за плечо, пытаясь разбудить, но Игорь не реагирует, только как-то странно дёргает шеей. Леонидов тянется к нему повернуть голову — и голова остаётся у него в руках. Шляпа падает, и Леонидов теперь видит грубый дефект на затылке, проломленном чем-то тяжёлым. Голова держалась за счёт воротника плаща Гнездилова, заботливо поднятого. И земля вокруг не мокрая, а пропитанная кровью. Вместе с тем, как Лёша замечает явно сломанный нос, его позвоночник словно простреливает волной липкого ужаса. Отделённая от тела голова выглядит страшно; под закрытыми глазами расплывшиеся синяки, верный признак черепно-мозговой. Мозги, собственно, заметны в короткой траве, там месиво вперемешку с кровью. Из обрубка шеи продолжает капать на землю. Леонидов, парализованный увиденным, не может ни пошевелиться, ни выпустить из рук голову, словно через неё идёт электрический разряд, не позволяющий ему разжать пальцы. В реальности проходит едва ли минута, но для Лёши ощущается как целая вечность. Когда бьющееся в агонии сознание сдаётся, в недрах его собственных мозгов, в глубине, вроде бы, мозолистого тела, начинает плескаться синтетика. Чистильщик лениво ворочается, забирая контроль над конечностями у несопротивляющегося Леонидова. Руки у него теперь работают отдельно. Лёша успевает вяло порадоваться, что был в перчатках, своих отпечатков не наоставлял. Чистильщик заставляет его положить голову туда, где она и была, снять перчатки, стараясь не смазать кровь и мозги, и позвонить дежурному по последнему набранному номеру. Дежурный отвечает немедленно, как-никак убитый полицейский — ситуация чрезвычайная. Говорит, что опера и криминалисты уже выезжают, но Леонидов прекрасно понимает, что даже доезд до клуба — дело небыстрое, по платной трассе они не поедут, да и следователя придётся дождаться. Лёшина задача теперь — ждать, скорее всего, больше часа. Он как-то отстранённо понимает, что все следы затоптаны: кроме него и той бабки здесь были и оченно нетрезвые гости клуба. В любом случае, теперь важно, чтобы обезглавленное тело не обнаружил кто-то ещё, да и панику в посёлке поднимать не хочется. Чистильщик не отпускает его, копается в долговременной памяти, перемалывая воспоминания в удобоваримую для себя труху. Это всё ещё больно, но слегка отвлекает Лёшу от обезглавленного Гнездилова. Он, конечно, не барышня, чтобы падать в обморок от вида крови, но… Не ожидал. Годами в отделении рождались шутки, что Гнездилов как наказание будет вечность обретаться в полиции. Ну, или пока его высокопоставленный дядя на пенсию не выйдет. С «квартирантом» в голове ждать гораздо проще. Жаль, что тот не планирует ничего делать с тупой усталостью и отсутствием сна. В любом случае проходит немногим больше шестидесяти минут, прежде чем первыми приезжают эксперты с Вахтангом во главе, а фургон с оперативниками застрял в пробке в километре от клуба. Как-никак наступило утро рабочего дня, да ещё и середина недели. Криминалисты в количестве пяти человек — явно Георгиевский распорядился, — быстро приступают к работе, им для начала нужно оградить место преступления, в том числе и территорию клуба, чей владелец пока ещё ни сном, ни духом не знает, что спокойный дни закончились. А Вахтанг вместе со своим чемоданчиком подходит к Лёше.        — Правда, что ли Гнездилова?.. — начинает он и не договаривает.        — Сам сходи и посмотри, — с трудом выговаривает Лёша, голос от долгого молчания неприятно скребёт глотку. Его речь сейчас неподвластна Чистильщику, но будет немногим позже. Вахтанг со странным выражением лица подходит ближе к кустам, и пока не видит даже чёртову голову, только ноги Игоря и часть спины. Но потом он делает ещё несколько шагов. Наклоняется. Леонидов за его спиной не отворачивается, когда Вахтанг, давясь рвотными спазмами, резво отскакивает от убитого. Лёша как-то случайно вспоминает тот последний раз, когда они думали, что Игорь погиб, и слова Леонова «я туда не пойду. Погибший — Игорь Гнездилов». Тогда, разумеется, это был не Игорь, а полный тёзка. Сегодня чудо не произошло. Вахтанг ничего больше не спрашивает, не успевает — в утреннем тумане издалека становятся видны проблесковые маячки подъезжающих служебных машин. Кроме оперуполномоченных успевает приехать даже следователь, который первым и разговаривает с Леонидовым. От этого процесса Лёша слегка отключается, на вопросы отвечает Чистильщик, ловко выискивая ответы в тёмном омуте воспоминаний последних нескольких часов. Следователь кажется вполне удовлетворённым тем, что слышит, несмотря на явный недостаток данных, и вроде бы готов Леонидова пока что оставить в покое, до возвращения в город, когда у стоящего недалеко от них старшего лейтенанта, возглавляющего один из оперотделов, трещит рация на поясе. И это поздно: в рассеивающемся уже тумане к ним приближается целый кортеж, в масштабах их города сравнимый чуть ли не с президентским. Только несколько человек прибывают на место преступления с таким сопровождением, но сейчас гадать не нужно. Из третьей машины, в сопровождении спецназа, выходит генерал Гнездилов, тот самый всемогущий дядя Игоря. Клуб оцепляют бойцы «Альфы», к криминалистам присоединяются несколько специалистов из СК, оперов чуть потесняют коллеги из убойки. Леонидов своим полупарализованным синтетикой мозгом остро чувствует, что от генерала стоит держаться подальше. Есть у них одна объединяющая неприятная история, что на деле означает — убийство Игоря генерал только рад будет повесить на Леонидова, тем более что тело нашёл именно он. Его страхи медленно начинают оправдываться, когда Гнездилов вместе со своими охранниками находит Лёшу толпе. Смотрит испепеляюще, вопросы задаёт неоднозначные, и для чего всё это? Только кретин не знает, что до недоразвитого племянника генералу не было дела, Игорь прикрывался его именем, не больше. Разговаривать с бабкой-свидетельницей генерал собирается идти сам, но его быстро отговаривают — скорее всего, пожилую женщину он просто напугает и толку от допроса будет чуть. Идёт капитан Журавлёва, старший эксперт-криминалист (и старый любовный интерес Вахтанга). Возвращается она с записанными показаниями, столь же бесполезными, как СВД в рукопашном бою: убийцу не видела, зря только стояла и голосила, что труп — вот странно-то! — не поднимается и не уходит.        — Сюда бы Макса, — вздыхает Вахтанг, успевший закончить свою часть работы — и очень вежливо отбить Лёшу у генерала. — Как-то он сразу зацепки находил. У Леонидова дёргается глаз, щека — из-за усталости и перегруженной нервной системы, в которой всласть покопался Чистильщик — каждая нейронная связь горит огнём. Думать про Максимова хочется меньше всего, и он выплёвывает:        — Дома посидит, подумает, как надо заниматься раскрытием дел. Макс облажался, снова, чудом не сорвав задержание, но случайным пострадавшим оказался прокурорский сынок, тот самый, в своё время ознаменовавший конец запоя Максимова. Ни камер, ни свидетелей, но отец парня не был намерен закапывать топор войны, даже зная о поступках своего сына разной степени уголовной и административной ответственности.        — Спокойнее, Лёш, — Вахтанг касается его лица кончиками пальцев, сильно пахнущими тальком и нитрилом снятых перчаток, придерживает его дёргающееся веко. — Это просто случилось. Чужая рука на коже ощущается дико после ледяной головы Игоря. Пальцы у Вахтанга тёплые, и он не убирает их, мягко разглаживает жесткие морщины возле лёшиных глаз. И Лёша, и Леонов ждут, пока генерал наиграется в оперативные мероприятия, и они все смогут уехать. Гнездилов, похоже, намерен опросить всю деревню, его парни бегают как гончие псы. Вахтанг успевает почти насильно впихнуть Леонидову несколько таблеток от головы. Лёша бы, конечно, предпочёл топор. Никто не верит своему счастью, когда Гнездилов начинает сворачивать своих людей, оставляя нескольких наблюдать за клубом, тем более что ни хозяина, ни администратора они не нашли. Вахтанг напрашивается ехать обратно вместе с Лёшей. Тот рад, просто потому, что боится заснуть за рулём — Чистильщик перестал его контролировать, и боль и усталость вернулись с новой силой.       В отделении Лёша не успевает до кабинета дойти — его снова дёргает Гнездилов-старший-по-званию. Теперь уже единственный. Леонидов как-то думал, что тот вернулся в своё постоянное обиталище. Но нет, Гнездилов тут как здесь. И требует пройти вместе с ним в допросную. Сказать, что Лёшу это настораживает — не сказать ничего. С генералом у него затяжной конфликт родом из прошлого. Второй год работы Макса в качестве внештатного сотрудника. Ледяной февраль. Ограбление банка с подкупленным охранником, застреленная девочка-сотрудница, предъявленные Леонидову обвинения. Ни суда, ни следствия, его целенаправленно пытались слить, и Лёша чудом не оправдал их надежд. Пьяный, раздираемый глухим страхом оказаться за решёткой и чувством вины, поехал спасать Макса. Пропустил десяток ударов, чуть ли не мгновенно протрезвев. Едва не пострадала Лена, которую коллективно выручили Макс и тупость Гнездилова. Позже, в отделе, Лену вызвали к Громову, а Максимов почему-то остался с Лёшей. И, если Леонидов мучился из-за очередного сотрясения, то Макс обнаружил у себя чувство вины. В конце концов, Лёшу вырубил именно он. Да, намерения были благими, но сила удара была слегка не соизмерена. Лёша до сих пор не понимает, как внезапные сбивчивые извинения Макса закончились жадным, словно украденным поцелуем там же, за столом. Они едва-едва успели оторваться друг от друга, когда встревоженная, едва ли не напуганная Лена вернулась к ним и сказала, что Лёшу ждёт у себя Громов. Разговор был за закрытыми дверями, долгий и беспощадный. Кроме Громова там обнаружился ещё и мрачный Георгиевский, приказавший Леонидову оставить телефон и остальные личные вещи в приёмной у секретаря. Гнездилов, как оказалось, хотел продвинуть племянника дальше по карьерной лестнице. Чем ему при этом помешал майор Леонидов, так никто особо и не объяснил. Самое главное Лёша уяснил: ограбление было просто идеально спланировано так, чтобы он проезжал мимо в самый его разгар, и, естественно, тут же бросился в эпицентр. Продажный охранник получил нехилую сумму налом ещё за неделю до всех событий, а выживший водитель через день уже был на территории другого суверенного государства, не слышавшего про экстрадицию преступников. А потом была эта история с Чистильщиком, в смысле, с журналистом Бобровым. Делу не дали особый ход, пару раз показали Боброва по новостям, повесив на него все прошлые убийства, но Леонидов потом узнал, что генерал Гнездилов лично наблюдал за расследованием. Понятно, что основные, если их так можно назвать, «улики», были у Макса, а тот скорее съел Гнездилова-младшего, чем сдал Лёшу. Гнездилов знал многое, но не всё, не знал, кто настоящий Чистильщик, не был в курсе о природе его появления на свет. И сейчас Лёша молча заходит следом за ним в допросную.        — Садитесь, майор, — бросает Гнездилов, и это не звучит как приглашение. Не то, чтобы у Лёши был выбор, и он осторожно опускается на стул. За его спиной дверь снова открывается, впуская кого-то в комнату, и захлопывается. Гнездилов запирает её изнутри, убирает ключ в карман кителя. Раньше, чем Лёша успевает дёрнуться, на его запястьях защёлкиваются наручники, надёжно фиксируя его руки к стулу. Леонидов до боли выворачивает голову, чтобы увидеть за собой две шкафообразные фигуры в форме Следственного комитета.        — Теперь поговорим, — скалится дознаватель. Леонидов его не знает — а знаком он практически со всеми, — это один из гнездиловских верных псов. Их мало кто видел, но наслышаны все: несколько подонков, которых Гнездилов лично набирал из колоний, жестоких, забывших о морали. А вот второго Леонидов знает, старый знакомый. Теперь уже, очевидно, бывший сотрудник Службы собственной безопасности, похожий внешне на карикатурную обезьяну с квадратной нижней челюстью. Он ни словом, ни взглядом не даёт понять, что раньше они уже виделись, только обстоятельства были другие. Сейчас он молча достаёт из-за спины резиновую дубинку. Даже ничем не обмотанную. Видимо генерал Гнездилов не отдавал приказ не оставлять следов. Лёша чувствует собственный подскочивший пульс и пробившуюся дрожь, на периферии зрение начинает гаснуть, фокусируясь только на человеке перед собой.        — Ну, что, майор, давай с самого начала, — цедит Гнездилов. — Как ты там оказался, если тебя ещё ночью даже в городе не было. Как племянника моего убивал. С самого начала. Чистильщик включается немедленно, зачем-то напоминая, что любой ответ, кроме чистосердечного признания, будет неверным. Леонидов это вроде и так понимает, но после его «я никого не убивал», сказанного вдруг охрипшим голосом, ему прилетает дубинкой по рёбрам. Чистильщик резко мобилизует всё тело, главным образом гасит регенерацию. Для неё не время и не место. Так что да, Лёше больно. Заставить себя не сопротивляться своей же голове — ещё сложнее. Следующий вопрос по смыслу ничем не отличается от первого, но второй удар приходится по плечу — все старые травмы мигом напоминают о себе. Лёша должен быть рад, что это только удары, физическое воздействие, но не ток. Никакие побои не заставят его признаться в том, чего он не совершал, но вот электричество, ломающее какие-то нейронные связи в мозге и мешающее Чистильщику… Посторонние мысли исчезают, как только за очевидно «неправильный» ответ его бьют дубинкой в бок. Даже не вполсилы, для начала и «разогрева». После пятого или шестого неподходящего ответа Лёша уже не может не кричать. Чистильщик никак не пытается выключить его, и он по-своему прав. Но все инстинкты, всё тело, заточенное для убийств, требует отпилить находящимся в комнате людям головы ножом, медленно, так, чтобы не сразу истекли кровью из перерезанных артерий. Сейчас — нельзя, и даже не из-за скованных рук, наручники — мелочь. Нельзя выдать себя. Гнездилов-старший, если он знает хоть что-то, повесит на него сразу всё, и хорошо, если не все остальные нераскрытые дела, кроме «закрытых» расследований по Чистильщику. Который сейчас меланхолично считает минуты, прикидывая тяжесть повреждений к тому моменту, как всё это закончится, и количество времени, которое придётся потратить на регенерацию. Лёша уже не пытается отвечать на вопросы, заранее понимая, что все ответы будут неправильными, кроме признания в убийстве Гнездилова. Он плохо справляется с болью из-за усталости прошлых дней. Чистильщик предпочитает пока что оставаться в сознании, поддерживая мозг и не позволяя отключиться, хотя для Леонидова это был бы сейчас буквально дар богов. Всё его тело превращается в сплошной ком пульсирующей боли. Чистильщик слегка уменьшает интенсивность ощущений, не позволяя провалиться в болевой шок. С очередным ударом неустойчивый стул опрокидывается, и новая волна боли едва не вышвыривает Лёшу за грань, где Чистильщик бессилен. Стул рывком возвращается на место, у Леонидова бессильно дёргается голова, он не сразу осознаёт, что разбил лицо об пол, и кровь из сломанного носа, стекает ему в глотку. Спинка у стула низкая, новый удар прилетает прямо по позвоночнику, и — вот оно — срыв компенсаторных возможностей его тела, которые Чистильщик в состоянии обеспечивать, не подключая напрямую регенерацию. Лёша теряет сознание раньше, чем синтетическая часть его разума успевает хоть как-то повлиять на это… За спиной Леонидова щёлкает замок, и Георгиевский рывком открывает дверь в тот момент, когда дознаватель опять впечатывает дубинку Лёше в пострадавшее плечо. За спиной Георгиевского трясётся дежурный — видимо, тот самый Гудин, и кто-то из младших офицеров.        — Рот закрой, — рявкает Гнездилов захрипевшему от боли, полувменяемому Леонидову и поворачивается к Георгиевскому. — Я велел никого сюда не впускать, полковник. Георгиевский его как будто не слышит.        — Вон, — бросает он обоим дознавателям. Те, коренастые шкафы, уходят чуть ли не на цыпочках, Георгиевский страшен в гневе.        — Ключ, — приказывает он дежурному — руки у того трясутся, когда он не с первой попытки снимает наручники с Леонидова. Как только весь вес лёшиного тела перестаёт держаться на скованных руках, он заваливается набок. Георгиевскому, несмотря на возраст и прочее, хватает скорости и реакции поймать его за воротник у самого пола, чтобы опустить туда же, но не позволить разбить голову. Впрочем, случиться этому не дал бы Чистильщик, но так даже лучше. Лёша всем нутром ощущает, насколько сейчас сдерживается регенерация, и это правильно, здесь много посторонних, но как же чертовски ему больно.        — Выведите его отсюда, — рыкает Георгиевский. На его руках свежая лёшина кровь, которую он даже не пытается вытереть. Гнездилов почему-то молчит. Гудин вместе со вторым офицером с трудом поднимают Леонидова с пола — Лёша бессильно повисает на своих «костылях», ноги у него подгибаются. Он почти ничего не видит перед собой, и, когда его грубовато подталкивают к дверям, не может скрыть ни стон, ни прокатившуюся волну тошноты: его рвёт кровью, вязко стекающей по подбородку. И только после этого начинает включаться Чистильщик: на этот раз удивительно бережно касается взболтанных мозгов, переключая большую часть функций на себя. Однако он не может столь быстро гасить боль, и в коридоре Лёша начинает оседать — поддерживающие его офицеры просто-напросто не успевают ничего с этим сделать, но додумываются опустить на ближайшую узкую железную скамью. Мнутся рядом, но долетевший из допросной глухой рык Георгиевского пугает их, как внезапный выстрел — куропаток, и Лёша остаётся в коридоре один. Чистильщик работает в аварийном режиме, и его самой большой проблемой являются сейчас даже не переломанные рёбра, а внутренние повреждения, так что на лёшино сознание он подзабивает, позволяя ему плавать в жгучей болезненной полутьме, ожидая своего приговора. Хотя, зная генерала Евгения Гнездилова, с него станется прямиком из коридора отправить на «чёрную» зону. А ведь можно и не на зону, а пристрелить на месте, как-никак «любимый» племянник погиб. Из-за всей этой программы, «Чистильщика», Лёша через многое прошёл, но впервые его допрашивали — пытали — в стенах родного отделения. Сейчас синтетика экстренно выводит его из шокового состояния, вбрасывая в кровь короткие олигопептиды. Не только их, конечно: вся система Чистильщика сейчас работает в режиме интенсивной терапии. Лёша не знает, сколько так лежит на ледяной скамье, пока за закрытой дверью совершенно точно решается его судьба. К тому моменту, как замок открывается, его тело перестаёт заливаться кровью из повреждённой селезёнки, Чистильщик разбирается даже с попавшей в лёгкие кровью — аутоаспирация, что уж. Сломанные кости срастаются медленно: некоторые рёбра синтетика восстанавливает из осколков. Левая ключица восстанавливается из трёх частей, Чистильщик услужливо подсказывает, что у него отвратительная гематома на шее и всё плечо. Леонидов практически без сознания, но замок щёлкает, и Гнездилов вылетает из допросной как нашкодивший мальчишка, смотря только перед собой. Георгиевский выходит следом — Чистильщик насильно заставляет Лёшу приоткрыть глаза, раз уж подняться он по понятным причинам пока ещё не может, и хотя бы посмотреть на шефа. Во взгляде у Георгиевского не забытый никем из них октябрь. Пятнадцать лет прошло, и снова всё повторяется: шеф стоит над ним, окровавленным и избитым; тогда ещё полузнакомым, но теперь — одним из лучших сотрудников. Георгиевскому не надо ничего объяснять, шеф со всем этим ни единожды знаком, и теперь он просто ждёт, в какой-то момент даже закуривает — но злыми, короткими затяжками. Чистильщик, кажется, слегка успокаивается, он «знает» Георгиевского, и через какое-то время переключается из аварийного режима в более спокойный, подсказывая Лёше, что он может попробовать сесть. Впрочем, Леонидов не успевает даже на руки опереться — Георгиевский поднимает его сам — вот этого Леонидов от шефа точно не ожидал, прислоняя спиной к стене. На его руках засохшие алые следы, и он садится рядом, страшный в своём гневе. Что-то подсказывает Лёше, что генерал Гнездилов на этот раз так просто не отделается. Совсем не впервые его дознаватели избивают кого-то до полусмерти — не всегда с приставкой «полу». Чистильщик пока ещё не успевает восстановить всё, но информирует, что организм более или менее готов передвигаться. Как оказывается, только с чужой помощью и черепашьей скоростью. Георгиевский на голову выше Леонидова, им обоим неудобно: шеф не мальчик кого-то на себе тащить, но для Лёши — как всегда — делает исключение. Леонидову всё ещё больно, и они едва-едва доползают до ступеней, ведущих из подвала, где располагаются допросные, на первый этаж. Но возле лестницы вдруг обнаруживается Вахтанг. Глаза у него округляются, он выдыхает «господи», но не задаёт никаких вопросов: молча подхватывает Лёшу под руку, позволяя опереться на себя. На их счастье, они никого не встречают в коридоре на пути в кабинет. Георгиевский уходит, не сказав ни слова Леонидову, но приказывает Леонову запереть кабинет и никого не впускать. Лёша ничком лежит на пропахшем псиной диване в полуотключке, пока Чистильщик старательно исцеляет избитое тело. Вахтанг ничего не говорит и всё ещё ничего не спрашивает, приносит из старого кабинета шефа одеяло, которое они все обычно берут, когда дежурят, если выдаётся возможность подремать, потому что Леонидова колотит от холода и боли. Чистильщик начинает требовать закинуть «топлива», напоминая, что Лёша последний раз пил — и ел — в чужом отделении другого города, вчера вечером: мозг страдает от обезвоживания. Лёша едва слышно просит воды, но Вахтанг в последнее время и без слов его понимает: наливает минералки и помогает чуть-чуть приподняться. Одного стакана мало, и Вахтанг милостиво отдаёт ему всю бутылку. Пьёт Лёша жадно, чуть ли не захлёбываясь, и снова роняет голову. Кроме изуродованного тела, Чистильщик снова возится в воспоминаниях, блокируя остроту их восприятия так, чтобы в памяти они были, но Леонидову не должно было бы грозить ПТСР. Всё равно он настолько не в порядке, и проходит не меньше двадцати минут прежде, чем Чистильщик удовлетворяется результатами регенерации, что на самом деле не так — конечно, Лёша больше не истекает кровью и не хрустит переломанными рёбрами, но боль вцепилась в него как бешеная собака и не собирается так быстро отпускать. Вахтанг помогает ему дойти до туалета: смыть всю кровь. Вода в раковине едва тёплая, и Лёшу трясёт ещё больше только из-за этого. Он смотрит в зеркало на себя, полураздетого, с уже исчезающими жёлто-зелёными синяками по всему телу, и не понимает, как вообще дошёл до всего этого. Серая рубашка, в которой он был, комком лежит на полу. Вероятнее всего Лёша сожжёт её где-нибудь, потому что прежде любимая вещь теперь ассоциируется лишь с насилием и болью. Вахтанг возвращается к нему вместе с одёжным чехлом — сходил до лёшиной машины, — и шумно втягивает воздух, увидев синяки, но подходит ближе, едва ли не касаясь их пальцами. В его взгляде, отражённом в зеркале, болезненно мешаются сочувствие, сожаление и едва заметное отвращение. Он не уходит, пока Лёша переодевается в чистое: за годы совместной работы что они там друг у друга не видели, и приносит из лаборатории жёлтый пакет для испорченных вещей. Они только успевают вернуться в кабинет, когда у Вахтанга звонит телефон и их обоих вызывают в судебный морг, потому что судмедэксперт не Лена, а человек из СК, и не сказать, что Леонидов этому не рад. Морг находится в пяти километрах от города, и едут они туда не одни, а вместе с двумя криминалистами — коллегами Вахтанга и несколькими оперативниками. Говорят — распоряжение Георгиевского. Судебная лаборатория едко пахнет дезинфектантами, они все особо не понимают, что вообще здесь забыли — судмед мог, как обычно, прислать результаты в электронном виде, но эксперт выходит к ним сам, чтобы зачитать заключение.       — Смерть наступила от удара тупым тяжёлым предметом по затылку, голова была отсечена потом…        — Я, когда в Сибири служил, — вдруг говорит пожилой оперативник. — Там маньяк был, мужик поехавший. Так он сначала шею ломал, но не насмерть, а чтобы ноги и руки не работали, умный был, врачом работал, а потом отрубал помаленьку всё, что торчит. А голову последней. На него и не думал никто, как-никак один единственный врач. А дело по осени было, у него, видно, фляга к ноябрю совсем протекла, он попался, когда девчонке ногу рубил. Полковник наш, который отделом руководил, там его и положил, весь магазин в него разрядил. Написали, конечно, сопротивление при аресте, там-то какая разница, его родственники сами бы разорвали, гниду.        — Ох и страшные вещи ты, Николаич, рассказываешь, — поёжился один из криминалистов. — В каком мире живём!        — Так вот… Очень чёткий удар, — продолжает судмедэксперт, откашлявшись. — Открытая черепно-мозговая травма, перелом основания черепа, ушиб и дислокация срединных структур головного мозга. Субдуральная гематома затылочно-теменной области. Перелом костей носа с минимальным смещением отломков, вероятно уже посмертный, из-за падения и удар об землю. Голова отделена от тела на уровне третьего шейного позвонка после смерти, судя по костям. Видите, следы хорошо заметны здесь и здесь, скорее всего убийца пользовался чем-то вроде ножовки.

***

У Макса буквально кровь стынет в жилах от услышанного. Гнездилов не просто наткнулся пьяным на каких-то столь же нетрезвых отморозков, его не ограбили и зарезали в подворотне. Убийца целенаправленно дожидался его там, возле клуба.       — Появился кто-то гораздо опаснее меня, — говорит Лёша, явно подбирая слова, и только из-за этого Максу — он никогда себе в этом не признается, — становится страшно. Слышать такое от Чистильщика, одного из опаснейших киллеров, не просто дико, но ещё и жутко. Макс молчит, не зная, что сказать, но Лёша ничего и не ждёт, устало прикрывая глаза. Максимов вдруг вспоминает, что они не виделись с прошлой недели, но Леонидов выглядит так, словно прошла целая вечность, и, судя по тому, насколько он измучен, прошлась по нему самому. Тишину в комнате нарушает Пёс, притащивший свою миску, которую он впихивает в руки Максу, намекая на покормить. Максимов как можно тише встаёт с дивана, стараясь не потревожить задремавшего Лёшу, и забирает собаку вместе с миской в другую комнату. Пёс шумно хрустит кормом, и Макс закрывает на кухню дверь, включая себе фоном телевизор — просто, чтобы хоть что-то бубнило, не позволив оставаться наедине со своими мыслями. Персонажи на экране надевают шлемы и садятся на свои мотоциклы, когда телефон Макса, забытый на подоконнике, начинает вибрировать. Максимов отвечает раньше, чем успевает закатить глаза, увидев имя контакта.        — Привет, вестник смерти, кого ещё пришили? — вяло интересуется Макс. Вахтанг же просто так никогда не звонит, приносит дурные новости, и в этом весь он.        — Да пока никого, ждём, — невесело шутит Леонов. — Звоню узнать, как Лёша?        — Нормально Лёша, — недоумённо отвечает Макс. — Спит. Вахтанг так облегчённо выдыхает, и этот выдох зарождает у Максимова первые сомнения.        — А в чём дело, Леонов? — осторожно спрашивает он. — Ещё что-то случилось? Я имею в виду — кроме убийства Гнездилова. На том конце провода повисает тишина. Макс слышит только своё дыхание и то, как под столом возится собака со своей игрушкой. Вахтанг долго молчит и очень медленно начинает говорить снова:        — Макс, к нам приезжал генерал. Гнездилов. И сразу обвинил в убийстве Лёшу. И лично занимался его допросом. Макс даже присвистывает.        — Вот это заявление, конечно. Но Леонов словно не слышит его, продолжая:        — Макс, ты… Если ты помнишь, на Гнездилова даже пытались завести дело о его… — методах.        — Вахтанг, что ты, как девочка, ломаешься? — начинает злиться Максимов. — Методах чего? Расследования? Работы? Что за загадки? Вахтанг молчит в трубку. Макс молчит в ответ. Пока до него медленно и неотвратимо, как цунами, не доходит, пока перед глазами не проносятся папки с личными делами тех, кто был обвинён при участии Гнездилова. И каким образом те подписывали чистосердечные признания. Макс хочет что-то сказать, но из горла вырывается то ли свист, то ли сип. Где-то на периферии сознания он слышит, как Вахтанг сбрасывает звонок, и в телефоне наступает тишина, разъедающая теперь мозг. Макс выходит на балкон, плотно захлопывает за собой дверь и кричит в темноту, до кашля и хрипоты, пугает задремавших на карнизе голубей и припозднившуюся парочку. Перед глазами у него ярко вспыхивают архивные кадры изуродованных после допросов тел. Он теряет счёт времени, и, когда возвращается с балкона, достаточно успокоившись, но всё ещё не до конца осознав, что с Лёшей — его Лёшей — всё это действительно случилось, заглядывает в комнату. Наглая собака, лежащая поперёк дивана, поднимает голову, но больше никого с ним нет, и Макс только теперь слышит шум льющейся воды. На негнущихся ногах он идёт в ванную и, не стучась, заходит, оказываясь в клубах пара. Макс не знает, что он должен сказать или сделать, поэтому стоит, опираясь на раковину, слегка задыхаясь от жары и влажности, и даже оказывается способен молча подать Лёше полотенце. Тот, впрочем, всё понимает по одному выражению лица Максимова, как только выбирается из ванны. Макс смотрит на него, как на призрака: ни одного синяка, даже самые страшные, на плече и груди, успели исчезнуть.        — В чём дело? — тревожно говорит Лёша, и это беспокойство добивает Макса.        — Почему ты не сказал? — глухо спрашивает Максимов, без особого напора.        — Вахтанг, — сразу понимает Лёша. — Не надо было. Всё нормально.        — Почему ты не сказал? — повторяет Макс, понимая, что ответ вряд ли услышит. Лёша неопределённо дёргает головой: с ним бывало и похуже. Лёша садится рядом с ним, забирает ладонь Макса в свою, и Максимов замечает у него под ногтем указательного пальца въевшуюся кровь.        — Я пойду на диван, — тихо говорит Макс, голос у него безжизненный. — Подумаю… Лёша с утра просыпается не по будильнику, его неожиданно будит зашевелившаяся синтетика, ковыряясь в мозгах своими щупальцами, потому что все свои будильники он проспал, и до выхода остаётся двадцать минут. Пёс, паршивец, бессовестно спит на полу рядом с кроватью, даже не думая вставать, но вскакивает вслед за Лёшей, когда тот выходит из спальни. Макс так и спит, скорчившись на диване, накрывшись с головой одеялом. Лёша варит кофе и на него, а свою чашку выпивает в коридоре, уже полностью одетый и радующийся, что, несмотря на усталость, додумался сбрить вчера вечером трёхдневную щетину. Пёс во дворе ныкается за ближайшим кустом, Лёша закуривает, выдыхая дым в холодный утренний воздух. Кофе и сигарета вместо завтрака, просто мечта поэта. В отделение они с Псом приезжают очень рано: Георгиевский успел вчера напомнить, что существуют определённые правила, которым обязан подчиняться сотрудник, обнаруживший тело своего зверски убитого коллеги. Лёша почему-то думает, что шеф так сказал не из-за убийства даже, а из-за допроса, который, по его мнению, мог значительнее повлиять на психику. Леонидов с этим не согласен, но в некоторых вопросах начальству можно и уступить, тем более что ведомственный психолог у них — молодой человек, только закончивший академию, отработавший чуть больше года. Более опытного наставника у него нет, под рукой только конспекты, учебники и гугл. До него у них была пожилая женщина, двадцать лет отработавшая в другом отделении, но, к большому всеобщему сожалению, одиннадцать месяцев назад вышла на пенсию после перенесённого инфаркта, а следом — нового вируса с приставкой «корона». Леонидов не видит смысла мучить парня, да и тот вряд ли сможет ему сказать нечто разумное, поэтому Лёша ставит галочки в «правильных» ответах нескольких тестов — как говорила предыдущий психолог «на вменяемость» — и подписывает необходимые бумаги, чтобы иметь возможность вернуться к работе. В коридоре он встречает Клаву — Клавдию Гнездилову, — выходящую аж от Громова. Она совсем не выглядит, как убитая горем вдова, и мимо Леонидова проходит, высоко подняв голову, хотя они знакомы. В любом случае она никогда не одобряла ни мужа — что понятно, ни его коллег — что простительно, но определённо точно держалась за его зарплату — не основную, разумеется, а те надбавки, которые Игорь получал из-за родства с генералом. Детей они не нажили, всё имущество убитого мужа отходит к ней. О природе отношений людей Лёша предпочитает не задумываться. В своём кабинете он сидит один практически до официального начала рабочего дня, потому что Макс «невыездной», а Вахтанг задерживается. Леонидову, впрочем, и так есть чем заняться: приходят результаты работы опергрупп и криминалистов, работавших на территории клуба. Фотографии отрезанной головы Лёша пропускает — заключение эксперта у него есть, а лишний раз смотреть на то, что он даже в руках держал, нет никакого желания. За годы работы он видел практически все ужасы, идущие бок о бок с убийствами, но после головы Гнездилова Леонидову хочется тупо нажраться так, чтобы ничего не помнить. Несмотря на то, что Чистильщик успел поработать с его памятью, воспоминания всё равно мучительны до тошнотворности и только добавляют седых волос, которые у Леонидова и так есть — и да, в сорок лет. «Нажраться» теперь наступит ой как нескоро, потому что, во-первых, времени нет, а во-вторых, что вообще должно быть самой важной причиной: из-за Чистильщика Лёша не может опьянеть, синтетика в его мозгах мгновенно расщепляет алкоголь до конечных продуктов и выводит из организма. Иногда он жалеет, что другие люди на такое не способны, потому что читает протоколы допросов работников клуба, и на полях возле каждой фамилии стоять карандашные пометки «вероятно, находился в алк/нарк опьянении», а значит, все показания шиты белыми нитками. Вахтанг задерживается на непростительное время, когда Георгиевский вызывает Лёшу к себе и приказывает поехать на место преступления вместе с Псом. Лёша плохо понимает, зачем, вчера там были кинологи генерала Гнездилова, и если уж те собаки ничем не помогли, то Пёс — и подавно, но спорить нет ни сил, ни смысла, и он едет. Бесполезное занятие: клуб оцеплен, хозяина всего этого безобразия они не могут увидеть уже второй день, и, скорее всего, будут заниматься этим через прокуратуру, с помощью следователя. Списки гостей получены ещё вчера, но этим занимаются сотрудники званием младше майора, возглавляющего отдел. «— Здесь всё откатали криминалисты», — ворчит Пёс на улице, и Лёша не может его винить: эксперты действительно сделали всё, что могли, да и большая часть следов, которая могла остаться незамеченной, к сегодняшнему дню уже точно затоптана. Глупо рассчитывать на собаку в этой ситуации. В отделение они приезжают к полудню, успев на обратном пути заехать в прокуратуру за документами. Зато в родном кабинете обнаруживается Вахтанг, начавший стремительно извиняться: сначала проспал, потом застрял на ремонтируемом участке дороги с односторонним движением. Лёша только рукой машет: он бы и сам сегодня опоздал, не разбуди его Чистильщик. Вдвоём с Леоновым они начинают прорабатывать самую простую версию, приходящую на ум: Гнездилову отомстил кто-то из тех, кого он посадил раньше. Игорь, конечно, не Макс, но даже у него набирается несколько десятков дел, и это только те, которые вёл исключительно он и не закрыл с приговором «самоубийство». Постепенно вырисовывается целый список вероятных убийц или тех, кто мог заказать убийство. Вахтанг в какой-то момент предполагает, что это могло быть осуществлено с целью повлиять на генерала Гнездилова, и список начинает увеличиваться в геометрической прогрессии. Пёс, пролежавший всё это время на диване, любезно сообщает Леонидову, что это путь вникуда. Лёша мысленно предлагает ему найти другой вариант расследования — Пёс с надменным видом советует оторвать, наконец, задницу от стула, бросив копаться в ненужных, по его мнению, бумажках. Вахтанг смотрит осуждающе, когда Лёша, без объяснения причин, бросает в Пса колпачком от ручки. Версия Вахтанга звучит правдиво, и с ней Лёша идёт к Георгиевскому — у того больше возможностей узнать о возможных врагах генерала Гнездилова. Но, по возвращении в кабинет, его встречает слегка взбудораженный Вахтанг: в одном из протоколов заседаний по делу Рыбинского маньяка упоминается, что на суде он обещал «отрезать Гнездилову его хренову башку и скормить собакам». Запрос по базе говорит, что Антон Демьянов — он же Рыбинский маньяк, он же Дёма, — отбывает наказание в колонии строгого режима. Той самой, из которой когда-то Бутон выкупал убийц всех мастей. Оттуда же был и убивший Жарова киллер Топор. Начальник колонии сменился через месяц после гибели Жарова, с новым Леонидов знаком не был, но, видимо, время пришло.        — Сдох, значит? — с жадным любопытством спрашивает Демьянов, и этой фразы хватает, чтобы Чистильщик вылез из логова. Он своих любит — таких же убийц. А ещё тут же шепчет в самое ухо, что Демьянов не убивал и не заказывал. Чистильщик не просто распознаёт ложь, но чувствует малейшие несовпадения и оговорки. — Повезло гадёнышу, я бы просто так не отпустил.        — Не врёшь, молодец, — кивает Леонидов. — Думаешь, пару лет тебе скостят за содействие следствию? Демьянов только скалится в ответ, но, когда Леонидов уже собирается распорядиться, чтобы маньяка уводили, окликает его:        — Это, начальник. Узнаешь, кто, дай знать.        — Молиться за него будешь? — хмыкает Леонидов. — Ладно. Демьянов не убивал, но Вахтанг за то время, которое Лёша общался с преступником, успевает отобрать ещё несколько фамилий, в том числе и тех, кто в своё время имел неосторожность угрожать Громову. Леонидов в итоге возвращается в отделение совсем поздно, и то только для того, чтобы забрать Пса, который за весь день, кажется, вообще не вставал с дивана, но на Лёшу смотрит насмешливо.        — Ты мне тут ещё устраивать будешь, — огрызается Леонидов. Он снова у исходной точки, ни одна из его поездок по колониям и тюрьмам ничего не дала. Да, Гнездилов посадил, на удивление, многих, но те либо ещё сидели, либо умерли — что тоже предстояло проверить, — либо уже каким-то образом попытались отомстить Гнездилову. Леонидов на всякий случай даже наведался к последнему известному «мстителю». Результат не особо радует: сокамерники успели «опустить» мужика, и вместо того агрессивного убийцы Леонидов увидел забитого, жалкого и многократно изнасилованного человека, тронувшегося умом на всей этой почве. Чистильщик неожиданно предлагает избавить его от страданий, и Лёша почему-то соглашается с ним впервые за долгое время, хотя не его работа жалеть убийц, ставя в уме галочку снова заглянуть в тюрьму, в ночное время, разумеется. Они с Псом и домой-то едут уже сильно заполночь: только в машине Лёша понимает, что за весь день ни разу не ел. Собака, наоборот, успела отжать у Леонова бутерброды и рис с курицей — у Лены, а вот полное отсутствие аппетита у Леонидова при объективной потребности в питании — дело рук Чистильщика. Тот любит отключать некоторые сигналы организма для более успешной работы, не всегда советуясь с Лёшей, конечно. Лучше бы, конечно, отключил что-то другое, например, усталость: Леонидов едва не засыпает под душем. Макс — кокетливо блестящий лысиной в пробивающемся через шторы свете уличного фонаря — обнаруживается в спальне, и Пёс уже спит рядом с ним, раскинувшись на вторую половину кровати. Лёша запоздало понимает, что они с Максом так и не поговорили. Он не хочет ни будить Максимова, ни прогонять всхрапывающую во сне собаку — забирает подушку и другое одеяло из шкафа и уходит на диван, мгновенно отключаясь: время два семнадцать, ему осталось спать четыре часа. Пёс утром срабатывает на минуту раньше будильника, стягивая с хозяина одеяло, — эти шестьдесят секунд Лёша смотрит в потолок и думает, что нужно было идти в кибербезопасность — рабочий день начинается с девяти, по улицам бегать не надо. Никакой крови и никаких трупов. Чистильщик явно дремлет, но милостиво возвращает голод, причём ровно такой зверский, каким он должен быть после голодных суток. Лёша не обольщается: организм от таких фокусов сходит с ума и еле-еле что-то усваивает, так что любая попытка съесть что-то хоть сколько-то питательное закончится, вероятнее всего, долгими объятиями с унитазом. Поэтому Пёс хрустит кормом, а Леонидов разводит в шейкере протеиновый напиток — не за три копейки, поэтому вполне съедобный. Собака снова намерена ехать на службу вместе с ним. С Максом, получается, скучновато, думает Лёша, пока они с Псом, проигнорировав лифт, спускаются по лестнице — Пёс, как пьяный матрос, обтирает стены. На улице пока ещё темно, солнце не встало, и ветер такой, что выдувает мозги: Пёс резво инспектирует кусты и ретируется в машину. Лёша по дороге до работы, очень сильно подумав, заезжает в кафе, обслуживающее автомобилистов, и берёт кофе. Успевает передумать, уже оплатив, но двум стаканам эспрессо оказывается рад Вахтанг, появившийся вовремя, с пачкой бумаг буквально в зубах, на ходу разматывающий шарф.        — Что-то по Игорю? — заинтересованно спрашивает Лёша, но Вахтанг качает головой.        — Над экспертизами пока ещё работают, сказали, к обеду что-то будет. Нам тут дежурный передал, глянь сюда, — говорит он, отдавая Лёше листы со следами зубов вместо скрепки. — То же направление, в котором и клуб находится, не очень далеко.        — Я даже знаю, где это, — Лёша хмурится, вчитываясь. — Там ещё лес рядом, помнишь, тела находили?        — Помню, — кивает Вахтанг. — Поэтому дежурный мне и доложил, местные жители сообщают о каких-то непонятных движениях там, боятся снова стать героями криминальных сводок.        — Из всех построек только котельная нормально сохранилась, — задумчиво говорит Лёша, листая бумаги. — Ничего опасного там лет семь не было, если только как склад использовать. Съездим тогда, проверим? Не то чтобы у них были варианты, просто Леонидову меньше всего хочется снова провести день в разъездах. Выбора, правда, нет, и они едут. С утра подмораживает, и, если это не радует Лёшу, то вполне удовлетворяет его машину: дорога до котельной — отсыпанная грунтовка, и в безгрунтицу там можно проехать только на тракторе. Лёша останавливается возле полуразрушенного бетонного забора: выцветшая от времени труба котельной чужеродно торчит среди многовековых сосен. Когда-то эта котельная обслуживала небольшое производство, но время не пощадило ни её владельца, ни облупленные кирпичи.        — Подожди, тут сообщение, — просит Лёша. — Шольц Валентин Семёнович, знаешь такого?        — Свидетель может быть? — Вахтанг пожимает плечами. — По делам Гнездилова точно не проходил, у него вечно были Ивановы и Сидоровы, никакого разнообразия. Ты давай, отвечай, а я пойду пока посмотрю, — кивает Леонов в сторону котельной. — Думаю, не найдём ничего, кроме горы мусора.        — Я сейчас догоню, — обещает Лёша и отстукивает своему информатору ответ, пока связь нормально ловит. Он стоит практически в тишине, которую нарушают только сумасшедшие птицы, когда Пёс, изволивший выбраться из машины, вдруг тревожно тянет носом воздух. Секундой позже Лёша чутким ухом слышит явно отваливающуюся подвеску — кому-то пора к механику, но машину видит вдалеке — та выезжает из дальних ворот с другой стороны. Пёс с лаем срывается с места и несётся со всех лап к входу в котельную. Лёша бежит следом, стараясь не отставать — одновременно пытаясь заглушить панику. «Котельная номер двадцать шесть. Посторонним не входить. Огнеопасно!» гласит суровая табличка, которую игнорируют и Леонидов и собака, но внутри их встречают битые кирпичи, куски штукатурки с потолка и осколки бутылок. Лёша командует Псу сидеть, чтобы тому не пришлось потом лечить порезанные лапы, и сам пробирается вглубь, зовя Вахтанга. Леонидов обходит большой котёл, едва не вписавшись головой в трубу, спотыкается о катушку проводов с нарушенной изоляцией и, пройдя вдоль труб с осыпающейся ржавчиной, видит Леонова. Вахтанг сидит на полу, упираясь спиной в крашеную железную лесенку, ведущую к топливохранилищу, откинув голову на ступеньку. Лёша делает отчаянный шаг вперёд, только чтобы ближе рассмотреть мраморно-белое лицо Леонова, по цвету не отличающееся от побелки на потолке, но резко контрастирующее с его изорванным на груди и животе голубым свитером, залитым кровью от горла до паха. Широко открытые глаза Вахтанга смотрят вверх; поверх широкого, мутного, как у мёртвой рыбы, левого зрачка садится большая муха. Лёша пытается отшагнуть назад, но под ногами вдруг оказывается Пёс. Лёша едва не спотыкается об него, но собака носом подталкивает его к баку топливохранилища: чуть выше и левее головы Вахтанга оказывается выпилена практически незаметная дверца. Пёс молодец, Леонидов — в шоке, некстати понимая, что Леонов точно мёртв, потому что на ступенях лесенки не краска, а кровь, и на полу тоже, и ни один человек не может выжить, потеряв столько. Лёшиного самообладания хватает снова вытащить телефон и набрать своим. Местоположение котельной он называет чётко, но на словах «Вахтанг убит» чуть не откусывает себе язык. Оперативник по ту сторону телефона звучит сначала неверяще, но потом бросает «уже выезжаем». У Леонидова больное, страшное дежа-вю: он стоит над убитым, и снова это его коллега. И ему бы теперь не испортить те улики, которые есть, и не наделать новых, но надо встретить группу возле дороги — на котельной мало кто был. Кроме дверцы Лёшу самого настораживает ещё кое-что позади топливного бака, но, чтобы добраться туда, нужно перемещать Вахтанга — а тот вдруг моргнёт, прогоняя муху, увидит свой разорванный свитер и порванную куртку — «Лёш, не порть следы! Отойди, сейчас в крови испачкаешься, как потом убийцу искать». Лёша судорожно пытается вдохнуть и на миг, как ему кажется, закрывает глаза, пытаясь справиться с острым чувством страха, захлёстывающим его с головой. И именно в этот момент Чистильщик перехватывает контроль: резко, насильно, практически останавливая сердце… Включает его всегда внезапно, но не каждый раз Лёша может понять, где находится. Его собственное зрение в процессе «загрузки», веки тяжёлые, словно налитые свинцом. Кто-то трясёт его за плечо — больное, от такой грубости оно снова начинает ныть.        — Леонидов?.. Слышишь?! — громкий голос бьёт по ушам. Где-то сбоку рычит Пёс, и говоривший чертыхается. Лёша промаргивается. Он всё ещё возле котельной, но ограничительная лента уже хлопает на ветру, возле забора припаркованы машины экспертов и оперативников, чуть поодаль — солидный автомобиль следователя. Людей вокруг столько, что Леонидова каждый раз задевают локтями, когда проходят мимо. Пёс вьётся под ногами, а рядом с Лёшей стоит криминалист с блокнотом в руках, нетерпеливо переминающийся с ногу на ногу:        — Ты говорил и замолчал. Что там с машиной-то?        — Что? Да, я… — Леонидов прижимает ладонь ко лбу. На этот раз Чистильщик не просто выключил его, но словно отправил в нокаут. Воспоминания о том, что здесь происходило во время его отключки, тоже не торопятся появляться. Криминалист спрашивает что-то ещё, но Лёша его не слышит: он пытается уйти с дороги, многострадальное плечо разрывается от боли — сколько раз его уже зацепили или толкнули? Простой шаг в сторону судорогой сводит всё тело, у него перехватывает дыхание, когда вконец перегруженная нервная система перестаёт справляться, и тяжёлые серые облака обрушиваются на него всем своим весом. С разницей в том, что Леонидов не теряет сознание: шатается, ничего не видя перед собой, и сползает по стене, не способный вдохнуть. Его опять кто-то трясёт, но Лёша не может разобрать голоса, он открывает глаза в давящую темноту и снова закрывает их, чувствуя подкатывающую тошноту. Роняет голову на колени, пытаясь унять собственный зашкаливающий пульс. Руки и ноги у него непроизвольно подёргиваются. Леонидов мечтает потерять сознание прямо сейчас, но это невозможно, точно так же, как и Чистильщик не может помочь ему из-за своей предыдущей выходки. В такие моменты синтетика бессильна. Всё проходит внезапно: секунду назад Лёша был абсолютно уверен, что не выдержит, но мозг справляется — чудом, снова, — и Леонидов судорожно распахивает глаза. Небо оказывается ярким, чистым, голубым без единого облачка, людей вокруг — в полтора раза меньше, чем было. Он сам лежит головой у кого-то на коленях, и на долю секунды ему кажется, что это Леонов, по крайней мере, рука, убирающая мокрую от пота чёлку у него со лба, большая и тёплая, точно принадлежит Вахтангу, и его же голос, тихий и мягкий. А потом Лёшу снова включает. Под головой у него чья-то куртка, в щёку упираются шевроны; небо не видно из-за сосен. Очень холодно, Леонидов не сразу понимает, что дрожит всем телом. Над ним склоняется Журавлёва, криминалист:        — Встать сможешь? — ледяным тоном спрашивает она, всё в её голосе и выражении лица говорит о непомерном раздражении. Лёша пытается приподнять голову — от резкого подъёма в ней словно что-то лопается, и побежавшая из носа струйка крови контрастно ощущается на ледяной коже. Он всё равно садится, чувствуя себя как после первого дня в лаборатории: словно в мозгах поковырялись тупой ржавой вилкой с подсоединёнными к ней электродами.        — Аня, не трогай его! — Горин, старший следователь-криминалист, подходит к ним, неодобрительно качая головой. — Идите работать, товарищ Журавлёва. Леонидов гнусаво бормочет «спасибо», когда Журавлёва, пылая недовольством, уходит, высоко вздёрнув подбородок.        — Ты как, отживел? — спрашивает Горин, помогая накинуть куртку на плечи. — Не буду говорить за всех, но меня ты напугал, конечно. Сначала нормальный вроде был, и разговаривал, и тайник нам этот показал, показания записали. Заторможенный немного, но мы что-то не подумали. Лёша тяжело кивает, не переставая дрожать, и Горин уходит к машине за термосом. Мокрую от пота голову холодит на промозглом ветру, но к Леонидову возвращаются воспоминания об отрезке времени, в котором его контролировал Чистильщик. Опергруппа и эксперты приехали, оказывается, очень быстро, и он сам действительно их встретил. Так же стремительно были развёрнуты оперативные мероприятия, в том числе запрос на отслеживание по камерам машины, на которой уехал убийца — Лёша не увидел бы сам ни номер, ни модель, ни водительские очертания, но Чистильщик смог. Леонидов стоял рядом с экспертами, пока те занимались Вахтангом: фотографировали, снимали возможные улики, а потом упаковывали в спанбондовый чёрный мешок, когда труповозка приехала. Потом они занимались топливохранилищем, но, что бы ни было в тайниках, убийца забрал это с собой. У Лёши перед глазами стоит застёгивающаяся над головой Вахтанга молния, и Леонов полностью исчезает в том мешке. Вахтанга убили, окончательно доходит до Леонидова, и от этой мысли желудок скручивается в тугой ком. Вернувшийся Горин вкладывает термос ему в ладони, и Лёша сначала даже не пьёт: на него остро накатывает осознание, что, если бы не злосчастная смс, Леонов был бы жив. Если бы он не пошёл один в котельную, если бы Лёша не отпустил его одного, его не убили бы. Смерть Вахтанга — только его вина. Леонидов, так и не сняв чужую куртку, работает вместе с малознакомыми оперативниками — так бывает, эти ребята, скорее всего, дежурят только в ночные смены. Но они знают — знали Вахтанга, и Лёша тоже его знал, и у них есть теперь общая цель, и это тоже неплохо. Котельная небольшая, но сама территория заброшенного производства впечатляет. Убийца явно частенько приезжал сюда, и даже разваливающиеся огромные ворота на выезде с территории явно выглядят отремонтированными. Пусть непрофессионально, но это ещё один звоночек. Проходит, наверное, несколько часов, когда Лёша возвращается к своей машине: криминалисты на сегодня завершили свою работу, а опера — свою, и им всем нужно возвращаться в отделение, откуда ещё утром Леонидов уехал вместе с Вахтангом. Но вернётся один. Впрочем, оказывается, что произойдёт это ещё нескоро: у Лёши и у второго майора, Епифанова, возглавляющего другой отдел, звонят телефоны. Епифанов ловит лёшин взгляд, и они отходят друг от друга так, чтобы слышать только собеседника на том конце провода. Докладывает кто-то из старших офицеров, по голосу Лёша не узнаёт, но всё становится неважным, когда тот начинает говорить:        — Ещё одно нападение на полицейского, на этот раз кинолог. Множественные ножевые ранения.        — Мёртв? — спрашивает Леонидов, не узнавая собственного голоса.        — Жив, оперируют. А потом Лёша узнаёт фамилию и со всей силы, в бессильной злости лупит по капоту своей машины. Он знает этого кинолога: много лет назад тот вместе с Жаровым обучал Пса, но Леонидов работал вместе с ним, Виталием Морозовым, как раз над раскрытием пропажи людей в этом лесу, рядом с котельной. Лёша сбрасывает звонок и поворачивается к Епифанову, видя на чужом лице то же яростное выражение. Они едут не в отделение, а в госпиталь. На парковке которого, возле самого входа, много машин. Возле одной из них стоит Георгиевский и ещё двое офицеров высших чинов. На Леонидова шеф не смотрит, дожидается, пока тот дойдёт до них, припарковавшись чуть дальше — ближе просто нет мест, — и идёт впереди всех через раздвижные двери к лифтам.        — Операция закончилась сорок минут назад, — говорит им заведующий хирургии, оперировавший Морозова. — Нам пришлось удалить большую часть левого лёгкого, сердце тоже задето. Огромная кровопотеря, две остановки сердца. Пока я не могу сделать ни одного прогноза, состояние крайне тяжёлое. Таким же тоном он мог бы предложить им заказывать гроб и венки. Все присутствующие очень хорошо это понимают.        — Здесь его жена и сын, — негромко говорит Леонидов: родственников он узнаёт чуть не за два этажа, по большей части из-за Чистильщика, конечно. И сейчас не ошибается: лифт открывается, выпуская из своих недр ошарашенную девушку и маленького мальчика, напуганного видом плачущей матери, в сопровождении одного из офицеров. И заведующий приглашает их и Георгиевского к себе в кабинет.        — Дозвонились до жены Леонова, её доставят в отделение, — говорит помощник Георгиевского, отнимая телефон от уха. — Она сейчас в другом городе, навещает родителей. Им больше нечего делать в госпитале, но Лёше надо дождаться Георгиевского, и он пока отходит к окну: у него десяток пропущенных звонков, один из которых — из судебной экспертизы, плюс новая информация по Игорю. У Леонидова на несколько минут получается отвлечься. Настолько, что он едва не подпрыгивает из-за резко открывшейся двери. Жену Морозова из кабинета выводят под руки: захлёбываясь рыданиями, она оседает на пол, прижимая к себе сына, к ним подходят две медсестры и кризисный психолог, фигура в их городе известная. Георгиевский так и не появился, и Лёша знает, что должен быть здесь, но его начинает трясти — всего, даже голова мелко дёргается, а картинка перед глазами теряет чёткость. Он негнущимися пальцами убирает телефон в карман и уходит: направо по коридору, дальше от людей, в безлюдное сейчас крыло. Упирается в закрытые двери, пока не натыкается на табличку «конференц-зал», в котором сейчас пусто, перевернутые стулья стоят один на другом, аппаратура и микрофоны сдвинуты в угол сцены. Лёша здесь не может быть услышан: звукоизоляция сделана с расчётом на то, чтобы не тревожить лишний раз никого во время совещаний и собраний. Первым его находит Илья Майоров, заведующий отделением политравмы, один из лучших хирургов. Леонидов сидит на ступенях, у сцены, среди расшвырянных стульев, и не реагирует, пока Илья не подходит к нему в упор.        — Можно было бы просто напиться, — говорит он ровным голосом. Конечно, Илья уже всё знает. Лёша мотает головой, не поднимая глаз. Ему сейчас не больно, не страшно, нет ни чувства вины, ни скорби. Синтетика вязкими волнами колыхается внутри, пожирая остатки адреналина, едва ли не ласково блокируя некоторые нервные импульсы, позволяя мозгу чуть отдохнуть. Илья снимает халат, оставаясь в чёрном хирургическом костюме, и начинает наводить порядок, расставляя все перевёрнутые стулья и столы, собирает разлетевшиеся бумаги.        — Радуйся, что я пришёл сюда первым, а не наш завхоз, — говорит он, когда конференц-зал перестаёт выглядеть, как после прошедшего урагана и девятибалльного землетрясения одновременно.        — Мне кажется, я умер, — сипит Леонидов. Голос он окончательно сорвал. Садиться тот начал сразу после допроса Гнездилова, но там уже Чистильщик слегка выручил. Теперь — не стал.        — Это психоэмоциональный шок, если тебе так проще, — сразу же отвечает Илья, садясь на пол напротив него. — Могу и более заумными медицинскими терминами, только ты не поймёшь ничего. Конечно, Илья всегда объясняет всё общепринятыми понятиями родом из учебников медицинских университетов. Он знает про Чистильщика, знает о регенерации, но они никогда об этом нормально не говорили. Они сидят в молчании: Лёша судорожно ищет слова, Илья не торопит.        — Откуда взялся этот отморозок?.. — вникуда спрашивает Леонидов, ни к кому особенно не обращаясь, но Илья всё равно отвечает:        — Весеннее обострение, как ты хотел? Вот и повылезали психи. Этой весны не хочется, хочется той, когда в Эйлате к празднику Пурим расцветала мимоза, а на въезде в Иерусалим — тюльпаны, и на термометре было плюс двадцать два, и ели они настоящую шакшуку, а ночью гоняли на джипе в пустыню Негев и смотрели Геологический разлом в Рас-Мухаммед, где едва не провалились, стоя слишком близко к краю; смотровая площадка на Йоаш — с погодой не повезло, и территории четырёх государств они наблюдали через пелену дождя; столпы Соломона в парке Тимна — скалы из красного песчаника кое-где были словно срезаны исполинским ножом; Дельфиний риф — температура воды плюс двадцать семь, акваланги и настоящие, невероятно ласковые дельфины. Илья поднимается с колен, отряхивает штаны и пересаживается на ступеньку за лёшиной спиной и обнимает его.        — Я тебе очень сочувствую, — негромко говорит он, ероша своим дыханием короткие волосы на затылке Леонидова. Илья был военным хирургом до того, как окончательно обосновался в ведомственном госпитале. Он, как никто другой, знает, каково это: терять своих. Лёша накрывает его руку своей ладонью, сильно сжимая. Илье не всё равно.        — Хочешь, обработаю, — предлагает Илья, осторожно осматривая его разбитые пальцы. — Сказали, тебе плохо было? Леонидов судорожно мотает головой — не надо, заслужил. Вахтанга убили из-за него, он ничего не сделал, чтобы это предотвратить.        — Первые двое убитых из моего отдела, — вырывается у Лёши, когда синтетика выпускает на свободу вину. — Я с ними почти десять лет отработал. И ни одного не спас.        — Спасать надо было идти в службу по чрезвычайным ситуациям, — жёстко говорит Илья. — Они так и называются. Теперь уже поздно спасать: сейчас есть ты, и есть какой-то подонок, который должен понести наказание.        — Что будет с Морозовым? — хрипло спрашивает Лёша.        — Он перенёс сложную операцию, в том числе на сердце, — говорит Илья, как будто объясняет ребёнку, почему две половинки червяка не срастутся обратно. — Они провели ему полное переливание, два раза операцию прерывали, потому что он давал сначала фибрилляцию, а потом остановку. Сейчас он в коме, на аппарате ИВЛ. Как сам думаешь, что будет? Лёша только жмурится. Ничего он не думает.        — Горло побереги, — говорит Илья после того, как Лёша пытается что-то сказать и заходится кашлем. — Смотри, так совсем без голоса останешься. Илья провожает его до самых дверей — через огромные окна первого этажа Леонидов видит, что большая часть служебных машин успела покинуть парковку. В том числе и автомобиль Георгиевского.        — Если что-то будет надо, я здесь, — на прощание говорит Майоров. — И никуда не денусь. Лёша ему верит, хотя люди, они такие, не вечные. Он знает, что Илья наблюдает за ним, пока Леонидов идёт к своему Доджу. Машина не заперта: смысл это делать, если внутри служебная собака. Пёс вскидывает голову на звук открываемой двери и перебирается с водительского места, на котором бессовестно сидел, на пассажирское. У Леонидова он катается в специальной армейской шлейке с креплением для ремня безопасности. На улицах уже темно, постепенно зажигаются фонари. Лёша возвращается в отделение много часов спустя без Вахтанга, и не сразу может выйти из машины. Под опущенными веками пульсируют синтетические нити программы-киллера, привычно слегка структурируя информацию за прошедшее время, но не претендуя на управление измученным мозгом и телом. Леонидов всё равно заставляет себя выпустить наружу собаку и выйти следом за ним. Перед глазами полчища тёмных мушек, постепенно улетающих на периферию.        — Леонидов? С тобой хотят поговорить, — его останавливают сразу у поста дежурного. На пути в допросную — зачастил что-то, — его пробирает внезапным жгучим воспоминанием о боли, хотя дознаватель за столом оказывается даже не из их отделения, Лёша с ним был когда-то шапочно знаком. Сейчас Чистильщик был бы как нельзя кстати: Леонидов, без какой-либо поддержки искусственного разума, с трудом может здесь находиться. Оказывается, об этом не забыл Георгиевский: он приходит, сам, лично, через минуту после того, как Лёша занимает своё место. Шеф ничего не говорит и остаётся стоять у Леонидова за спиной. Только после этого начинается допрос. В любом случае им предъявить Леонидову нечего: видеорегистратор его Доджа записал, как Вахтанг пошёл первым, а Лёша остался ответить на смс. И это не больше, чем ужасное совпадение, а дорожная камера неподалёку от котельной поймала в объектив машину без номеров, но закутанный до глаз человек за рулём не поддался системе распознавания лиц. Леонидову тяжело говорить, каждое слово болезненно скребёт горло, он то и дело скатывается в сплошной сип и кашель — в конце концов, сотрудник собственной безопасности не выдерживает, и просит принести хотя бы воды, но только не холодной. Лучше не становится, но допрос как будто идёт бодрее. Дознаватель ему, очевидно, верит, все эти микровыражения Леонидов давным-давно научился различать. Версия о серийнике, убивающем полицейских, постепенно становится всё более правдоподобной. И всё равно Лёшу допрашивали бы много дольше, если бы не присутствие шефа, который, дождавшись ухода дознавателя, строго говорит:        — Ещё день назад я хотел верить, что убийство Гнездилова — случайность, пьяная драка, сумасшедший фанатик. Но двое убитых: оперативник и криминалист, и один раненый кинолог — это объединение дел в серию, майор. Лёша тяжело кивает прежде, чем узнать от шефа, что, пока они были в госпитале, в отделении собрали отдельную команду тех, кто будет заниматься только этим делом. Для Лёши осознание того, что его отдела больше не существует — Макс внештатный, не считается и ни по каким документам официально не проходит, консультант-одиночка, — становится новым тяжёлым грузом на совести. Георгиевский отпускает его, и Лёша идёт сначала в свой кабинет — забрать все наработки, которые они успели сделать с Вахтангом. Открывает дверь и замирает на пороге. Рабочее место Игоря уже успели вычистить миньоны-криминалисты в поисках возможных улик, но стол Леонова выглядит так, словно Вахтанг просто не успел пока ещё вернуться со служебного выезда. Леонидов болезненно зависает в режиме гибернации, пока включившаяся синтетика не направляет его к полкам и ящикам, зачем-то подсказывая, что обязательно надо забрать, а за чем можно будет вернуться позже, по мере необходимости. Лёша выходит в коридор, отчаянно желая стереть отпечатавшуюся в памяти картинку двоих пустых столов, когда у него начинает звонить телефон. Руки у Леонидова заняты бумагами и папками, и он, чертыхнувшись, вываливает всё на подоконник, чтобы ответить на звонок и услышать от дежурящего в госпитале офицера «старший инспектор-кинолог Морозов скончался в реанимации». Рядом с Лёшей нет никого, и он бьёт рукой с зажатым в ней телефоном по стене, не чувствуя боли, когда успевшие схватиться ранки на разбитых пальцах снова кровоточат. Три трупа за трое суток, при этом результатов ноль. Леонидов прижимается лбом к холодному оконному стеклу, раскидывая таски своим информаторам по защищённому каналу связи. Чистильщик, может, и один в поле воин, но майор Леонидов — нет. Для команды, занимающейся этими делами, освободили малый конференц-зал на втором этаже: впервые за девять лет Леонидов будет чужим среди своих в родном отделении. На него смотрит десяток пар глаз, когда он, нагруженный документами, появляется в зале. Работать ему предстоит по большей части с отделом капитана Скворцова. Его, для разнообразия, видимо, как и его парней, Лёша неплохо знает. Повисает неловкое молчание, которое нарушает сам Скворцов:        — У нас тут мозговой штурм, — он чуть улыбается, но глаза остаются ледяными. — А ты, как ни крути, свидетель по двум из трёх дел. Лёша складывает все свои наработки на свободный стол возле двери и идёт к пробковой доске, на которой, среди фотографий с мест преступлений, вероятно, где-то затерялась и его собственная.        — Спрашивайте, — говорит он, снова захрипев.        — Эта котельная, конечно, идеальное место, чтобы что-то спрятать, — говорит Скворцов с изрядной долей скептицизма в голосе. — Учитывая, что добираться до неё надо по трассе, а там везде камеры.        — Тем не менее, эта машина нигде не светилась, — сипит Лёша, заходясь кашлем. Его голос звучит так, словно где-то открыли врата в Преисподнею: говорить пришлось много, но зато у парней Скворцова поубавилось холодности и недоверия. Понять их можно: из-за какого-то дьявольского, поистине, замысла, Лёша дважды оказывался на месте преступления раньше, чем кто-либо, и погибли, прежде всего, его коллеги. К Гнездилову они все больше привыкли, как привыкаешь к раздражающему лаю вечно злой собаки. Гнездилов был неимоверно тупым, садистом, уродом и даже наркоманом, в чём чуть ли не открыто признавался и держался только за счёт своего дяди-генерала. А Вахтанг был не только коллегой, но и очень хорошим другом. Потерять Гнездилова — плохо, но — да, он циник, — вполне терпимо, однако внезапное убийство Вахтанга выбивает почву из-под ног. Леонов искренне любил свою работу, несмотря на всего его «я работник интеллектуального труда» и «я пацифист». Единственный человек, с которым Лёша пошёл бы в разведку. С Максом они бы просто перегрызлись — но только не с Вахтангом. Вахтанг очень хотел детей, пусть и не любил это обсуждать даже с собственной женой — «давить» не хотел.        — Очевидно, раз успел сделать все эти тайники, — отрезает Скворцов. — Эксперты их осмотрели, а Вахтанг, кстати, мог как раз застать убийцу, когда тот что-то забирал оттуда.        — Думаю, он уже знал, что его ищут, и не мог допустить, чтобы Леонов смог его опознать. Вахтанг, скорее всего, наткнулся прямо на него, а тот был вооружён.        — Судмед говорит, что из семи ножевых ударов смертельными оказались третий и четвёртый, — кивает Скворцов. — Либо он не столь хорошо обращается с ножом, либо от неожиданности. А Вахтанг даже пистолет достать не успел.        — Он вообще думал, что мы ничего там не найдём, только мусор, — с горечью говорит Лёша. Скворцов делает большие глаза и предлагает ему писать на бумаге: Леонидов практически без голоса. Параллельно они общаются со следователем по этим делам: тот вполне адекватный, без пальцев веером, в своё время пришедший в СК из одного крайне криминализированного городка после того, как уровень преступности там снизился до мелких карманников и редких медвежатников. Работы очень много, кроме отдела Скворцова с ними сидят аналитики и несколько стажёров.        — Тут пришли результаты токсикологической экспертизы Гнездилова: крови не обнаружено, только бухло и наркотики, — говорит им по громкой связи криминалист. — И ещё новость: Леонов и Морозов, судя по всему, были убиты одним и тем же ножом. Не то чтобы эта информация даёт им новые зацепки, но Леонидов запрашивает у архива дела всех тех, кто освободился в этом году или прошлом, особенно тех, в чьих документах фигурируют фамилии погибших, и преступления против сотрудников полиции за последние десять лет.        — Скорее всего ты прав, и он мстит, — задумчиво соглашается Скворцов. — Не вижу только никакой связи между его нападениями. Лёша почти не слушает его размышления: ему не нравится то, что слова «нож» и «убийство» теперь упоминаются не в делах Чистильщика. По крайней мере, там он всегда знает, кто настоящий преступник.       Скворцов уже ночью с лёшиного согласия распускает всех своих отдыхать. Леонидов остаётся, когда Пёс напоминает о себе, огрызаясь мысленно на любой вопрос — он устал. Возраст не тот уже, чтобы сутками где-то быть, а день был насыщенный не только у Лёши. Который, если покопаться глубже, не хочет сейчас быть один, и он уже давно нормально не спал — и сейчас сидит с ярким верхним светом, чтобы меньше накатывала сонливость. Но грызущее чувство вины не позволяет покинуть рабочее место даже до утра, ему есть, чем заняться, даже в отсутствие отдела Скворцова. Пёс с этим, однако, не согласен, и Лёша вдруг вспоминает, что у Лены сейчас заканчивается внеплановое дежурство — она подменяла Горина, который выезжал на убийство Вахтанга. Мысль отвести собаку Лене не кажется такой уж бредовой: Пса она очень любит. А ещё Жарова на машине и сможет завезти собаку к Максу. По пути в лабораторию Лёша забирает в дежурке свой свитер, специально в своё время оставленный там, потому что его морозит: у него от усталости всегда так. В лабораторию он стучится, но, открыв дверь, замирает на пороге, придерживая собаку за ошейник: Лена рыдает, сгорбившись над столом, даже не пытаясь вытереть слёзы. Лёшино горло перехватывает спазмом: это его бывшая жена, в конце концов. Когда-то у них даже что-то было хорошо, пока Лена не захотела вылепить из него человека, которым он не являлся никогда. А ещё она довольно много работала с Вахтангом, и они по-своему были близки… Они с Псом стоят, не двигаясь, но Лена замечает их и торопливо вытирает глаза платком, как будто ничего и не произошло. Собака поскуливает, и Лёша отпускает его: Пёс лезет Лене прямо в лицо, облизывая раскрасневшиеся и опухшие от рыданий щёки, а Леонидов замирает, поражённый внезапной мыслью: Жарова, должно быть, винит его в смерти Вахтанга. В ушах у него грохочет сказанное ею «Как так получилось, Леонидов? Ты должен был быть с ним», когда они инсценировали гибель Макса, чтобы выйти на заказчика. Но тогда всё было не по-настоящему, Макс выжил. А Вахтанга Лёша не спас.        — Что случилось? Что с тобой, мой хороший? — спрашивает Лена, голос у неё несколько раз срывается. Пёс продолжает лезть к ней в руки.        — Можешь отвезти его Максу? — справившись с комом в горле, просит Лёша. Ему приходится повторить дважды, пока не получается произнести чётче. Лена поднимает на него глаза, но никак не комментирует его практически отсутствующий голос.        — Да, у меня закончилось дежурство, — Лена сверяется с часами. — Пусть Максимову компанию составит, устал, хороший, работать столько. Лёша вяло кивает — на него всё равно никто не смотрит, — сипит «спасибо» и, не дожидаясь реакции, выходит за железную дверь, оставляя в лаборатории собаку и веру в то, что Лена не считает его виноватым как минимум в одной из этих смертей.       Он возвращается в конференц-зал после второго мучительного посещения своего — уже, видимо, бывшего кабинета за оставшимися бумагами и упаковкой со спортпитом: за прошедшие сутки он ничего не ел, и, учитывая игры Чистильщика с его нервной системой и обрывами контроля, вряд ли сможет переварить что-то сложнее казеинового гейнера. Работы много, личных дел возможных подозреваемых ещё больше, а в преступлениях против сотрудников полиции за последние годы часто всплывает фамилия Максимова. Каким бы внештатным тот не был, но киллеры охотятся на него с завидным постоянством. Часа в три Леонидову отписывается один из информаторов — машину, на которой уехал убийца, нашли брошенной и сожжённой возле одной из автобаз. Ночному дежурному уже поступил звонок от того же информатора, но от имени сторожа автобазы. Немногим позже приходят неполные результаты вскрытия Морозова и практически полные — Леонова. Кроме оружия совпадают ещё и сила удара, и даже места ранений. Когда у Лёши от бесконечного текста и фотографий потолок начинает двигаться по часовой стрелке, в конференц-зал, без стука, заходит Вахтанг. В руках у него лёшина кружка из их кабинета. Леонидов думает, что он либо переработал, либо у него начинается психоз, но у него словно в сосудах плещется тормозная жидкость, потому что он не может ни вскочить, ни закричать. Леонов выглядит обычно, одежда на нём другая, не та, в которой он был с утра, и в которой его потом забрали в морг, без следов крови. На лице у него привычное загруженно-усталое выражение, он садится напротив Лёши, пододвинув к себе стул, и ставит перед ним кружку, умело отодвинув бумаги вокруг. Леонидов не может оторвать от него взгляд, но подтягивает к себе кружку. Отпивает глоток — горячий сладкий чай с молоком. Сам бы он себе никогда такой не додумался бы сделать. Вахтанг чуть улыбается, глядя на него, и ласково касается его руки: Лёша остро чувствует контраст температур. В висках взрывается боль, и он ставит кружку на стол немного резче, чем в принципе мог двигаться до этого.        — Я ещё мёд туда добавил, — говорит Вахтанг. — Ты совсем без голоса. Синтетика внутри лёшиной головы вполне отчётливо давит на corpus amygdaloideum, от чего эмоции сменяют друг друга как световые импульсы, воспроизводимые стробоскопом, и это настоящая пытка, боль от которой перекрывает собой смертельный ужас, когда пальцы Вахтанга смыкаются у Лёши на шее. Леонидов не знает, как его выдернуло из этого кошмара, мог, конечно, сработать Чистильщик, и впервые в жизни он настолько этому рад. Лёша приходит в себя, лёжа на полу, мозг, по ощущениям, отёк и распирает череп. Перевёрнутый стул валяется рядом, за окном чуть-чуть светлеет небо. Вахтанг оказался не более чем слишком реалистичной галлюцинацией, но ощущение удушья, как и непрекращающийся теперь кашель, что-то не торопятся покидать Леонидова. С пола он встаёт с трудом, от недосыпа его тошнит и кружится голова, стол завален делами и его личными записями, и теперь им с отделом Скворцова хотя бы есть, от чего отталкиваться. Лёша умывается над раковиной в туалете, до боли растирая лицо ладонями, чтобы проснуться; чистит зубы и, окончательно сдавшись, подставляет голову под кран. В таком виде: мокрой рубашке — свитер додумался снять, — и стекающей по волосам воде спускается по внутренней лестнице в гараж, к машине, за лежащими в багажнике полотенцем и чистыми вещами. Переодевается и вытирает голову прямо там, подрагивая от холода, чтобы десятью минутами позже столкнуться в коридоре со следователем, ведущим дело сына прокурора, из-за которого Макс и сидит под «домашним арестом».        — Ого, Леонидов, доброе утро, — приветствует тот, никак не комментируя лёшин внешний вид: Леонидов себя в зеркало видел, труп-трупом, только что не пахнет и не разлагается, а во всём остальном… Лёша протягивает следователю руку в знак приветствия и показывает себе на горло — разговаривать больно. Тот понимает и переходит к главному.        — Парень пока в реанимации, состояние уже не крайне тяжёлое, а просто тяжёлое, врач говорит, есть положительная динамика, но радоваться рано. Прокурор молчит, но с Громовым они встречались, мне сказали. Лучше, чтобы Максимов нигде не появлялся, хорошо? После этого разговора Лёша возвращается в кабинет ещё более уставшим, чем был до этого. Набалтывает себе ещё немного гейнера и почти бессильно рушится на крошечный диван в углу конференц-зала. Жёлто-белая протеиново-углеводная масса не успевает раствориться полностью, когда у Леонидова звонит телефон. Он каркает в трубку «Леонидов» одновременно с тем, как в зал заходит Скворцов. Капитан бросает свою сумку на стул и подходит к Лёше, напряжённо ожидая.        — Кто? — тут же спрашивает он, как только Леонидов нажимает на «завершить звонок».        — Ночью напали на криминалиста, — настолько громко, насколько может, говорит Лёша. — Жена нашла его возле машины, он возвращался домой после дежурства. Восемь ножевых ран. Вместе с двумя старлеями из отдела Скворцова они выезжают на место убийства второго криминалиста. Спальный район по правому берегу ещё не успел проснуться, но возле гаражей столпотворение, хотя тело уже успели увезти. Жена погибшего с труднопроизносимой фамилий Рашмахамсут-оглы лежит в машине «скорой» — Леонидов успевает узнать только одно — инфаркт, и бригада уезжает. Информации немного: убитый должен был вернуться домой около трёх часов ночи, жена заснула, не дождавшись, а утром обнаружила, что муж не ночевал в квартире. Машина обнаружилась возле незакрытого гаража, мёртвый эксперт — рядом с дверями. Судя по всему, маньяк зарезал его, когда тот собирался загнать машину внутрь, но не успел. С жильцами дома идут общаться младшие по званию, а Леонидов со Скворцовым проверяют теорию о возможном наличии камер видеонаблюдения в хозяйственном магазине на первом этаже, но хрущёвка в шесть подъездов никакими камерами не оснащена. В этот раз маньяк спланировал своё убийство под прикрытием гаражей и натужно работающей подстанции рядом. Едва ли кто-то мог увидеть его ночью из окна, если, конечно, в ночи этим есть, кому заняться. Парни Скворцова, общавшиеся с жильцами, возвращаются с картами памяти двоих видеорегистраторов автомобилей, стоявших с торца дома, но Леонидов готов спорить на свои взболтанные мозги, что ничего важного нет на тех регистраторах. Один из экспертов говорит, что ближайшая дорожная камера запечатлела машину убитого примерно в два сорок семь. Около пятидесяти пяти минут он должен был заехать в свой двор, загнать побитый форд фокус в гараж и пойти домой, на третий этаж в десятую квартиру. Надо ли говорить, что этому так и не суждено было случиться. На месте убийства Морозова вчера был весь отдел Скворцова, но Леонидов в это время был в госпитале, поэтому он предпочитает увидеть всё своими глазами. Скворцов кивает в ответ на это, пока они маленькой толпой стоят вокруг автомата с дрянным кофе, прихлебывая нечто горячее и содержащее кофеин, но абсолютно мерзкое на вкус. Лёше надо ехать вообще на другой конец города, через мост, и он слабо надеется не вырубиться по пути, потому что он и не помнит уже, сколько не спал. На улице сегодня чуть теплее, но открывать окно почему-то не хочется. Леонидов предпочитает включить кондиционер так, чтобы поток прохладного воздуха шёл в лицо, не позволяя заснуть, когда с внезапной вспышкой перед глазами к нему приходит воспоминание: «Этот флэшбек точно родом из синтетической начинки его мозгов, потому что подобные эпизоды из жизни Чистильщик тщательно обрабатывает — когда не отказывается работать, конечно, — извлекая опыт и не позволяя скатить всё пережитое в посттравматику. Стоял поздний сентябрь — через несколько лет ровно в эти же даты убьют Жарова, а Макс вернётся в игру, — Лёша только-только пережил второй виток лабораторных изысканий и пока ещё находился в башне у Гросина, приспосабливаясь к вновь изменившимися условиями соседства с Чистильщиком в своей голове. Ему тогда повезло: бригада, работавшая над ним, оказалась лучше предыдущих своих коллег, и Леонидов мог восстанавливаться, получая при этом достаточное количество анальгетиков; в тот свой первый раз после экспериментов он уходил в болевой шок раньше, чем успевал открыть глаза при каждом пробуждении. И видимо из-за того, что вторая часть опытов прошла удачнее, высшему начальству вдруг пришла мысль проверить «нового» Чистильщика в действии. Зарянский, коллега Гросина, был категорически против, но не отстоял своё мнение перед лицом большинства, и через несколько дней Леонидов сидел перед Громовым и Георгиевским, успев обнаружить, что Чистильщику нравится слушать вводные данные. Был тогда в городе бизнесмен Грачёв, тюремное погоняло Папа Грач.        — У него большой магазин «Ритуальные услуги» на съезде в Ситники, — говорил Громов, прочерчивая линию на карте. Не заточенный карандаш с неприятным звуком ехал по бумаге. На этой же бумаге всё выглядело просто до неприличия: Грачёв, как и впоследствии печально известный Бутон, платил начальникам колоний, но за барыг крупного калибра, не убийц. Поймать его за руку не получалось, крыша у Папы Грача была что надо, а оборот наркотиков вырос в несколько раз, что было абсолютно недопустимо. Задача была ясна: Грачёв вместе со своими мордоворотами не должен был дожить до завтрашнего утра. Леонидова, а точнее, Чистильщика сильно — и как потом оказалось, не без оснований, тревожил тот факт, что все данные о Грачёве, как и о его доме — магазин был как приятное дополнение на первом этаже, — были собраны аналитиками Громова и двумя операми, которые вели дело Грача. Что-то не складывалось, но а) Лёша едва пережил недавние опыты, и спорить у него не было ни сил, ни прав и б) партия сказала «надо!», комсомол ответил «есть!». Он так и не узнал, кто ошибся с разведкой, но в здании оказалось семнадцать человек вооружённой охраны. На первого же из них Леонидов наткнулся, попав в дом через окно со стороны дворового фасада. Нож из специальной кобуры в рукаве привычно выскользнул в руку, и Лёша — тогда ещё не настолько Чистильщик, связь между синтетикой и живым разумом была не лучшей, о чём и говорил Зарянский, — перерезал сопернику горло раньше, чем тот успел вытащить пистолет. Струя крови ударила в стену, шкафообразный мужик рухнул, как мешок с цементом, успев привлечь внимание своего бритоголового коллеги, стоявшего в коридоре. У Леонидова в глотке комком стоял страх, но мозг убийцы, Чистильщика, оказался сильнее синтетической части разума. Он ударил ножом в грудь, с такой силой, что пробил грудину, с трудом удержав нож, чтобы не оставить его в уже мёртвом, оседающем на пол теле. Лёша успел выбежать в коридоре, и через пару мгновений начался форменный ад, когда количество охраны стало значительно превышать моральную готовность Леонидова. Зато он узнал, что Чистильщик умеет уворачиваться от пуль. Он пробился на второй этаж, к Грачёву, оставляя за собой гору трупов и залитые кровью до потолка коридоры. Сам Грачёв из дома выбраться не мог, об этом Леонидов заранее позаботился, заблокировав электронную входную дверь и ворота. Тогда ещё он предполагал, что Грачёв будет в компании максимум четверых охранников. Ну, то есть их действительно стало четверо, все остальные были мертвы, но и оставшиеся не намерены были так просто отдавать босса на растерзание киллеру. Чистильщик подсказывал, что Грачёв заперся в своём кабинете, вход в который был сразу за небольшой галереей, нависавшей над торговым залом. Леонидов даже успел мельком посмотреть на все эти могильные плиты и венки с гробами, вполне логично подумав, что один из этих памятников вполне может оказаться с его фотографией — если он отсюда выберется, конечно; иначе его последним пристанищем станет наспех выкопанная яма в ближайшем лесу. Чистильщик не умел тогда идеально концентрироваться, если Лёша отвлекался, и они оба упустили момент, когда из незаметной двери сбоку на них бросился чуть заплывший мускулами охранник в чёрной форме. Леонидов успел коротко отмахнуться ножом, задев подключичную артерию и шею, но хрупкий поручень не выдержал веса двоих немаленьких мужиков, и с крошечной галереи они оба упали на первый этаж, где были выставлены товары: Лёша захлебнулся собственным воплем, когда непрочная пластиковая оградка кладбищенских цветов сломалась под ним, не выдержав веса, но острые края отчётливо пробили плоть. Охраннику повезло гораздо меньше — три фигурные металлические пики, на которые он рухнул плашмя, торчали у него из живота, а две — выходили из левой половины грудной клетки. Леонидов не мог ни вдохнуть, ни пошевелиться: синтетика внутри сходила с ума, пытаясь начать восстанавливать хоть что-то: повреждённое, коллабированное лёгкое расправилось первым, презрев возможную остановку дыхания. Чистильщик тогда впервые частично забрал себе контроль, напоминая, что осталось ещё три охранника и сам Грачёв. Лёша задыхался от боли, одежда пропитывалась кровью, регенерация отчётливо сбоила, но он всё ещё был жив, а Чистильщик снова вёл его наверх. Появившиеся двое охранников попытались расстрелять его на лестнице: Леонидов в своём полукоматозе, как будто со стороны видел себя самого, точнее — Чистильщика, взбежавшего по стене с лёгкостью, достойной последователя клана Ига. Охранники умерли, не успев коснуться мраморной плитки на полу. Следующий кадр: Чистильщик повернул ручку двери, ведущей в кабинет, и за ней раздались два задавленных глушителем хлопка. Последний охранник застрелил Грачёва и вышиб себе мозги раньше, чем успел увидеть Чистильщика. Ещё картинка: Чистильщик уже на первом этаже, когда охранник, насаженный на кладбищенскую ограду, вдруг страшно застонал, выворачивая шею и отхаркивая кровь. Чистильщик ударил его в глаз и вытер лезвие об одежду убитого. Проверил другие ножи, чтобы не бросить здесь оружие — ближайшие часы обещали быть жаркими. Об этом он успел позаботиться сначала перед тем, как лезть в дом, а потом — когда проверил последнего охранника, лежавшего возле стола с застреленным Грачёвым. Вводит пять цифр кода разблокировки входной двери, оказываясь одной ногой на улице, но прежде, чем покинуть дом, зажимает кнопку детонатора. Кабинет Грача взрывается, заряд пластиковой взрывчатки разносит два тела в мелкую пыль. Оставшаяся целой часть дома немедленно занимается пламенем. Чистильщик мрачной тенью оказался у благодатного прикрытия забора раньше, чем в соседних домах — сто метров пешком, — начал зажигаться свет, — и жутким пауком перелез через трёхметровое каменное ограждение. Чистильщик добрался до спрятанной среди деревьев возле таблички «Ситники» машины, когда синтетика не смогла больше поддерживать и регенерацию и программу-киллера. Контроль оказался оборван, едва тот успел ноги перенести через порожек машины. Лёшу включило «в сеть», а точнее, в реальный мир, выдернув из спасительных недр разума, в которых он колыхался, пока Чистильщик заканчивал свою работу, а регенерация пыталась не позволить Леонидову закончиться, как личности и живому, дышащему существу. Впрочем, сразу после возвращения в свою же голову он представлял собой стонущее и хрипящее нечто, бьющееся на переднем сидении. Синтетика выбросила в кровь лошадиную дозу адреналина и эндогенных пептидов, централизовав кровообращение до мгновенно посиневших пальцев из-за спавшихся капилляров. Но цель была достигнута: Лёшу почти не колотило от боли, а Чистильщик его руками дёрнул молнию куртки, рывками расслабляя ремни всех чехлов с ножами, чтобы добраться до ран. Пластиковое ограждение вошло ему в бок, пробив лёгкое, повредив печень и оставив несколько ран от подмышечной впадины до таза. Регенерация спасла его от смерти из-за пневмоторакса и разрыва печени, но синтетический разум явно выдыхался. В крови оказалось ещё больше эндорфинов, и Леонидов более-менее смог действовать сам, позволяя Чистильщику хоть немного восстановиться. Непрочная связь и совсем недавно прошедшие опыты были плохим сочетанием. Аптечка валялась под пассажирским креслом, Лёша ею ни разу не пользовался, раньше не нужна была. Собирал её Зарянский, как знал, что пригодится: Леонидов заложил раны гемостатическими губками, всё ещё скуля от боли. Забинтовать сверху не получилось: он и здоровый не очень быстро это делал, а уж истекающий кровью, с одной здоровой рукой — и подавно. Чистильщик подкинул идею затянуть ремни всех кобур с ножами поверх ран: больно было до крика, но, во-первых, гемостатические губки были зафиксированы, а во-вторых, вроде как меньше кровило. Была ещё рана на плече, но, чтобы до неё добраться, надо было снимать куртку, поэтому бинт лёг поверх чёрного рукава. Лёша как-то не сомневался, что ему очень нужна медицинская помощь, желательно профессиональная, причём как можно скорее — не то чтобы он собирался умирать, но восстановиться целиком не получалось, он был слишком слаб, а Чистильщик — измучен. Надо было ехать сразу к Гросину, но до башни было много километров. Леонидов был не на своём верном Додже, чтобы не светить приметную машину, а на одолженной Ладе Самаре, в которой Лёша очень не хотел устроить свидание со смертью, потому что заводиться с первого раза — да вы что, шутите? С третьего — и только после упоминания всех родственников до седьмого колена данной автомобильной марки. Ему приходилось заставлять себя дышать так, чтобы не устроить гипервентиляцию и не вырубиться посреди дороги, потому что вечер — да, даже не ночь, разведка в лице аналитиков говорила, что в другое время Грачёва дома не окажется. Лёша начал думать, что не доедет, когда регенерация вяло пыталась трепыхаться, но что-то шло не так, и раны не заживали, а дистальные части тела продолжали синеть. Он держался во многом за счёт синтетики, но понимание того, что умирает, пришло быстро. На первом же перекрёстке посреди двух трасс он не слушающимися пальцами достал телефон, специально выданный на это задание. В контактах нет ни одного номера, но одиннадцать цифр Лёша набирал по памяти. Длинные гудки неожиданно быстро сменились на «Майоров, слушаю вас». Илья тогда ещё не был заведующим, вернулся из армии, завершив командировку на Ближний восток, и пытался приспособиться к мирной жизни в ведомственном госпитале.        — Илья… — Леонидова трясло, зубы у него стучали так, что можно было брать дублёром Щелкунчика, и он просто надеялся, что его узнали по голосу.        — И тебе привет, очень вовремя позвонил. Только размылся, политравму оперировали, умер на столе, — Илья звучал не бодрее него самого, но усталость в его голосе сменилась на тревогу. — Что с тобой?        — У меня четыре дырки в боку, — просипел Лёша, когда машина впереди начала движение, и он схватился за руль правой рукой. Сзади просигналили — он не сразу нашёл под ногой нужную педаль, в глазах темнело от боли.        — Ты где? — Илья моментально посерьёзнел, явно расслышав в сплошном звуке клаксонов лёшин стон.        — Еду к городу через мост, — Лёша выкрутил руль одной рукой, чуть не въехав в отбойник. Почему-то он был уверен, что его кровь сейчас пропитывает обивку кресла.        — Едь дальше через проспект, постараюсь успеть, — тут же бросил Илья, который, судя по звукам, уже куда-то бежал. — В зеркала посматривай и постарайся не терять сознание. Ехал. Смотрел, тряс головой, сгоняя предобморочную пелену перед глазами, включил кондиционер так, чтобы поток холодного воздуха шёл в лицо. Обгонял там, где точно мог и был уверен, что не спровоцирует аварию. От боли тошнило, Чистильщик пока ещё был почти бессилен, регенерация старалась заниматься ранами и подбрасывать адреналин. На полпути к башне ему подмигнул тёмно-красный пикап и перестроился в хвост. Сигналить сзади перестали, даже если Лёша непозволительно долго набирал скорость. До башни ещё километров десять, когда Илья обогнал его, заставив съехать на обочину. Дорога впереди них была пуста, в этом направлении почти не ездили. Леонидов прижимал правой рукой — больно, — бок, когда вместе с Ильёй, распахнувшим незаблокированную дверь, в салон ворвался холодный осенний воздух.        — Молодец, герой, — Илья сходу оценил его состояние и, перегнувшись через лёшины колени, ремень безопасности с правой стороны отстегнул максимально аккуратно. — Придётся потерпеть. Он поморщился от лёшиного веса, когда буквально достал его из машины и поставил на ноги, тут же подставив своё плечо, а у Леонидова уже не было сил даже застонать. До машины Ильи было шагов пять, не больше, но Майоров пришлось тащить Лёшу на себе всё это расстояние. У Леонидова окончательно потемнело в глазах, когда Илья устраивал его на задних сиденьях своей машины. В следующий раз Лёша пришёл в себя, когда слегка отживевший Чистильщик отреагировал на гипоксию: Леонидов перестал дышать возле самой башни. Первый вздох был страшный, храпящий, но Лёша снова был жив. Он едва что-то различал перед собой, но опущенную аппарель, нескольких врачей возле реанимационной каталки и Гросина рядом с ними перепутать было трудно. Леонидов отключился снова, когда его начали перекладывать. Он предпочёл бы вообще не приходить в сознание, но Чистильщик почему-то так не считал, и происходящее вновь накатывало вспышками: противошоковая палата, в которой он был несколько раз, во время пребывания в лабораториях, белый потолок. Спор над ним — интубировать или нет, потом голос Гросина «я не хочу его ничем грузить», знакомые руки реаниматологов, боль от постановки центрального катетера. Неожиданно испуганное лицо Зарянского, пакет с сывороткой из его собственной крови, которая должна была стимулировать парализованную регенерацию. И ведь сработало: Чистильщик, полный сил, всплыл в синтетическом мозге и, явно назло Гросину, но пожалев Леонидова, позволил ему потеряться в лекарственном забвении. Он открыл глаза сам, без помощи Чистильщика и без ощущения стоящей за спиной близкой смерти. Достижением было уже то, что он не лежал восемнадцатым негритёнком в «Ритуальных услугах». Потолок был не белый, а серо-голубой, ничего не болело. Ноздри сушило потоком кислорода из канюль.        — Долго я?.. — пробормотал Лёша, когда рядом предсказуемо оказался Зарянский.        — Нет. Сейчас десять утра следующего дня, — отозвался тот, и Леонидову с головой хватило этой информации, чтобы спокойно отрубиться и спать дальше. Через шесть часов возле его постели сидел Илья. Выглядел тот плохо, действительно плохо: после сложной операции поехать спасать другого пострадавшего, да ещё и киллера. С его лиц и рук ещё тогда не сошёл загар Персидского залива, но даже под ним его кожа была отчётливо бледной.        — Извини за это, — прошептал Лёша, когда Илья склонился над ним, поправляя одеяло. Майоров находился в башне по двум простым причинам: первая заключалась в том, что он был блестящим хирургом, а вторая — Гросин был его однокурсником, и в Кувейте Илья раньше работал так же на него. — Поезжай домой. В ответ на лёшины слова Майоров только улыбнулся своей слегка ассиметричной улыбкой и покачал головой:        — Я никуда отсюда не денусь». Воспоминание обрывается так же спонтанно, как Чистильщик обычно перехватывает контроль — он, похоже, и сейчас точно так же поступил, — и Лёша обнаруживает себя на другом конце города, в припаркованном Додже. Виталия Морозова обнаружили возле собачьей площадки немного дальше, без сознания, истекающим кровью, но ни одного свидетеля нападения так найти и не удалось, несмотря на то, что это был белый день. Леонидов выбирается из машины слегка неуклюже из-за недосыпа и идёт сначала на площадку. Место нападения было выбрано маньяком крайне удачно: вход на площадку со стороны улицы загораживает огромный плакат с правилами выгула собак и рекламой кинологического клуба. Иронично, потому что Виталий работал именно в нём. Площадка огорожена сеткой-рабицей ядовито-зелёного цвета, и с нижних ячеек полностью отмыть кровь так и не получилось. Чистильщик тонет в лёшиной усталости: не должен, разумеется, а значит, будет пятая попытка Гросина исправить что-то ещё в неидеально функционирующей программе. В любом случае Леонидов постепенно убеждается, что ехал зря. В отличие от убийства Вахтанга, всё остальное маньяк хорошо планировал. Когда у Лёши звонит телефон, он долгую секунду борется с желанием утопить его в ближайшей ледяной луже, коих в парке хватает, но на экране видит номер одного из своих информаторов. Оказывается, владелец клуба, возле которого убили Игоря, несколько часов назад тайно вернулся, хотя все эти дни его даже в городе не было, настолько упорно он избегал свидания с прокуратурой. На его счастье, от площадки до его резиденции ехать ближе, чем из отделения, потому что Лёша проникся ненавистью к разъездам. Естественно, никакого разговора и так не получилось бы, приди он от правоохранительных органов, но Леонидов решает размяться, да и лишний раз засветить свою вторую личность в свете распоясавшегося маньяка тоже стоит. Такие решения вообще-то называются кончеными, но зато стимулируют Чистильщика на боевые подвиги Пока он едет, другой уже информатор скидывает ему всё, что только можно, о здании, планировке, количестве людей внутри, чтобы не получилось как с памятными «Услугами». Машину Леонидов бросает возле не растаявшего пока пожарного пруда в километре от дома господина Рязанова, владельца клуба. Лёша начинает уставать от дежа-вю: он запрыгивает в открытое окно — рановато, конечно, для проветривания, — и мышцы плеча подёргиваются, как будто приводятся в движение сервомоторами. Леонидов недовольно морщится под маской, Чистильщик только ворчит, но потом всё равно придётся смотреть, что с рукой. В доме на первом этаже по разным комнатам оказывается целая компания, трезвых ноль, больше половины из них или в розыске или обвинялись, но были отпущены за недостатком улик. Рязанов определённо умеет находить себе друзей. Леонидов находит его первым в просторном зале с небольшим бассейном, тот в тренировочных штанах и халате лежит на шезлонге возле бортика, обдолбанный намного меньше остальных. Леонидов издевательски стучится, прежде чем зайти, и только усмехается, когда Рязанов, увидев его, точнее, Чистильщика, роняет высокий бокал с коктейлем, а штаны у него становятся мокрыми до колен. Чистильщик за шиворот тащит его в другую комнату, к ноутбуку, потому что криминалисты ночью доложили, что с камерами клуба неразбериха. Половина записей старая, а другой половины просто не было на серверах, и охранник, отвечавший за это, не впечатлился даже обещанием заслать им все виды проверок, в том числе и из прокуратуры.        — Я не хочу в тюрьму, — трясётся Рязанов, пока Чистильщик копирует все записи из спрятанных на ноутбуке папок. — Там ничего нет. Плетёт что-то про неизвестного человека, заходившего в клуб и устроившего драку, вроде как из недовольства обслуживанием, но Чистильщик чувствует ложь острее Леонидова, и сейчас синтетика горит одним целым «неправда», жалкий человечек просто пытается спасти свою шкуру. И Чистильщик успевает уловить, как расширяются зрачки Рязанова, когда его бьют ножом сначала в живот, распарывая плоть, и только потом — вскрывает горло. Всё это грязно, кроваво, как было в котельной, где убили Вахтанга, как было возле гаража криминалиста, возле собачьей площадки, возле клуба, но Чистильщик жаждет мести, а синтетика оказывается готовой игнорировать предельно изнурённый организм, и Леонидов не хочет препятствовать этому. За считанные минуты во всём доме единственным живым существом остаётся Чистильщик, все остальные были зарезаны в алкогольном и/или наркотическом дурмане, и не один из них не очнулся, пока убивали соседа. В целом давний пример жизненного исхода Папы Грача не так уж плох, это, прежде всего, демонстрация силы. Может быть, новый маньяк и задумается. Чистильщик покидает дом прежде, чем газовый баллон разносит дом сильным взрывом. Лёша возвращается в город через лес, наблюдая, как по главной дороге мчатся пожарные подразделения и несколько скорых. Живых там, разумеется, нет и быть не могло, а сам рязановский дом стоит достаточно обособленно, чтобы пламя успело перекинуться на соседей. Как Леонидов и предполагал, эта вылазка настолько взбодрила Чистильщика, что теперь тот вполне эффективно старается справляться с истощённой нервной системой. Сейчас они едут в здание бывшей ДГКБ №1, которая несколько лет назад стала собственностью Гросина. Больница выглядит ровно такой заброшенной, как ей и полагается выглядеть, но мало кто знает, что творится в подвалах. Вход только по биометрии, причём Леонидову для этого надо, чтобы Чистильщик мог контролировать хотя бы один глаз — у спрятанной противоударной двери сделан сканер сетчатки. На сканере отображается «доступ разрешён», и в длинном коридоре тут же загораются лампы, реагирующие на движение. Часть комнат закрыта — Леонидов знает, что таится за ними, и поэтому не позволяет Чистильщику туда лезть. Тот, кстати, сегодня и не хочет, но напоминает, что неплохо было бы сообщить начальству, что он убил двадцать человек. От этой мысли Леонидов отмахивается: всё будет в новостях, Георгиевский поймёт, чьих это рук дело. Возможно, не до конца сможет оценить, но это уже не так важно. Лёша с помощью отпечатка пальца открывает комнату, сделанную специально для него, что-то вроде убежища: учитывая, что подвал полностью переделывался под бункер, то это даже не метафора. Ножи отправляются в дезкамеру, разработанную лаборантами Гросина, чтобы на оружии Чистильщика не оставалось никаких следов. Всё обмундирование и, до кучи, свою городскую одежду, Лёша сбрасывает примерно в такую же камеру, но жидкость в ней плавает такая, что любые живые ткани распыляются чуть ли не на атомы. Тоже подарок Гросина. Обработка занимает немного времени, но Чистильщик за эти двадцать минут успевает сообщить, что практически выдохся. Леонидов, правда, успевает дойти до неприметной двери, за которой завывающий душ с едким запахом уничтожает возможные следы и с него самого. На этом силы заканчиваются: Лёша сидит в одних трусах, ёжась от несуществующего сквозняка, пока, наконец, не добывает нераспечатанный пакет с гражданской одеждой из ящика под дезкамерой. Аппараты сигнализируют об окончании обработок и отрицательных пробах на биологические жидкости и загрязнения, Леонидов забирает ножи, но обработанную одежду убирает в ящик — более чем вероятно, что в следующий раз чистый комплект пригодится. Чистильщик торопит возвращаться в отделение — синтетика тоже умеет лгать, больше всего сейчас она желает перехватить контроль и отправить Лёшу домой. Они оба сейчас на грани не то инсульта, не то мгновенной отключки, но работа есть работа. На обратном пути, правда, синтетика вдруг настойчиво напоминает, сколько Леонидов уже нормально не ел. Как будто это всякий раз от него зависит. Всё равно он заезжает в любимый магазин-кофейню, и только на кассе понимает, насколько на самом деле устал, когда только с четвертого раза правильно прикладывает карту к терминалу. Бариста — миниатюрная девушка в чёрном шейном платке и такой же тёмной бейсболке смотрит на него с сочувствием, хотя выглядит он так, как будто место его жительства не было определено очень давно: измученный, с кругами под глазами и пока не зажившими разбитыми пальцами. Только что одет нормально и часы дорогие — наградные ему год назад разбил наркоман в приходе, а неубиваемые swiss подарили на день рождения — от всего отдела. И от Игоря с Вахтангом в том числе. Как-то некстати Лёша вспоминает, что Гнездилов баловался энергетиками, а Леонов предпочитал чаи с элеутерококком и мате. На парковке возле отделения Леонидова пытается не пропустить к свободному месту тойота с гордой приставкой «лэнд крузер», но машина не местная, с чужими номерами — значит, кто-то борзеет; и Леонидов на своем додже пару раз беззвучно моргает проблесковыми огнями «люстры» на крыше и паркуется сам. Тонировка у тойоты такая, что о светопропускаемости водитель явно не слышал, но он внезапно решает не начинать конфликт и выезжает на дорогу. Леонидов записывает номера и привычно скидывает смс, чтобы пробить товарища, и только потом смотрит, кому отправил. Тут его не спас даже простимулированный кофе мозг: все данные он по привычке сбросил Вахтангу. Нервы, похоже, закончились вместе с Леоновым: Лёша переходит в «контакты», зажимает нужный и выбирает «удалить» среди всех предложенных вариантов. На экране высвечивается полоса поиска всех данных и их удаления. На «100%» Лёша выключает телефон. В конференц-зале не так многолюдно, как вчера: Леонидов успел в коридоре услышать, что часть парней была отправлена к дому печально известного Рязанова, и все разговоры только о взрыве, поэтому никто не комментирует долгое лёшино отсутствие, только Скворцов поднимает глаза:        — Ну, как съездил? — спрашивает он. Лёша вместо ответа бросает ему флешку.        — Здесь по Гнездилову, — сипит он, обнаруживая, что голос так и не вернулся. Скворцов смотрит на него так, словно у Леонидова вторая голова выросла. Он открывает рот и явно хочет задать один-единственный вопрос, но только качает головой, закусывая нижнюю губу. Оставшиеся в конференц-зале оперативники отрываются от дел, кто-то вызванивает программиста, чтобы вывести все записи на один экран. Тому приходится повозиться, потому что на камерах Рязанов сэкономил, и с первого раза ничего не запускается. Они многое проматывают, пока, наконец, на одном из изображений не появляется Игорь. Он не просто пьяный или обкуренный, а в хлам, едва-едва переставляет ноги, но целенаправленно идёт к машине. Лёша отстранённо думает, какое количество аварий в итоге не было им спровоцировано в то утро. До своего мерседеса Игорь не доходит. Машину он оставил немногим дальше служебного выезда, тот кусок дороги камера не захватывала, как и пространство по обеим сторонам от ворот. Где-то там, видимо, и сидел убийца. Видно, как из-за края картинки нападавший коротко замахивается каким-то вытянутым предметом, из-за дрянного качества непонятно, и бьёт — Игорь заваливается, явно ударяясь лицом, уже мёртвый. Даже на нечётком изображении видно, как деформировался череп. Не видно ни рук, ни лица убийцы, только то, как он тянет тело Игоря в кусты, в которых потом его и обнаружат. Лёша думает, что на этом запись дальше можно и не смотреть, но картинка и звук идут.        — Сюда, сюда смотрите! — говорит один из оперативников, тыкая в верхнее изображение. Их подозреваемый впервые так засветил и себя и машину, скорее всего, не зная, что камера пишет и этот угол. Видно, как убийца достаёт из багажника машины нечто длинное в чёрном чехле, и уже по слепым зонам возвращается в зону первой камеры, снова исчезая в кустах. Через минуту становится понятно, зачем. Программист выбегает из кабинета, прикрыв ладонью рот; Лёша смотрит — и слушает — не отрываясь, чувствуя подступающую тошноту. Мерзкий, впивающийся в мозг, звук перепиливаемых позвонков.        — Что ж изображение-то такое паршивое, — ругается Скворцов. — Зато звук какой!        — В том-то и дело, что звук. Видишь, как время подгадал, там за музыкой никто ничего не услышал, — хрипит Леонидов. У Рязанова он успел узнать, что в клубе в ту ночь выступала приглашённая певичка из числа красивых, тупых, но известных.        — Там полклуба было пьяных и обдолбанных, ещё бы они что-то услышали, — мрачно резюмирует Скворцов. — Жалко, что этот подонок в маске, ни разу лицо не засветил. Теперь у них есть запись убийства, и это уже много. Машину находят быстро — в прямом смысле: Леонидову через семь минут информатор пишет, что горелый остов именно этой Нексии нашли утром в кювете возле одной из трасс. Лёша слегка теряется в делах, слегка воодушевлённый новыми наводками, но приступ работоспособности заканчивается. Леонидов пытается объяснить одному из старших лейтенантов Скворцова что-то в документах и путается в словах, дважды повторяет одно и то же, закашливается, сипит, как испорченный чайник, и в итоге печатает всё, что хотел сказать, на компьютере. Уже совсем поздно, когда в конференц-зал входит Георгиевский, тут же приказавший Скворцову распустить всех своих до утра. Парни торопливо выходят, Скворцов — последний, он бросает пристальный взгляд на Лёшу и плотно закрывает за собой дверь.        — Ты вообще думал, чем для тебя это могло закончиться? — спрашивает Георгиевский. Этого вопроса Леонидов ожидал меньше всего, шеф вроде как должен отчитать его за самодеятельность.        — Это принесло пользу, товарищ полковник, — коротко отвечает он, стараясь, чтобы его слова можно было понять за этим каркающим хрипением. Георгиевский смотрит на него с какой-то сложной эмоцией во взгляде:        — Чтобы я тебя завтра здесь не видел, — цедит он. — Гросин обещает лично открутить тебе голову за все эти выступления, поэтому можешь считать, что этот выходной — подарок от него. Георгиевский знает жестовый язык, и они периодически так общаются, поэтому шеф внимательно смотрит, когда Леонидов заторможено жестикулирует «расследование идёт, товарищ полковник».        — Значит, ты вернёшься к расследованию послезавтра, понял? Без тебя есть кому работать, ты своё дело сделал, — Георгиевский даёт понять, что разговор окончен, но из конференц-зала не уходит, ждёт, пока Леонидов выключит компьютер и заберёт вещи, и только после этого выпускает его в коридор. Шеф уходит, а Лёша понимает, что как-то давно не видел свою собаку, да и к Рязанову Пёс не ездил, то есть рядом его не было с самого утра. Леонидов хрипло шепчет «Пёс!», но с таким же успехом он может кричать под водой, качество издаваемых им звуков явно не DolbyDidgital. В их старом кабинете собаки нет, да и дверь туда закрыта на ключ — эксперты занимались рабочим местом Вахтанга, так что единственным возможным место нахождения Пса становится лаборатория. Лёша знает, что Лена работает в ночь, снова заменяя Горина — тот со своей группой уехал заниматься сгоревшим домом Рязанова. Леонидов печатает на телефоне «Ты не видела Пса?» и только после этого заходит в бывшей жене. На столе у Жаровой буквально горы бумаг, Лёша краем глаза видит подпись Вахтанга на одном из документов. Лена поднимает на него взгляд, удивлённо моргая, когда прочитывает вопрос.        — Я же его Максу отвезла, — удивительно мягко напоминает она. Лёша болезненно жмурится, но не удивляется, что забыл: у него не голова, а дуршлаг, соображает просто отвратительно. Синтетический разум словно выводит выжигателем внутри черепа «я же говорил».        — Чёрт, извини, — говорит Лёша, вернее, пытается сказать, но звучит при этом так, что заставляет Лену оторваться от документов. Однако Максу она давно бы уже начала выговаривать за нездоровый образ жизни, недостаток сна и необходимость себя беречь, несмотря на то, что дата развода скоро отметит энный юбилей. А Леонидову ничего не говорит, молчит, хотя, казалось бы, тоже бывший муж, но второй — может быть, в этом причина, чётное число — дурная примета? Ему определённо надо поспать.        — Макс не показался расстроенным, — говорит вдруг она, поймав этими словами Лёшу в самых дверях. — Из-за Леонова. На это Леонидов предпочитает не реагировать. По пути домой он вспоминает, что у них вроде как заканчивалось что-то из продуктов, а Макс обещал не выбираться из своего заточения даже в магазин, но всё это остаётся в пролёте — у Лёши просто-напросто слипаются глаза, а предохранители Чистильщика явно в шаге от срабатывания — то есть его вырубит. И Леонидов просто едет домой, никуда не сворачивая. Его парковочное место во дворе занято японским паркетником: Лёшу хватает встать так, чтобы заблокировать выезд наглецу. Лифт по ощущениям едет в десять тысяч раз медленнее обычного, Леонидов головой приваливается к стенке, чего раньше никогда не делал. Из заляпанного зеркала на него смотрит зомби. Лёша не сразу понимает, когда лифт останавливается на его этаже, и едва не укатывается снова на первый. Что удивительно, он с первого раза попадает ключом в замок, хотя руки подрагивают, и едва не спотыкается о Пса в тёмной прихожей. Собака выглядит гораздо бодрее — был бы Лёша чуть более отдохнувшим, то обрадовался бы, Пёс уже в том возрасте, когда начинаешь переживать «а вдруг». Уже двенадцатый час, и Леонидов успевает подумать, что Макс уже лёг, но тот появляется в коридоре.        — Я уже подумал, что ты решил поселиться на работе, — ворчит он, но смотрит с тревогой. Рядом снова поскуливает Пёс, извиняясь ни за что каждой тонкой ноткой в этом плаче, и Лёша мысленно транслирует ему «Ты ни в чём не виноват», и эта связь забирает последние, кажется, силы. Он с усилием стягивает куртку и снимает ботинки, чтобы просто сесть на пол и откинуться головой на стену. Ему не нужно смотреть, чтобы знать, что Макс сейчас сядет рядом, и на лице у него будет написан вопрос, что там с его делом, но Максимов превосходит его ожидания: действительно садится, но вместо слов обнимает Лёшу одной рукой, укладывая его голову себе на плечо. Леонидов просидел бы так целую вечность, он задрёмывает, но зашевелившийся под боком Макс будит его. Лёша отрицательно мотает головой на «поесть», пусть и понимает, что надо, но он едва не теряет сознание от усталости. Хотя в душ всё равно идёт: после резни в доме Рязанова на руках фантомно ощущается кровь, стягивающая до боли кожу, даже после адского душа в подвале убежища. Это чистая психосоматика, но Лёша всё равно настраивает воду так, чтобы обжигало. Потом он сидит, завернувшись в полотенце, смотрит на разбитые пальцы, начиная понимать, почему Чистильщик их не трогает: у физической боли хотя бы есть чёткая локализация, в отличие от разъедающей душу вины. Макс по той же самой причине никогда ничего не обрабатывал — хотя он-то, конечно, больше рассчитывал на помощь и заботу Лены. С этим почему-то не хочется мириться, но у Леонидова нет сил: он переодевается в чистые штаны и футболку, оставляет полотенце на сушилке неопрятным комком, за который сам всегда выговаривает Максу, и плетётся в спальню. Его выключает, как только он касается головой подушки. Из плотной темноты Лёша резко проваливается в мир своего подсознания: мёртвый Вахтанг поднимает глаза и оказывается Игорем с обрубком шеи на плечах, протягивающим ему свою голову, на лбу у которой прибит пустой автомобильный номер. Отопительный котёл взрывается, разлетаясь длинными ножевыми лезвиями, срезающими кусты — у мёртвого Игоря в странных судорогах подёргиваются ноги. Вахтанг поправляет на себе порванную окровавленную рубашку и жалуется, что испортили хорошую вещь. Игорь обезглавленной курицей мечется по кабинету в поисках своей шляпы — Лёша говорит ему, что она ему больше не нужна, надеть не на что, но поворачивается к нему Вахтанг и отмахивается, роется в развалинах котельной, где потерял своё сердце. Кто-то невидимый, тяжело дышащий за спиной, сначала бьёт Леонидова в грудь, переламывая рёбра, а потом медленно отпиливает голову. Из кошмара Леонидова выдёргивает визгливый собачий лай за стеной — настырная соседская чихуахуа. Лёша не сразу понимает, где он и как, снова находит часы на полке у изголовья: он спал чуть больше четырёх часов. Судя по нетронутой второй половине кровати, Макс решил его не тревожить и лёг на диване. Леонидов не может снова лечь, хотя хочется, но кошмар был слишком яркий, его потряхивает, он хочет пить и, сонный, плетётся на кухню, поймав своё отражение в чайнике: серо-зелёный, чуть опухший от сна — Чистильщик филонит, тоже отдыхает. И всё равно в отражении на него смотрит его версия пятнадцатилетней, как минимум, давности. Когда он только-только начал работу в тогдашней милиции и сутками впахивал на мизерную зарплату молодого опера, вечно полуголодный и в форме на два размера больше. На обратном пути в кровать он заглядывает в гостиную: Макс не спит, в наушниках смотрит на планшете фильм — его любимый французский боевик, судя по мелькающим кадрам. На столике возле дивана лежат телефоны: и Лёши, и Максимова.        — Никто не звонил? — еле шепчет Леонидов, подходя ближе. Макс ставит фильм на паузу.        — Звонили узнать, что ты не остался работать дальше, — улыбается Максимов. — Но пока всё тихо, — и в этом «пока» явственно слышится зловещее предзнаменование грядущего появления убийцы, Макс подобные вещи чувствует. — Иди, отдыхай. Лёша кивает и закашливается, Максимов на это вскидывается, явно что-то вспомнив, и исчезает в коридоре. Чем-то шуршит в ванной и возвращается с чем-то, зажатым в кулаке. Леонидов непонимающе смотрит, и Макс кладёт ему на ладонь большие липкие жёлтые таблетки, Лёша языком заталкивает их за щеку. Что-то с анестетиком — боль в горле уходит после нескольких сглатываний. Он благодарно сжимает руку Макса, едва удерживаясь от того, чтобы не просить его пойти лечь вместе с ним: одному засыпать слишком неуютно, но Макс сбил себе режим без необходимости вставать каждый день на работу, и это будет для него мукой. Лёша в любом случае всё ещё вымотанный настолько, что снова засыпает, едва оказавшись в горизонтальном положении. Кинолог Витя бережно даёт ему в руки щенка — тот оказывается с человеческими голубыми глазами Максимова, густым басом Жарова говорит «Служу закону» и подбрасывает вверх свою тоже отрезанную голову, которая летит, как бомба, и взрывает яхту. Убитый безликий криминалист предлагает Леонидову гранёный стакан, из которого поднимается пар, и говорит, что это круче, чем сорок градусов — Лёша отпивает и падает на колени, он выпил чистейшей кислоты, разъедающей внутренности, но он не успевает даже закричать, когда ветки кустов, заострённые как пики, насквозь пронзают его тело, останавливая сердце. Лёша резко садится, проснувшись с хрипами вместо крика, хватаясь руками за горло, и долго не может отдышаться. Через шторы пробивается солнечный свет, он проспал до обеда. Телефон перекочевал в изголовье кровати: с работы ни одного пропущенного, зато есть сообщение от Макса: ушли с Псом гулять и в магазин. По-хорошему, Максимов должен сидеть дома, мало ли что придёт в голову прокурору, а собаку выгуливает Лёша, но сейчас он бы просто не смог. Лечь обратно тоже не может, обрывки кошмаров водят хоровод перед глазами. Хочется напиться. Чистильщик молчит, и Лёша находит тщательно спрятанную бутылку водки, пусть и понимает, что этиловый спирт у него в организме не задержится. Выпить он не успевает: то ли выключается сам, то ли синтетика помогает. Просыпается под звук открываемой двери. Пёс, умная зараза, сразу же чувствует запах алкоголя и на кухню прибегает с громким лаем. Следом за собакой появляется Максимов, несущий в каждой руке по пакету из супермаркета, и замирает на кухонном пороге. Лёша на него не смотрит. Макс ставит пакеты на стол и выливает бутылку в раковину, водка с шумом закручивается в стоке.        — Нажраться захотелось? — резко спрашивает он. — Нашёл же повод. Лёша дёргается от его слов, но молчит. Упирается локтями в колени и прячет лицо в ладонях. Вахтанг — это его боль, он с ним даже дольше, чем с Максом проработал. Это сидит глубоко в голове: невысказанное, не отболевшее. Но сказать Максу кажется жестоким и несправедливым. Максимов уходит мыть руки, возвращается, разбирает пакеты. Лёшу хватает положить голову на стол поверх сложенных рук и прикрыть глаза. Закипает кастрюля, свистит чайник, Леонидов растворяется в этих привычных звуках, позволяя ожившему Чистильщику копаться в мозгах, приводя мысли в порядок. К тому моменту, как Макс ставит перед ним тарелку овощей с мясом, кошмары становятся в памяти более упорядоченными и не настолько острыми.        — К вам должен был приезжать кто-то из СК, — осторожно спрашивает Макс, пока Лёша сосредотачивается на том, чтобы не задремать с вилкой возле рта.        — Следователь сказал, чтобы ты нигде не светился, — бормочет Леонидов, кивая каждому своему слову. — Прокурор пока молчит. Макс с явным трудом обрабатывает его хрипяще-сипящие слова, половину точно не понимая. Лёша забирает у него его же телефон, прижимает палец Макса к отпечатку и открывает заметки, печатая всё то, что не смог сказать. Макс быстро читает, пробегая глазами по строчкам, и кивает. Леонидов, разомлевший от еды, вырубается на диване в большой комнате, завернувшись в пахнущий Максимовым плед — родной запах успокаивает. В этот раз его сон отчётливо контролируется Чистильщиком, давящим любые зарождающиеся в подсознании образы, и Лёша открывает глаза уже вечером. На кухне работает телевизор, но Леонидов приходит не на звук, а, скорее, на свет и тепло, как мотылёк. Макс смотрит сначала на него, потом — в экран, и Лёша догадывается повернуться. Наверное, после школы ему надо было поступать в театральный: в новостях продолжают показывать шокирующие кадры, снятые в полуразрушенном доме Рязанова: нетронутые взрывом комнаты залиты кровью до потолка, и Леонидов смотрит на всё это так, как будто впервые видит. Журналистка уверенно произносит «Чистильщик». Леонидов этому рад — его действия отделяют от убийств неизвестного преступника. Макс, как и Скворцов вчера, смотрит на него, как на вымышленное существо, но во взгляде у Макса не то презрение, не то отвращение.        — Самому не страшно? — наконец спрашивает Максимов, больно тыкая его вилкой в открытую ладонь. Лёша задумчиво смотрит на четыре вдавленных следа от зубцов и качает головой. Это не ответ на вопрос, а понимание, что у Макса многое накопилось, и он собирается вывалить всё.        — Так и будешь держать меня здесь? — Макс говорит это так, как будто это здесь Лёша — маньяк, заперший его насильно в своём логове. — Уже столько времени прошло.        — И что? — тихо спрашивает Леонидов. Голос у него подчёркнуто спокойный. — Я защищаю тебя, в первую очередь.        — Такая защита мне не нужна, — рычит Макс. — Сам справился бы.        — Ты так и не понял, во что ввязался, — Лёша только вздыхает. — Привык, что можно наплевать на всех и расследовать в одиночку. Все средства хороши.        — Зато есть результат, — огрызается Максимов.        — Самый главный результат для меня это тот факт, что тебя до сих пор не убили, — срывается Лёша, он негромко всё это говорит, больше сипит. — А ты не представляешь даже, как много было желающих, о которых не пишут в криминальных сводках, потому что не знают даже их имён. Я не хочу тебя хоронить! Он понимает, что именно сказал, потому что Макс мгновенно затыкается и смотрит на него слегка округлившимся глазами.        — Поправь, если я неправильно тебя понял, — медленно говорит он. — Я раскрывал все дела и не был убит ни в ходе расследований, ни после, ни между ними только из-за тебя? Лёша отвечает «да», не задумываясь. Кое-кому пора повзрослеть.        — А этот Бобров? Всё с самого начала указывало на тебя, и в итоге оказалось правдой, — вдруг вспоминает Макс.        — Честно? Учитывая, что это был единственный способ навести тебя на Чистильщика и его деятельность, и то, что часы и отпечаток обуви я оставил тогда как самые очевидные подсказки? — Лёша кашляет, горло сухо горит изнутри.        — То есть, я не Шерлок Холмс, — Макс прокашливается, словно у него в горле стоит комок. — И всё это было спланировано. Лёша кивает.        — А Георгиевский?..        — Он знал всё с самого начала. Неужели ты думаешь, что у меня вот так бы получалось исчезать во время розыскных мероприятий? Макс молчит в ответ, Лёша не продолжает дальнейший диалог, тем более, что Максимову не стоит знать, кто стоит за появлением Чистильщика. Потому что Георгиевский в самом конце списка. Выходной заканчивается слишком быстро, особенно учитывая, что большую часть суток Леонидов проспал. Утром под боком обнаруживается Максимов, и Лёша этому даже рад: они не спали вместе какое-то время, потому что Макс не то обиделся, не то загнался. Сейчас он спит так крепко, что на лёшин будильник никак не реагирует, зато из коридора приходит Пёс, всем своим видом намекая, что неплохо было бы и погулять. Леонидов снова цедит спортпит вместо завтрака, на заваривание кофе даже время не хочется тратить, а Макс проснётся хорошо, если к двум часам дня. После сна и лекарств Лёше чуть легче, хотя говорить по-прежнему больно, и он всё ещё сипит. На улице он ждёт, пока Пёс закончит все свои важные собачьи дела, общаясь с информаторами в их закрытом чате, и одна из новостей настораживает. Судя по всему, на свою — основную — работу Леонидов может и опоздать, о чём и пишет шефу. Когда радио в машине сообщает, что на часах шесть часов одиннадцать минут и день будет ясным, Лёша уже на полпути к зданию старой тюрьмы, спрятанному в лесах, как и чёртова котельная. «Куда мы едем?» — спрашивает Пёс у него в голове. Лёша запоздало вспоминает, что собака тут ни разу и не была.        — Хочу посмотреть ножи, — вслух отвечает Леонидов. Это не вся правда, но Псу не надо об этом знать. Ему вроде как хватает этого объяснения. На подъезде к тюрьме Лёша переводит телефон в самолётный режим, снимает часы. Пёс искоса смотрит, как хозяин надевает капюшон, перчатки и лицевую часть маски Чистильщика — на самом деле там полноценный шлем, но сейчас ему нужно только закрыть лицо. Леонидов бросает Псу «охраняй» и выходит из машины. До ворот пешком ещё метров триста, но там уже дорога просматривается. Перед воротами он останавливается, пока зелёный лазер датчика не реагирует на него, позволяя войти. До дверей тюрьмы Лёша идёт с поднятыми руками: снайпера здесь на вышках не сидят, но специальные охранные системы лучше лишний раз не тревожить. Вряд ли его смогут убить, но получить пулемётную очередь в упор будет неприятно, потому что в подвалах этой тюрьмы обитает оружейник Гросина.        — Показывай, что есть, — коротко приказывает Лёша, уже спустившись в мастерские. Из-за преобразователя голоса в маске он всегда звучит угрожающе, а уж охрипший… Оружейник по кличке Чуб, из-за идиотской причёски как у запорожских казаков, проводит в воздухе рукой, разворачивая голографический экран, и отходит в сторону, пока Леонидов выбирает из возможных вариантов. Голография тем и удобна: ему не нужно даже брать настоящие модели в руки, пока он не определится окончательно, потому что голограммы выглядят и ощущаются как живые ножи.        — Вот этот за семь? — Лёша проводит подушечкой пальца по кромке лезвия уже настоящего ножа, тактического S7, слегка переделанного Чубом. — На голограмме он совсем по-другому выглядел. Впарить хотел?        — Сука ты, Чистильщик, — со вздохом говорит Чуб. — Одно разочарование с тобой, я эти ножи по дешёвке нашёл, думал, сэкономлю, мексиканец знакомый отправил.        — Ты бы ещё резинки по дешёвке взял, — не удерживается Лёша. — На детях потом бы экономил. Чуб бросает на него полный ненависти взгляд, но Чистильщик перехватывает контроль, а Лёша не останавливает его: через секунду оружейник кричит от боли, когда его рука начинает хрустеть в чужой хватке.        — Да понял я, понял! — стонет он, и Чистильщик разжимает пальцы. Лёша отдаёт Чубу завёрнутые в кусок кожи старые ножи — стерильные, без отпечатков и следов крови; оружейник обычно переплавляет их. Он продолжает баюкать руку, даже когда забирает у Леонидова деньги: только наличные, в специальном пакете и обработанные. Чистильщик не оставляет следов. Цель визита, конечно, была не в ножах, и Лёша задумывается, как получить информацию у оружейника, не прибегая к помощи Чистильщика — тот может ненароком всё-таки что-то сломать, но Чуб то ли чувствует, что от него не только за оружием пришли, то ли чересчур трепливый сегодня.        — Слушай, — неловко говорит Чуб на пороге. — Приходил тут один, только в маске был, лица не рассмотреть, конечно. Искал того, кто ножи берёт.        — И ты сказал? Чистильщик чувствует ложь, но опасность он ощущает куда острее, поэтому, когда Чуб резко поворачивается из-за прилавка с пистолетом в руке и нажимает на спусковой крючок, Леонидов оказывается на сантиметр правее пролетевшей пули. Был бы верующим — перекрестился, но Чистильщик-атеист более надёжная боевая единица.        — Кто к тебе сюда приходит, расскажи? — рычит он голосом Чистильщика, заломив Чубу руку, но отпускает, как только тот начинает дёргаться. Оружейник вроде бы понимает, что шансов маловато и дёргается в сторону, где оказывается дверь, захлопнувшаяся прямо перед носом Леонидова, но Чистильщик выносит её вместе с петлями. Чуб бежит по узкому коридору где-то впереди, Чистильщик слышит его дыхание, пока преследует. Коридор заканчивается лестницей, и, когда Леонидов готов уже сбить оружейника с ног, тот спотыкается сам, об свою же ногу, и летит через перила. Чистильщик более грациозно спрыгивает через пролёт: на облупившихся ступенях кровь и мозговое вещество выглядят неудачной попыткой ремонта. Чуб лежит в нелепой, изломанной позе. Лёша сплёвывает на пыльный пол — вот и поговорили. Оружейник вряд ли много растрепал, но приходившему неизвестному и этого оказалось достаточно, чтобы начать резню. Непонятно, почему полицейских: Чуб не знал о личности Леонидова. Лёша думает, что надо звонить Гросину, рассказать, что оружейник оказался той ещё сукой и предателем, а потом возвращаться в отделение, когда у трупа возле его ног начинает вибрировать чудом уцелевший в кармане жилета телефон. Тут же начинает сходить с ума синтетика в лёшиной голове, он скрипит зубами от резкой боли, но телефон всё-таки берёт в руку. Вызов оказывается сброшен, но, вместо заставки, на экране таймер отсчитывает последнюю минуту. Чистильщик реагирует быстрее, тут же замыкая контроль на себе: Лёша отстранённо болтается в собственных мозгах, понимая теперь, что вся мастерская напичкана пластиковой взрывчаткой. Он ещё при входе в здание тюрьмы не мог понять, что не так, а Чистильщик, видимо, сапёрным делом не занимался и не разобрался сразу. Зато сейчас успел всё проанализировать, и, прежде чем спасаться бегством, сдёргивает с шеи мёртвого оружейника шнурок с брелоком, который на самом деле является сложным устройством, коммуникатором, способным включать и отключать охранную систему. Иначе Чистильщик может уйти от взрыва, но на улице его изрешетит крупнокалиберными пулями. На то, чтобы обезопасить себе дорогу до ворот, у него уходит секунд десять: синтетика отлично разбирается с техникой. А потом он прыгает обратно на верхнюю площадку лестницы и бежит по коридору обратно в комнату с голограммами, через разблокированные двери и дальше снова по коридору. Синтетический разум вибрирует в ожидании взрыва, когда Чистильщик оказывается на улице. Леонидов сам же, в глубине своего мозга, успевает испугаться, что не вся охранная система отключилась, потому что его ослепляет почти неоновым светом. Но ни одна из пулемётных установок не стреляет, только спятивший прожектор безумно крутится вокруг своей оси, и этих нескольких секунд не хватает, чтобы Чистильщик смог отбежать дальше, и тюрьма за его спиной взрывается. Леонидова отбрасывает к воротам, безжалостно швыряя об землю, когда три надземных этажа тюрьмы оседают, погребая мастерскую и мёртвого оружейника. Чистильщик сбрасывает контроль, чтобы сохранить силы, и Лёша резко оказывается возвращён в собственное тело. Пытается подняться, бестолково дёргает руками, выплывая из накатывающей темноты, но зря — перед глазами всё вспыхивает, и он бессильно роняет голову. По ушам резко бьёт «Вставай!», выкрикнутое чьим-то грубым басом. Лает Пёс, и в лае Лёша отчётливо разбирает слова, вычленяя их из бешено стучащей крови в ушах. Лай — и лапами по груди и животу.        — Тише-тише, — он отталкивает собаку, принявшуюся лизать его в лицо. — Откуда ты тут взялся? « — Тебя долго не было», — рычит тот. « — А потом взрыв». Лёша не знает даже, сколько времени прошло. Он всё ещё возле самых ворот, поодаль догорает тюрьма, в воздухе пепел, вокруг обломки кирпичей, составлявших ещё недавно стены. Надо возвращаться к машине, не сидеть же на пожарище, и синтетика мягко мобилизуется в его голове. Мягко, потому что у него сотрясение, он контужен и — неожиданно, — барабанная перепонка правого уха перфорирована. С ожогами и ушибами из-за взрыва Чистильщик уже справился, и теперь возится среди мозгов. Уже в Додже Лёша откидывается на сиденье и прикрывает глаза, пока дозванивается до Гросина. Всегда хладнокровный, тот оказывается действительно шокирован как предательством оружейника, так и мастерской, начинённой взрывчаткой. Леонидову слышно, как Гросин тут же параллельно общается с кем-то, чтобы группа зачистки выехала немедленно, и звонок заканчивается. Лёша сидит неподвижно вместе с Псом, положившим ему голову на колени, пока Чистильщик занимается регенерацией. Радио в машине сообщает, что уже девять часов утра. Синтетический разум язвит, что день начинается прекрасно. Лёше всё равно приходится завести машину и ехать, как минимум, чтобы его не успела увидеть группа зачистки. Не то чтобы это большая проблема: Гросин простит ему десять лишних трупов ради сохранения инкогнито Чистильщика. Он возвращается в отделение около десяти. Дежурная — сегодня старший лейтенант Власова — смотрит на него с жалостью: Леонидов себя в зеркало видел, и ничего хорошего там нет, труп-трупом, даром, что Чистильщик успел за время дороги что-то там подлечил. Лёша заглядывает в конференц-зал просто поздороваться со Скворцовым и его парнями: те работают с информацией, полученной Леонидовым накануне выходного, в том числе с делами тех, у кого есть хотя бы минимальная причина убивать полицейских. Очередное напоминание о том, кого Лёша спасти не смог, встречает его, когда он выходит из кабинета Георгиевского: пришлось доложить шефу, что оружейник сливал информацию на сторону. В любом случае это будет уже внутреннее расследование, и заниматься им будут в том числе безопасники Гросина. Алину Леонову — Алю, как её всегда называл Вахтанг, — Леонидов встречает возле их старого кабинета. Георгиевский обмолвился, что ни одно из тел убитых пока не выдали для похорон из-за затянувшейся работы экспертов.        — Вы майор Леонидов? — спрашивает она, поймав его взгляд. Так бы он, может быть, и прошёл бы мимо. Последний раз они виделись на свадьбе, как же давно это было…        — Можно просто Алексей, — сипит он. Кашляет, горло постоянно раздражено, потому что не разговаривать никак нельзя. Алина выглядит так, как он себя чувствует: красивое лицо девушки выглядит опухшим, словно она не переставала оплакивать супруга со дня его гибели; под глазами круги, волосы скручены в небрежный пучок. Леонидов не сразу понимает, что на ней свитер Вахтанга, сидящий на хрупкой Алине мешком.        — Мы можем поговорить? — просит она, и какое право Лёша имеет ей отказать. В их старый кабинет вдову Вахтанга он просто не может привести: эксперты закончили свою работу там, но на столах Леонова и Гнездилова лежат венки, несмотря на то, что на первом этаже, у входа, тоже сделали небольшой мемориал, и они сидят в итоге в пустом кабинете отсутствующего сегодня статиста.        — Я хотела кричать и ругаться, — говорит она, не скрывая слёз. — Говорить, что это вы во всём виноваты, что он погиб из-за всех вас и этой работы.        — Вы имеете полное право, — Лёша поднимает глаза. — Я должен был идти вместе с ним. В этот момент он ожидает чего угодно: он знает, что Алина в курсе, с кем её муж поехал на ту котельную. И Леонидов сам знает — он виноват: что не занялся этим делом один, что Вахтанг отправился тогда с ним, что отпустил его, отвлекшись на телефон. Эта смерть полностью лежит на нём. Но Алина качает головой:        — Перед свадьбой мы с Вахтангом говорили об этом, — вдруг говорит она. — Он очень хотел, чтобы я полностью осознавала всю опасность его… то есть вашей работы. И что такое может произойти. Я знала, куда отпускаю мужа каждое утро, знала, что он может не вернуться. Но никто не мог предсказать, что это случится так скоро. Она смаргивает слёзы и встаёт из-за стола, Лёша поднимается следом проводить её, но возле дверей Алина останавливается и поворачивается к нему, неожиданно забирая его руки в свои.        — Вахтанг не хотел бы, чтобы вы себя винили, я это точно знаю, — мягко, но уверенно говорит она. — Вы не сделали ничего дурного. От этих слов Лёша жмурится до боли. Леонова он не уберёг. Он провожает Алину до самого выхода, но вернуться в конференц-зал не успевает: звонит телефон, и от вибрации у Лёши словно разламывается что-то в висках — контузия, похоже, оказалась серьёзней, чем он предполагал. Чистильщик вроде бы пытается что-то лечить, Леонидову больновато, но в целом терпимо. Лёша отвечает на звонок: это эксперт из судебного морга:        — Слушай, твой этот хирург знакомый из нашего госпиталя вроде же участвовал во вскрытиях? Мне бы тут ещё одно мнение не помешало. Судмед из морга напрямую связан с Гросиным. О Чистильщике, разумеется, он ничего не знает, но и Илью, и Леонидова в башне регулярно встречает. Илья эту неделю безлошадный, его пикап страдает на СТО, что-то там со сходом-развалом, и Лёша решает съездить за ним сам, всё равно после разговора с Алиной работоспособность стремится к нулю. В госпитале он показывает пропуск — силами Ильи у него он постоянный, — и целенаправленно идёт в ординаторскую, зная, что у Майорова совсем недавно закончилась операция. Илья пишет протокол и не сразу слышит, что кто-то пришел: Лёша стучит чуть громче в приоткрытую дверь и сипло здоровается.        — И тебе привет… — Илья отрывается от бумаг. — С чем на этот раз пожаловал?        — В морге хотят твою консультацию, — начинает Лёша, но Майоров его перебивает:        — Об этом потом расскажешь, с тобой что? Лёша смотрит на него непонимающе. Илья вздыхает и взмахом руки подзывает ближе, заставляя сесть.        — У тебя из уха кровь идёт, — поясняет он. Леонидов беззвучно чертыхается, особенно, когда включает фронтальную камеру на телефоне и видит своё отражение. Удивительно, но на это реагирует Чистильщик: раздражённо сообщает, что лечил мозги и забыл про ухо. Синтетика жужжит, как рой злых пчёл, и начинает отращивать новую барабанную перепонку.        — Сейчас пройдёт, — отмахивается Лёша. Илья качает головой и бросает в него пачкой салфеток, а сам уходит переодеться — не в халате же ехать. В морге Лёша предпочитает не заходить дальше охраняемого предбанника, зная, что буквально в нескольких десятках метров от него в каких-то холодильниках лежат тела всех погибших из-за этого маньяка. Старший судмед забирает Илью в прозекторскую, а Леонидов медитирует на плакат о профилактике гемоконтактных инфекций среди медперсонала.        — Леонидов, — эксперт выглядывает в коридор. — Иди-ка сюда, есть, на что посмотреть. Лёша не знает, чего ждёт: что из одного из холодильников ему выкатят уже вскрытого и выпотрошенного убийцу? Но его зовут совсем в другую комнату, с большим окном, между стёклами бьётся проснувшаяся муха, и яркий солнечный свет ослепляет, когда он заходит, а потом, проморгавшись, видит, что никакого тела нет. Кроме эксперта и Майорова здесь же оказывается Георгиевский.        — У нас есть все основания полагать, что у Чистильщика появился подражатель, — сурово чеканит шеф. Он никогда не говорит Леонидову «у тебя» или «у вас», Георгиевский предпочитает отделять живого Лёшу от его синтетического разума.        — Что? — в одно мгновение у Леонидова земля уходит из-под ног, он хватается за стол, пошатнувшись. Из уха, по ощущениям, горячие капли стекают на шею. — Не может быть. А потом лежащий на специальной подставке коммуникатор, до этого им незамеченный, загорается голограммой Гросина. Лёша слышит его, но словно сквозь вату, пока Чистильщик не включается в процесс, заставляя его усваивать информацию, и всё равно слова Гросина звучат как нечто невозможное. Особенно, когда тот говорит, что подражатель мало того, что убивает своих жертв ножом — кроме Игоря, получается, — причём, ножом, полученным от одного и того же оружейника, практически идентичным оружию Чистильщика, так ещё и характер нанесения ран, сила удара и последующие повреждения более, чем похожи.        — Хотите сказать, что у вас сбежал какой-то эксперимент? — спрашивает Илья, и до Лёши не сразу доходит, но зашевелившийся Чистильщик помогает понять. Нет ни малейшей вероятности, что обычный человек мог бы с такой точностью подражать убийствам Чистильщика. А значит, их маньяк тоже должен быть с синтетическими мозгами.        — Под ногтями у последней жертвы подражателя были обнаружены частички кожи. Видимо, наш криминалист каким-то образом смог оцарапать нападавшего.        — И? — Илья вскидывает брови. — Он где-то светился уже?        — Я бы сказал, везде, — кивает Георгиевский. — Это Алтухов Семён Александрович. Товарищ майор, — он кивает на Леонидова. — Должен его помнить. Лучше бы Леонидов его помнил только по той причине, что у Алтухова всё время их учёбы в Академии была кличка Пастернак, потому что на первом же свидании он опозорился перед студенткой филологического, ляпнув что «Доктор Живаго» написал Лермонтов. И даже в спецназ Алтухов ушёл вместе с этим позывным. Но вместе с этими воспоминаниями неминуемо всплывают и другие. «Лёша сидит в пустой аудитории рядом с экзаменационной комнатой, потому что перед ним ещё человек десять, а, по скромному мнению Леонидова, знания любят тишину. Они сдают право, и Лёше на самом деле волноваться не о чем, он честно учил весь год, и офицер-преподаватель отзывался о нём только положительно, но нервы берут своё, он слегка теряется в билетах и поднимает голову, только когда Максимов кладёт подбородок ему на макушку, а свои огромные ладони — на плечи. Макс никогда ему не скажет, что простоял возле аудитории, любуясь: жаркое июньское солнце, несмотря на раннее утро, пляшущие в ярких лучах пылинки, лёшин китель, развешенный на спинке стула, гора его конспектов на соседней парте, аккуратно закатанные рукава рубашки, поблескивающая на свету полевая буква «к». Макс младше его на год, и свои экзамены уже сдал, чудом не завалив физподготовку — из-за конфликта с преподавателем и только потому, что предпочитал занятия боксом всему остальному. Лёша слышит в коридоре свою фамилию и, торопливо сжав руку Макса, идёт в экзаменационную аудиторию, не заметив из-за нервов и спешки, как от двери в ту комнату, где остался Максимов, неслышно отходит Алтухов. Леонидов сдаёт на отлично, ничего другого от него и не ждали, но радует его даже не ещё один пережитый курс, а то, что Макс переходит на третий и, согласно правилам внутреннего распорядка, получает возможность не жить в казарме. **        — Нормативы сдавали, палец прикладом защемил, — морщится Макс, не вынимая пальца изо рта. Лёша сочувственно касается его плеча, и не может не заметить, какими глазами на него смотрит Лена Жарова, дочь известного в городе Николая Жарова, возглавляющего местный убойный отдел. **        — Ты где был? — сонно спрашивает Макс, даже не делая попыток выбраться из кровати.        — Бегал, — Лёша стягивает через голову мокрую от пота олимпийку с эмблемой Академии. Максимов спрашивает каждый раз, словно это для него новость, к этому Леонидов привык, но раньше с него сон как рукой снимало, стоило Леонидову раздеться после пробежки. Сейчас он только моргает и тянет одеяло до носа.        — Можем ещё поспать.        — Не можем, — качает головой Леонидов, стоя одной ногой в душе. — Первый понедельник месяца, общий развод на занятия, забыл?        — Я, наверное, опоздаю, — зевает Макс. Лёша молча кивает и уходит мыться, только потом уже, в акдемии, вспоминая, что у криминалистов сегодня занятия со второй пары. ** Его ждут сразу за забором, там, где заканчивается территория академии и начинается цивилизация, улица с одной стороны не просматривается из-за хозяйственных построек возле пищеблока. Человек двенадцать. И Макс. Судя по форме, некоторые ребята из юридического, университет в паре остановок отсюда. Ещё несколько человек — сокурсники Макса. Леонидова берут в кольцо так, чтобы он стоял прямо перед Максом.        — Чё, это парень твой? — глумятся самые смелые. Лёша только силой воли заставляет себя не отступить назад.        — Ты что сказал? — гневно спрашивает он у самого высокого, юриста-недоделка. Тот быстро тушуется, высоко поднимает руки, сдаваясь, но компания не расходится. И Максимов стоит, не двигаясь.        — Ну же, Макс, — Алтухов подталкивает его вперёд. — Ты же не хочешь, чтобы узнала Лена? Или её отец? Тебя потом даже охранником не возьмут арбузы охранять.        — А ты думал, у нас любовь до гроба? — сдавленно говорит Макс, и это не его слова. Лёша даже руки не поднимает, когда Максимов первым же ударом опрокидывает его на землю, прижимает правое запястье коленом и давит всем весом на грудь, не позволяя сделать даже глоток воздуха. Потому что — ну как? Это же Макс, сопротивляться ему, как можно? До него долетают насмешливые выкрики дружков Максимова, но Макса они не подзуживают, что удивительно, он бьёт, но как-то не сжимая даже нормально пальцы в кулак.        — Чё, гомика жалеешь? — кричит кто-то.        — Хорошо, значит, даёт, — глумливо ржёт кто-то в толпе. Макс хватает его за воротник форменной рубашки и встряхивает.        — Дерись, трус! — рычит он. Лёша успевает увидеть, что его глаза влажные от слёз, но не хочет с ним драться. Не хочет, не может даже. Вот он, я, перед тобой. Даже сквозь поднятую пыль он видит, что Макс не ведётся на все эти подначивающие вопли. Это видит и Алтухов: следующие несколько минут Лёша может только жалеть, что Макс не смог себя преодолеть: его бьют всей компанией, а он может только закрывать голову руками, но кто-то специально наступает ему на запястье, ломая кости. Хуже всего даже не это, а то, что уже под конец Макс, послушавшись чужих криков, пинает его в живот, а потом Алтухов садится рядом с ним и бормочет в самое ухо:        — Расскажешь что-то — вылетишь из института, Жаров позаботится. Вся компания уходит, Макс даже не оборачивается, а Лёшу, скорчившегося на земле, находит офицер-преподаватель. Как выясняется позже, кто-то из первокурсников всё видел, но испугался сообщить. Так как Академия МВД это город за забором, то Леонидов отлёживается в санчасти родного учебного заведения несколько дней, пока их врач не признаёт его состояние удовлетворительным. В квартире, которую они снимали вдвоём, нет ни следа Максимова, словно Лёша всегда жил здесь один. Макс взлетает до таких вершин, которые никому из них и не снились. Лёша уходит в армию чуть ли не с университетской скамьи: старший брат, майор, пытается отговорить, но находиться в родном городе Леонидов не может. Он поступает на службу в совершенно случайно выбранное отделение, чтобы столкнуться с Максом в коридоре». Из воспоминаний его выдёргивает звук хлопнувшей двери. Лёша промаргивается, чтобы обнаружить, что голограмма Гросина уже успела свернуться в коммуникатор, судмед куда-то вышел, а Илья с Георгиевским смотрят на него.        — Товарищ полковник, — сдавленно сипит Леонидов. — Разрешите вернуться сюда же через час. Многое становится ясным: Алтухов, очевидно, считает, что Чистильщик это Максимов. Дело с избиением тогда замяли, и не Леонидову жалеть Семёна, но тот потом долго искупал собственные грехи, и, похоже, решил отомстить.       — Ничего не хочешь рассказать? — в упор спрашивает он.        — О чём? — Макс снимает очки и садится на диване, откладывая книгу.        — О том, что ты прекрасно знал всё это время, кто убивает полицейских!        — Ты сдурел? Причём здесь я?        — У убитого криминалиста под ногтями нашли следы его ДНК, а архив предоставил его письма с угрозами тебе! Судя по всему, твой Семён считает, что Чистильщик это ты, и таким образом он мстит! Громко лает Пёс, Макс отталкивает его, прикрикивая «Замолчи, я сказал!»        — Дать бы тебе в морду, да тебе, похоже, и так уже, — рычит Макс сквозь стиснутые зубы. — У тебя глюки, дорогой.        — Давай, бей, — Лёша подходит к нему вплотную. — Убийцу покрывать ты не боишься, а ударить — слился?        — Я никого не покрываю, — Макс сжимает-разжимает кулаки.        — Поэтому мы ловим непонятно кого уже вторую неделю?        — Ты щас специально нарываешься, — говорит, а не спрашивает Макс. — Уймись.        — Ты знал, что это он? — кричит Лёша. — Ты знал или нет? Из-за тебя Вахтанга убили, а?        — Рот свой закрой! — взрывается Макс. — Нового преступника нашёл? Нервы у Леонидова не железные, он так давно нормально не спал, у него идёт кровь из уха, и Макс перед ним, как на ладони, но юлит же, уходит от ответа. Лёша дёргает его на себя за футболку, и у них нет даже минимальной разницы в росте, это глаза в глаза, и он знает, что Максимов попросту не выдержит. Короткий сильный удар заставляет голову взорваться болью, но собственные мозги всё равно болят сильнее, чем разбитая бровь. У Макса болезненно кривится рот.        — Провокатор хренов. Даже не собираюсь говорить, что мне жаль. Лёшу слегка пошатывает, кровь с брови начинает заливать глаз, когда Чистильщик изволит, наконец, прихватить края раны.        — Теперь ты будешь разговаривать? — уже спокойнее спрашивает он.        — Да пошёл ты! — орёт Макс. — Да, он мне угрожал, у него были какие-то проблемы на службе, но это было давно! Откуда я мог знать?        — Ты должен был сказать раньше, если у тебя были подозрения! — Лёша качает головой и идёт к входной двери. — Из дома ни на шаг. Леонидов возвращается в морг, нарушив все существующие правила дорожного движения. Не то, чтобы есть повод для такой спешки, но Макс подтвердил абсолютно всё.        — Мы ошиблись, это не Алтухов, — в лоб говорит Георгиевский, остановив его у входа. — Он погиб три года назад в одной из горячих точек. Приехал в цинковом гробу, какая-то инфекция, не поддававшаяся антибиотикам, — продолжает шеф. — Эксперты ошиблись, определяя ДНК, такое бывает. Ищите дальше, майор. Лучше бы Леонидова ещё раз ударили. Георгиевский идёт мимо него к своей машине, а Лёша тупо стоит на проходе, не в силах поверить собственным ушам. Илья выходит из кабинета в начале коридора и быстрым шагом подходит к Леонидову, едва увидев его. Тянется похлопать его по плечу, но Лёша отдёргивается. Майоров открывает ближайшую к ним дверь и Леонидов, как бычок на верёвочке, заходит следом. Это стерилизационная, они вообще не должны быть здесь.        — Мне прислали только что результаты вскрытия Алтухова, — говорит Илья, и Лёша едва может разбирать слова из-за грохочущей в ушах крови. — Он погиб в Сирии, я знаю судмеда, мы работали вместе. Я сейчас звонил ему, ошибки быть не может.        — Это должен был быть он! — кричит Лёша, сорвавшись. Эмалированный лоток, отправленный им в полёт, ударяется о стену, расплёскивая гремящие инструменты по всему полу. В комнату заглядывает санитар — выдрессированный достаточно, чтобы сразу убраться подальше. Леонидов дрожит, захлёстнутый тупой бессильной яростью и осознанием собственной ничтожности. Вот он, Чистильщик во всей красе, ошибка при установке программы, жалкое ничтожество, недобитая лабораторная крыса, биологическое сырьё для опытов. Идиот, идиот, обрадовавшийся убогой зацепке, доверившийся словам своего любовника. Телефон звонит неожиданно, как всегда, в самый подходящий момент, вибрируя в кармане.        — Потом ответишь, — говорит Илья, всё это время молча стоявший у стола. Лёша дрожащими от выплеска адреналина пальцами принимает звонок, увидев имя контакта.        — Всё в порядке? — хрипло спрашивает он. Прокашливается.        — Георгиевский звонил мне, — сухо говорит Макс. — Я правда не знал, что Алтухов погиб. Это единственный человек, который знал и меня, и тебя, и хотел отомстить. Лёша качает головой, но потом соображает, что Макс его не видит:        — Ты ни в чём не виноват.        — Наверное, — Макс бросает и слово, и трубку. Лёша сжимает телефон в руке. Вместе со столь ярким гневом головная боль вспыхивает с новой силой. Он возвращает Илью обратно в госпиталь и едет в отделение, предпочитая не вспоминать взгляды, которые Майоров бросал на него всю дорогу, прошедшую в напряжённом молчании: тревога пополам жалостью. Несмотря на Израиль, несмотря на то, что Майоров был единственным человеком, который знал и про Чистильщика, и про опыты, вообще про всё, но некая пропасть всё равно существовала между ними. Пропасть звали Максим Максимов, а Илья не был слепым. Святым, правда, тоже, но на что-то большее определённо не рассчитывал, а то, что было в Израиле, остаётся в Израиле. Лёша пытается оставить и Илью, и треклятый Израиль за порогом отделения: личное личным, но работать надо. Круг поиска максимально сужается — Леонидов про себя усмехается из-за неудачного каламбура, но от правды не убежишь: им нужно искать того, кто мстит Максу. Группа Скворцова в конференц-зале ждёт только Лёшу. Судя по хмурым лицам, про Алтухова они в курсе. Скорее всего, даже успели обрадоваться, что маньяк найден, и все дела раскрыты, но теперь поиски должны продолжаться. Он смотрит на даты, усмехаясь: какую же, однако, древность вытащил из архива, давно пора списать весь этот хлам, но первая же папка с делом заставляет его замереть с перекошенным лицом. Окружающие пока что ничего не замечают, но для Лёши весь посторонний шум словно отдаляется, когда к чтению подключается синтетический разум. Он же заставляет дать задание информаторам, не особо светя при этом телефоном. Скворцов оборачивается в этот момент, но Леонидов делает вид, будто полностью поглощён изучением возможных подозреваемых.        — Саша, — негромко говорит он, с радостью обнаруживая, что регенерация вернула ему здоровый голос. Скворцов, отпустивший своих парней пообедать, поднимает глаза. — Я его нашёл. Скворцов вскидывает брови так, словно планирует, как минимум, пробить ими потолок, но отходит от своего компьютера и подсаживается за Лёшин стол.        — Узнаёшь вот этого молодого человека? — Леонидов показывает ему фотографию, вытянутую из старого дела. Скворцов несколько секунд всматривается в черты чужого лица, но отрицательно качает головой:        — Вряд ли я его видел. А вот Лёша помнит: невысокий, похожий на хорька, молодой человек, ввязавшийся в опасный бизнес. Изначально он даже не был подозреваемым, и Леонидов лично общался с ним в самом начале расследования, но парень так славно сыграл удивлённое лицо, да и улик на него на тот момент не было. Пока он не засветился на сделке, оказавшись не только наркоторговцем, но ещё и руководителем известной в городе банды; позже выяснилось, что у него была «крыша» из числа сотрудников наркоконтроля, полетели головы. Как оказалось, не все.        — Я бы сказал, что ты его точно не видел, — Лёша прячет фотографию в папку прежде, чем достать следующую. — А вот его-то ты точно знаешь.

_—_

       — Знаю, как не знать, — кивает пожилая женщина, зернистое изображение на экране подрагивает, но связь не прерывается. — Это Ванечка из третьего подъезда. Хороший был мальчик, а потом по наклонной покатился. Сестра его давно как-то заходила, сказала, умер.        — Но ваш сын с ним общался, правильно? — уточняет Георгиевский.       — Ох, ну вы скажете, общался. У Володи друзей-то больше и не было, хороший он у меня парень, да нелюдимый, и работа такая сложная. Дальнейшие излияния о тяжёлой судьбе Макарова Владимира Игнатьевича Леонидов уже не слушает. Конечно, Макаров, кто же ещё. Он был одним из тех, кто в тот далёкий памятный день избил Лёшу на улице, но исчез вместе с Максимовым и Алтуховым. А его друг, Саматохин Иван, был отчислен с третьего курса юридического университета за ту же драку. Леонидов не удивлён, что про Саматохина совсем не вспоминал: юристов-студентов он тогда в лицо ни одного не запомнил, да и до сих пор с того дня хорошо помнит только Максимова. Память — удивительная штука. А вот сам Иван мог и узнать его спустя много лет, когда Лёша сажал его за торговлю наркотиками. Георгиевский сам завершает видеозвонок и откидывается на спинку стула, растирая переносицу.        — Он учился в один год со Скворцовым? — спрашивает Громов, оторвавшись от папки с делом.        — Всё верно, — кивает Леонидов. — Они даже жили в одной комнате в казарме.        — Одни преступники вместо соседей, — задумчиво говорит Георгиевский. — Интересно.        — Макаров отработал восемь лет в ФСКН, регулярно поступали жалобы о превышении им служебных полномочий, — Леонидов наклоняется немного ближе к столу, чтобы Гросин, чья голограмма мерцает в коммуникаторе, мог его слышать. — Зашевелились только, когда он на допросе до смерти забил подозреваемого, и то не сразу уволили.        — А вот этот его незаконопослушный товарищ, это же тот, которого Максимов убил? — Громов морщит лоб, вспоминая.        — Макс его не убивал, — Лёша криво усмехается. — Саматохин напал на конвоира в поезде, когда его перевозили в другую колонию, ранил его и попытался бежать, был застрелен. Но посадил его я. Макс участвовал в следствии, конечно, но не занимался им до конца, хотя почему-то многие считают, что Саматохин погиб из-за него.        — Но подозреваете в итоге Макарова? — Георгиевский прищуривается. — Несмотря на весь этот парад оживших мертвецов?        — Вряд ли Саматохин мог бы кому-то интересен в качестве объекта для эксперимента, — голограмма Гросина на столе начинает мерцать, когда тот говорит. — Я бы точно не взялся. Никаких выдающихся физических данных, ни успехов в оперативной деятельности. Зачем тратить ресурсы на заведомо проигрышный вариант.        — Макаров мстит за друга, скорее всего, он ещё и прикрывал его дела. Мы нашли его личное дело. Мутно всё, данные частично удалены, кто-то влез в систему, а его бывшие коллеги явно запуганы: все, как один, говорят, что работал без нареканий и уволился по собственному желанию вскоре после того, как узнал, что его близкий друг погиб в тюрьме, — на коммуникаторе, кроме Гросина, появляется суровый сотрудник в форме ССБ башни.        — Но почему Макаров считает, что Чистильщик это Максимов? — Гросин, кажется, выглядит оскорблённым. — Ничего личного, Леонидов, но мстить он должен тебе.        — А тут всё ещё интересней, — Лёша показывает Гросину выписку из дела Саматохина. — Макс ехал вместе с конвоем, сопровождал преступника, но застрелил Саматохина старший лейтенант Беляев. А по документам получается, что Максимов тоже имеет отношение к его смерти, там путаница в протоколе, который никто не стал исправлять.        — И что же, Макарова не волнует, из-за кого его друг вообще оказался за решёткой, но вот убийце он спустя столько лет решил отомстить? — Гросин неверяще поднимает брови. — Значит, что изменилось.        — Это уже не важно, — говорит Громов, поднимаясь из-за стола. — Маньяк найден, осталось его арестовать, и дела будут закрыты.        — А ведь он уже светился, — задумчиво говорит Скворцов, когда Лёша вместе с Георгиевским возвращается в конференц-зал. — Макаров вроде как приезжал в клуб за несколько дней до убийства Гнездилова, со своим старым удостоверением, охранник ведь говорил, что к ним наведывался наркоконтроль. А соседки Саматохина, там одни бабульки, подтвердят, что Макаров и к нему на квартиру недавно приезжал.        — Так, — Георгиевский прерывает этот поток мысли. — Леонидов, хорошая работа, но чтобы до полудня завтрашнего дня я тебя здесь не видел. Капитан Скворцов, пусть ваш отдел займётся бабушками, опознанием и всем остальным, уже не столь важно, майор Леонидов фактически раскрыл четыре наших дела. Домой, в их с Максом квартиру, Лёше возвращаться не хочется, главным образом потому, что их совместно нажитая двушка больше не ощущается как дом. Слишком много тайн вскрылось за последнее время. Илья никогда не говорил ему, где живёт, и ни единым словом не давал понять, что для этого есть повод. Его адрес Лёша давным-давно неслучайно узнал, а Майоров неплохо так шифровался: как-никак бывший военный хирург, периодически штопающий тех, кого надо сдавать в руки правосудия, да и работа на Гросина была вне закона. У Ильи были враги, и не в Кувейте, а здесь. Ему взрывали машину и дважды чуть не убили на старой квартире. Потом в игру вступил Чистильщик, бессловно, но весьма доступно продемонстрировавший всем, что будет с желающими навредить Майорову. Однако координаты загородного посёлка, в котором Илья жил, Лёша получил в родной больнице Майорова, причём в отделе кадров. Полицейским ведь можно выдавать личные данные сотрудников, особенно, если эти самые полицейские намекают, что органам внутренних дел стоит помогать и сотрудничать с ними. По крайней мере, не выгонит, эгоистично решает Лёша, прежде, чем забить в навигаторе адрес. Он прекрасно ориентируется в городе, специфика работы обязывает, но одна треть пригорода остаётся для него буквально тёмным лесом, а Майоров как раз там и обитает. На въезде в посёлок стоит будка КПП, даже с табличкой крупного городского ЧОПа, но шлагбаум поднят, и Леонидов беспрепятственно едет мимо ряда одинаковых домов. Двухэтажный коттедж Майорова для обывателя ничем не отличается от остальных, но для Лёши он неуловимо другой. У Чистильщика свои ключи буквально для всего, и Леонидов разрешает себе отключить голову и позволить синтетическому разуму киллера-серийника разбираться с кодом ворот и отключением сигнализации. Гостиная огромная, окна — не столь, закрытые тяжёлыми шторами-роллетами, в комнате полумрак. Лёша не зажигает свет, устраиваясь с ногами на дальнем от входа кресле. Тепло, темно, и мухи не кусают, а Чистильщик неожиданно перестаёт сучить, переключаясь в режим сигнализации. Иными словами, Лёша может не беспокоиться о том, что будет застигнут врасплох, и со стороны Чистильщика это чуть ли не величайший дар самопожертвования. Ну, или он просто чувствует, что Леонидов скоро завалится, если хоть немного не отдохнёт. В любом случае Чистильщик чересчур любезен, извиняется, что ли. Синтетическая нейроглия вязко плещется даже перед Лёшиными глазами, у него полностью забирают контроль. Словно со стороны он наблюдает, как Чистильщик снова пережёвывает воспоминания о голове Гнездилова отдельно от тела и мёртвом, окровавленном Вахтанге. А потом синтетика убаюкивает его окончательно, чтобы разбудить в полнейшей темноте и невесомости. Чистильщик сообщает, что прошло восемьдесят три минуты с того момента, как он заснул. Слишком мало, чтобы отдохнуть, даже с участием искусственного разума. Лёшу словно полностью перезагрузили, но забыли включить рабочий режим: проприоцепция и зрение всё ещё подконтрольны Чистильщику, тот забавно ругается зелёными иероглифами и цифрами внутри лёшиного черепа, отдавая лишнее. В миру проходит около двадцати секунд, Лёша промаргивается, чуть ли не с интересом обнаруживая заново свои руки и ноги.        — Как неожиданно и приятно, — хмыкает Илья, поставив на стол пакет с продуктами. — Не буду спрашивать, откуда ты узнал мой адрес.        — Птички принесли, — бормочет Лёша, собираясь встать.        — Нет, ты сиди, выглядишь хреново, — Илья останавливает его взмахом руки. — Я полсуток мечтал о душе. А то у нас проблемы с горячей водой в комнате для персонала были. Вернусь и поговорим. Через десять минут Лёша улавливает усиленным слухом, как на втором этаже включается вода, и этот звук для него сейчас как белый шум для младенца — вырубает только в путь. И он едва не просыпает момент, когда Илья, переодевшийся в домашнее, возвращается в гостиную.        — Спать хочешь? — спрашивает он, по большей части обращаясь не к Лёше, а к кругам под его глазами.        — Безумно, — кивает Лёша. — Поговорим, ладно?       — …И ты уверен, что Макаров в дом не сунется? — слегка неуверенно спрашивает Илья. Они перебрались из гостиной на кухню: Майоров спустя пять минут после начала разговора закурил, включив вытяжку, и Лёшин чай сейчас на вкус, как тонкий Парламент с кнопкой.        — Я уверен, что Макс жив только из-за этого, — отрезает Леонидов. — Иначе он был бы первой и единственной жертвой. Он не говорит о том, что, если бы Макаров знал, кто настоящий Чистильщик, то Вахтанг был бы жив, но Илья его и без слов понимает.        — Ты не мог знать, что именно он — подражатель, — мягко убеждает он. — Повезло, что вот так, по случайности всё всплыло.        — Я уже сомневаюсь, что он обычный подражатель, — качает головой Лёша. — Подражать тому, кто, как ты считаешь, убил твоего друга — как по мне, это уже психическое расстройство.        — Я не понимаю, зачем он убил кинолога и того криминалиста, — переводит тему Илья. — Поднять волну?        — До Макса он добраться не мог, зато до всех остальных, близких ему — вполне, — Лёша болезненно морщится. — Игорь — коллега, Вахтанг, мне кажется, тоже не случайная жертва, Макаров сделал звонок дежурному, как будто бы от жителей соседней деревни, зная, кто туда поедет. Но Вахтанг приехал не один. «И я всё равно его не спас», проносится у Лёши в голове, но он давит эту мысль, заставляя себя продолжать:        — Кинолог воспитывал Пса, Виталий, кстати, Максимова знал. Меня Макаров попытался убить в мастерской у оружейника, но, думаю, он считал, что я забираю ножи для Макса. А вот с последней жертвой, криминалистом, всё совсем просто: он был ведущим экспертом по делу Саматохина. Вот и всё расследование.        — Хреновая у тебя работа, — вдруг говорит Илья, докуривая сигарету тремя злыми затяжками. Лёша в ответ молчит. Вечер уже поздний, они оба устали: у Ильи была одна-единственная операция — политравма с районного отделения, но на весь день, а Леонидов вообще утром чуть не оказался погребён в подвалах мастерской, и он валится с ног. Чистильщик с этим ничего не делает, потому что невозможно постоянно выезжать за счёт синтетики, но с Максом всё равно надо хоть немного, но держать лицо, а с Ильёй нет нужды притворяться, Илья и сам видел такое, от чего обычный человек свихнулся бы. Уже проваливаясь в сон, Лёша ощущает, как его гладят по голове, пропуская волосы сквозь пальцы, минуя пострадавшее ухо. Риф ХаДольфиним Эйлат, весенний пляж, воздух пахнет солнцем и солью…        — Всё в порядке? — спрашивает Илья на следующее утро, пока они завтракают. Лёша предпочитает игнорировать вопрос, но первый нормальный завтрак за очень долгое время не может не оценить: овсянка с ягодами, бананом и шоколадом, звучит приторно сладко, но на самом деле невероятно вкусно. Впрочем, для Леонидова, у которого в последние недели приёмы пищи состояли преимущественно из кофе и спортпита, даже каша из гвоздей сошла бы за нормальное блюдо. Естественно, до полудня Лёша ждать не собирается, работа есть работа, но на часах шесть сорок восемь, у Ильи только одна консультация для какой-то важной генеральской шишки во второй половине дня, и с утра он предпочитает поразгребать накопившиеся бумажные дела. Леонидов валяется у него на балконе: там сделан мягкий пол, самое то, потому что даже у Чистильщика спина болит. И он отрубается совсем ненадолго, может быть, на полчаса, чтобы потом обнаружить, что пропустил два звонка, хотя не отключал телефон. Причём один пропущенный — от Лены, а второй — от информатора, который за всё время работы на Лёшу только отправлял сообщения в защищённый чат. Леонидов резко садится на полу и перезванивает сначала информатору, уже понимая, что что-то не так.        — Старая квартира Максимова, — рапортует тот. — Случайно увидел свет в окне, подниматься не стал. Лёша обрывает звонок раньше, чем информатор успевает договорить, и тут же набирает Лену.        — Не смогла до тебя дозвониться, — с укором говорит она после серии длинных гудков. — Я была в квартире Макса, забирала пару книг, и дверь была не заперта, когда я хотела её открыть. Думала сказать тебе, но ты был недоступен, и я сказала Максу… Илья в этот момент отрывается от ноутбука. Как раз вовремя, чтобы поймать бешеный Лёшин взгляд, когда он нажимает «отбой».        — Кто? — тут же спрашивает Илья, и Лёша сквозь зубы бросает «Макс» прежде, чем Чистильщик частично забирает контроль и исчезает в открытом на балконе окне. Второй этаж для синтетики — детский прыжок, тем более под окнами много снега, мгновенно остужающего ноги и голову: Леонидов как-то отстранённо понимает, что обувь осталась в прихожей дома, но Чистильщику всё равно: он открывает ворота даже без пульта управления, и через минуту Лёша уже за рулём своей машины выезжает из посёлка. Он сразу же вызывает группу на себя — и не оперов из родного отделения, а гросинских спецов, но, пока те доедут, может быть поздно. Чистильщик чуть сбрасывает контроль, Леонидов априори водит лучше сам, эта часть синтетического разума ещё недостаточно самостоятельна, и он летит со «светомузыкой»: не зря же проблесковый маячок воткнут на крыше. Чистильщик только читает карту загруженности дорог, подсказывая, как доехать быстрее. Хорошо, что день не будний, машин в разы меньше, чем могло быть, потому как массивный Додж — не лучший транспорт для пробок. Лёша приезжает первый, до последнего надеясь, что ошибся, но возле подъезда горделиво возвышается «Сиротка» Макса, по сравнению с которой легковые машины рядом выглядят детскими игрушками. Леонидов чертыхается, сбившись на полуслове, когда Чистильщик снова перехватывает часть управления. Он экипируется, пряча большую часть ножей под куртку, но один из них — в рукав, так, чтобы можно было быстро выхватить, и бежит к подъезду. По лестницам Чистильщик точно поднимается быстрее него, но перед пятым этажом замедляется: обострённое обоняние улавливает сразу несколько запахов, ни один из которых не сулит ничего хорошего, и нож из рукава оказывается у Лёши в руке. И дверь в квартиру оказывается закрыта. Синтетика вполне натурально ругается рядом непонятных символов: вариант бесшумно зайти только что с треском провалился. Лёша открывает своим ключом, как в какой-то глупой комедии, но этому жанру не соответствует Пёс, лежащий в коридоре комком окровавленной шерсти. Чистильщик успевает отметить, что все раны — ножевые. В прихожей горит свет, но в большой комнате темно — Чистильщик с непонятной горечью констатирует, что им надо именно туда. Он хорошо видит в темноте, поэтому огромные буквы, с которых на пол продолжают стекать алые капли, составляющие слово «Сдавайся», написанные на стене за диваном, различает сразу, и только после этого — залитого кровью, скорчившегося на полу, возле кухонного острова, Макса.       Чистильщик раньше Леонидова понимает, что за спиной кто-то есть. Первый же удар едва не становится для него смертельным, но синтетика успевает подставить руку, и вместо горла ему режет предплечье. В нос бьёт запах гнили, Чистильщик не опознаёт нападающего как человеческий организм, и не в чем его винить: перед собой Лёша видит мёртвого Алтухова. Именно мёртвого, потому что полусгнившая, отваливающаяся плоть никак не может составлять живое существо. Чистильщик в секунду блокирует Лёшино зрение, позволяя смотреть на живого мертвеца перед собой только через призму искусственного восприятия. Алтухов — зомби с вырванной нижней челюстью, болтающимся на ниточке нерва глазом, в форме неизвестного подразделения, с торчащими из-под облезающего мяса костями, но сражается он так, что даже Чистильщику не продохнуть. Алтухов — или то, во что он превратился, — явно не чувствует боль, и, когда Чистильщик вторым ножом перерезает ему сухожилия, на которых держалась кисть правой руки, перехватывает своё оружие в левую, словно ничего не потерял. Драка затягивается, Чистильщик взбегает по стене, чтобы в прыжке всадить ещё один нож точно в череп Алтухова, пробивая теменную кость, заставляя зомби чуть замедлиться, но не более того: он всё ещё быстрый, и следующий удар приходится Леонидову в плечо: кончик лезвия выходит у него со стороны спины, но Чистильщик блокирует боль так быстро, что Лёша не может даже её почувствовать — но успевает обрадоваться, что зомби безоружен. Но праздновать слишком рано: в руках Алтухова оказывается наградной кортик, в своё время полученный Максимовым за раскрытие одного из дел, и вот они снова кружат по комнате, отбивая удары друг друга. Зомби безучастен, но беспощаден, и в схватке не только Чистильщик теряет силы, но и Макс — надежду на спасение. Синтетический разум понимает это не хуже Леонидова, и, когда они с Алтуховым оказываются возле окна, Чистильщик попросту выбивает стекло разваливающимся телом зомби. Но не успевает удержаться сам. Синтетика для чего-то высчитывает, что скорость падения с пятого этажа составляет примерно семнадцать метров в секунду, когда зомби бьётся об асфальт и его голова раскалывается, как спелый арбуз, с Лёшиным ножом посередине. Это последнее, что успевает увидеть Леонидов, упавший в небольшой сугроб. Чистильщик милостиво отключает его, едва успев оценить повреждения. Шоковый зал Гросинской башни постепенно становится для него родным, и это совсем не хорошая новость.        — Если вы нашли Макарова, то какого чёрта я всё ещё здесь? — рычит Лёша, отталкивая от себя ассистента с датчиками для мониторинга. Усиленный слух минутой ранее уловил разговор в коридоре: безопасники Гросина общались совсем негромко, но Чистильщику хватило, чтобы разобрать слова, а Леонидову — чтобы вынырнуть из полусознательного состояния, в котором он плавал с того момента, как люди Гросина подобрали его под окнами дома Максимова.        — Ты упал с пятого этажа, — Зарянский отсылает ассистента, едва появившись в зале с несколькими промаркированными пакетами для капельниц. — Или мне дописать ретроградную амнезию тебе в диагноз?        — Со мной всё нормально, мне не нужны твои диагнозы. И сыворотка, — огрызается Лёша, переползая с кровати на ближайший стул. Синтетический разум не успевает подавить очаг вспыхнувшей где-то в животе боли, и Леонидов морщится, что не может ускользнуть от внимания врача.        — Какой тебе Макаров, ты себя видел? — Зарянский садится перед ним, прямо на голый пол, так, чтобы строго смотреть в глаза.        — Мы теряем время, — отмахивается Лёша, с отвращением понимая, что у него восемьсот миллилитров крови в животе, согласно оценке Чистильщика, который торопливо пытается вернуть всё потерянное обратно в кровоток. — Что с Максом?        — Это пусть тебе мои коллеги расскажут, я занимаюсь тобой, — Зарянский недовольно поджимает губы, но встаёт с пола. — Ладно, валяй. Можешь идти к Гросину, там только тебя ждут.        — Давай-ка мне руку, — говорит Илья, на которого Лёша натыкается в коридоре. Ему нужно на шесть этажей выше, в огромный зал для совещаний возле приёмной Гросина, но Леонидов едва-едва переставляет ноги, хотя синтетика сейчас работает на полных оборотах — но регенерация при этом пока что направлена на повреждённую печень. С помощью Ильи двигаться получается гораздо быстрее, тот молча позволяет опереться на себя, как на костыль, пока Чистильщик не вспоминает, что сломанные ноги требуют постоянного обезболивания, особенно, если на них ещё надо ходить, и становится легче. У Ильи нет доступа в зал, сканер блокирует ему проход, но «access granted» загорается для Лёши: он говорит Майорову спасибо и дальше идёт сам. До Мересьева ему, как пешком до луны, потому что совещания у Гросина проходят в огромном зале, выполненном в стиле, слегка напоминающем аудиторию прославленного университета, главным образом наличием рядов столов и стульев, установленных полукругом, с ведущими к кафедре ступеньками. И эти ступеньки Леонидова добивают: он чуть ли не на полусогнутых спускается в самый низ, чтобы сесть возле Гросина. Ощущая при этом, как несросшиеся пока что отломки костей трутся друг об друга. И ему почти не больно. Почти.       — Итак, у нас есть Алтухов Семён Александрович, дата смерти, как и дата похорон у нас трёхлетней давности, есть результат вскрытия судебно-медицинским экспертом в Сирии, в том числе и фотографии с аутопсии, — начинает Гросин, но Леонидов перебивает его, едва успев занять своё место:        — Это не он, — Лёша качает головой. — Он просто ждал, как часовая бомба, как датчик движения, и его жертвой должна была стать Лена Жарова, но то ли у «датчика» произошёл сбой, то ли ей банально повезло, я не знаю, и напал он в итоге на Максимова.        — Макаров решил подослать полусгнивший труп убить бывшую жену того, кого он считает Чистильщиком? — безопасник Гросина позволяет себе ухмыльнуться.        — И он делает это не в первый раз. Кинолога и последнего криминалиста тоже, скорее всего, убил Алтухов. Ну, или то, что от него осталось.        — Путает следы? — безопасник недоверчиво щурится.        — Скорее делегирует полномочия, — отрезает Лёша и поворачивается к Гросину. — У вас есть хоть какое-то объяснение того, почему я дрался с живым мертвецом? Всё-таки Илья был прав, и у вас сбежал подопытный кролик? В зале повисает тишина, настолько плотная, что её можно резать ножом. Для Лёши это возможность выдохнуть и оглядеться: он не знает всех людей вокруг, но несколько человек точно врачи, а значит с Максом не всё хорошо.        — Это не наш кролик, — наконец говорит Гросин. — Кто-то воспользовался нашей технологией и решил создать себе зомби. Мы сейчас разбираемся, но Макаров, кажется, тоже с этим связан.        — Мне кажется, что прокурорский сынок тоже не просто так пострадал. Думаю, он видел либо Макарова, либо Алтухова, может быть, даже сможет опознать.        — А Макс? Если Макаров не особо скрывался, Максимов мог даже по случайности его где-то заметить. Разбудить его не получится? — спрашивает начальник гросинских безопасников.        — У него открытая черепно-мозговая травма, — говорит нейрохирург, до этого молча сидевший в третьем ряду. — Отёк мозга, дислокация срединных структур. Мы провели декомпрессию, но отёк продолжает нарастать. Мы опасаемся, что в себя он не придёт: при поступлении степень его сознания по ШКГ составляла три балла. Лёша молча поворачивается к врачу, переваривая информацию. Дело труба, он, благодаря Чистильщику, более чем понимает в травмах головы, но это оказывается ещё не всеми новостями: со своего места возле небольшой трибуны поднимается невысокий хирург в тёмно-синем одеянии.        — Гематокрит говорит о кровотечении в забрюшинное пространство, скорее всего поджелудочная. Если мы собираемся открываться на лапаротомию, то это, скорее всего, означает обширные резекции и реконструкции, а в дальнейшем — стому и диабет , — заканчивает он, но смотрит при этом не на Гросина, а на Леонидова, значит, решение за ним.        — Делайте… Просто делайте, — Лёша давит в себе желание постучаться об стену. Макса не просто не убили, а намеренно ранили так, чтобы годы жизни постепенно превратились даже не в дни, но в часы.        — Есть более щадящий способ — ангио, для эмболизации и остановки кровотечения, — осторожно предлагает хирург. Видимо боится, что Чистильщик вцепится в него, если какой-то ответ покажется ему неправильным.        — Если кровит не поджелудочная, то вам придётся искать вслепую, — Чистильщик успевает делиться с Лёшей медицинскими знаниями и просчитывать те или иные варианты успешного исхода операции, и, по его мнению, никакой другой доступ, кроме лапаротомического, не подойдёт.        — Ладно, разобрались, — начинает Гросин, когда хирурги покидают зал. — Теперь самое интересное…        — У Макарова что — тоже личный вертолёт имеется? — спрашивает Илья, даже не стараясь перекричать шум лопастей. После общего сбора в зале для совещаний прошло немногим больше трёх часов. Впрочем, Лёшу ввели в курс дела раз в десять быстрее.        — Личного — нет, вертолёта — тоже, а вот незарегистрированный беспилотник есть, — усмехается безопасник, сидящий рядом с пилотом. — Он его даже засветить успел, правда, под видом исследовательского, а в том районе их полным-полно. Нашли, когда стали прицельно искать. Для Леонидова, несколько часов назад пережившего падение пусть не с головокружительной высоты, но и не с табуретки, информация с того совещания до сих пор с трудом укладывается в голове, но основное ему успели объяснить. Макаров прятался там, где в пятидесятые годы прошлого столетия проводили испытания ядерного оружия, продолжавшиеся вплоть до девяносто первого года, когда их запретили новым указом. Полигон площадью в четырнадцать тысяч квадратных километров находился практически в степи, и до выхода указа на нём было совершено четыреста пятьдесят шесть ядерных взрывов, в том числе и подземных. Большая часть территории была дезактивирована, и сейчас пригодна для нахождения на ней человека при соблюдении правил защиты кожи и органов дыхания от радиации. Над бывшей шахтой, в которой размещались ядерные заряды, был построен комплекс, производивший засекреченное оружие, испытания которого продолжились, для чего, кроме шахты, была построена целая сеть тоннелей. Комплекс постепенно развалился, а лезть в заражённое здание дураков вроде бы не было, исследователей больше интересовало образовавшееся в результате последнего взрыва ядерное озеро. Макаров был либо самоубийцей, либо тем самым дураком, но дроны разведки из башни успели даже сфотографировать его в одном из окон. Бойцы Гросина уже успели развернуть целый полевой штаб возле комплекса, который, кроме своих основных функций, ещё и обеспечивает достаточную защиту от радиации. В отличие от Чистильщика, который, может быть, и сможет побороть лучевую болезнь на начальной её стадии, но в штольне, где взрывали ядерные заряды, будет бессилен.        — Мы слегка поработали над твоей бронёй, — объясняет инженер Князев. — Никто не предполагал, конечно, что тебе придётся поиграть в «Сталкера», поэтому пришлось поднапрячься. Тактико-технические характеристики Лёша почти не слушает, для этого есть включившийся Чистильщик, это ему все эти подробности как новая книга любимого автора, а сам Леонидов предпочитает слегка отодвинуться от появившегося в амуничнике Зарянского с кейсом со шприцами внутри.        — Это не сыворотка, — говорит он в ответ на недоверчивый Лёшин взгляд. — Стимулятор репарации тканей. А вот это уже радиопротектор на основе сыворотки, он с отсроченным действием, система в твоей голове запустит его при неблагоприятном радиационном фоне. Чистильщик, отвлёкшийся на секунду от брони, оценивает содержимое шприцев и подтверждает, что Зарянский не лжёт, и Леонидов покорно закатывает рукав поддоспешника — да, у него синтетика в голове и броня немногим круче костюма Железного Человека, но никаких аналогов одежды, надеваемой под броню, отдел разработок пока не может придумать. Инженер помогает ему экипироваться, попутно продолжая что-то объяснять, но Леонидов не слушает его уже по другой причине: до него доходит, что сегодня его соперник — не тот свихнувшийся наркоман, искавший жёлтый саквояж, а человек, целенаправленно мстящий, причём Максимову. И он совсем не в курсе, что под маской Чистильщика скрывается не Макс. Ощущение усиливается, когда Леонидов покидает охраняемую территорию полевого штаба, сразу же оказываясь перед главным входом в исследовательский комплекс. Синтетический разум тут же активирует радиопротектор, Чистильщик намекает, что стоит поторопиться, и забирает себе контроль. Карту комплекса он выучил наизусть четверть часа назад и теперь уверенно идёт через первый этаж к глубокому провалу в стене. Здесь должен был быть грузовой лифт, но остались только тросы, кабину давно демонтировали, и Чистильщик просто спускается в шахту, скользя по тросам. На первом подземном уровне он возвращает часть управления Леонидову, главным образом над реакциями и речью, и Лёша не сразу понимает, зачем, пока они идут по разрушенному коридору вдоль монструозного вида аппаратов, накрытых плёнкой, в огромный цех впереди. Макарова Чистильщик замечает раньше Леонидова и предпочитает к нему приблизиться, спустившись по стреле небольшого промышленного подъёмного крана. Макаров в огромных промышленных наушниках, и чужого присутствия совсем не замечает, копаясь в недрах огромного двигателя, так что мощный удар, которым Чистильщик опрокидывает маньяка на спину, становится для него неожиданностью: он падает с площадки возле двигателя на платформу ниже и замирает, оглушённый. Чистильщик почти лениво спрыгивает к нему и садится рядом, рывком снимает с него очки и дёргает балаклаву вверх — пока Макаров щурится от яркого света потолочных ламп, Леонидов отстёгивает переднюю часть маски.        — Здравствуй, Володя, — хрипит он, кожей ощущая желание Чистильщика не беседовать с маньяком, а немедленно разорвать ему глотку.        — Леонидов, ты?! — у Макарова едва-едва глаза не выпадают из орбит, он, потянувшийся было к ножу, закреплённому на бедре, роняет его — Леонидов перехватывает за лезвие, тут же убирая нож одну из пустых кобур на поясе.        — Сюрприз, да? — ухмыляется Лёша.        — Почему не Максимов?        — Потому что я, — Леонидов неловко пожимает одним плечом. — Не переживай, у всех бывают обломы.        — Я был уверен, что под маской он!        — Не очень умно, мы с ним даже по комплекции разные. Впрочем, по наружному наблюдению ты, очевидно, не дотягивал.        — Это какая-то убогая шутка?        — Какие шутки? — Лёша насмешливо поднимает бровь. — Максимов никогда не был Чистильщиком, так что твой ручной зомби остался там зря, а Макс выжил. Ты облажался. Леонидов ещё и продолжил бы говорить, но синтетика умнее его, и за секунду до того, как Макаров оказывается способен сбросить с себя Чистильщика, чтобы наставить на него пистолет из скрытой кобуры, Лёша оказывается за огромным ковшом какой-то заржавевшей машины, и пули вязнут в металле. Пистолет небольшой, такие игрушки обычно чуть ли не одноразовые, потому что слишком сильно нагреваются, но Леонидову и одного выстрела в упор может хватить, чтобы отправиться к праотцам, особенно, если Чистильщик не справится. Макаров, может, и хорошо стреляет, но Леонидов быстрым движением выбивает пистолетик у него из руки — тот падает вниз, гремя об плитку. Следующим ударом Чистильщик сбрасывает Макарова на уровень ниже, снеся его головой стальные поручни ограждения. Тот корчится где-то внизу, Чистильщик чувствует запах крови, но щелчок какого-то пульта управления слышит тоже, но не сразу понимает, что раскачивающийся кусок троса на потолке это, на самом деле, обрывок оголённого провода. Провод падает на него раньше, чем Леонидов успевает спрыгнуть вниз, оказываясь под защитой платформы.        — Ты получил удар тока от силовой трёхфазовой сети, там было полторы тысячи вольт, эта сеть питала промышленную установку. Удивительно, что тебя не превратило в угли. Макаров ушёл, когда услышал нас, мы его спугнули. Скорее всего, прячется в одном из тоннелей. Он пробил затылок, когда упал, пускай зализывает раны, это даст тебя время, — монотонно, ровным голосом повторяет Илья, уже не в первый раз. Лёша включается и выключается, как по щелчку пальцев, ничего не помня о произошедшем.        — Мне нужно это время, чтобы найти его, — едва слышно шепчет Леонидов, мысленно молясь, чтобы не выключиться снова.        — Ты не просто чуть не умер, понимаешь? — Зарянский за плечо прижимает его к койке, не позволяя сесть. — Когда мы тебя нашли, не было никакой активности мозга, ты не дышал, у тебя не билось сердце. Пока алгоритмы Чистильщика не начали восстанавливаться, а это я вообще никак не могу обосновать с научной точки зрения, мы десять минут мониторили твой труп. Макаров никуда не денется.        — Если не прогрызёт себе новый тоннель на поверхность, — возражает Лёша.        — Извините! — за раздвижными дверями голограмму невысокого хирурга едва видно, Зарянский отмахивается от него со словами «Позже!», но Леонидов умоляюще смотрит на Илью, и тот исчезает в коридоре. Лёша, потративший все силы на возражения, бессильно закрывает глаза. Синтетические мозги ощущаются отдельно от черепной коробки и гудят, как линии электропередач. Чистильщик тонет в своей же программе, восстанавливая разорванные связи и ликвидируя образовавшиеся бреши в своей защите. Сам же Леонидов знает о том, что произошло, только с чужих слов: его нашёл дрон-разведчик после того, как на него упал провод, находившийся под напряжением. Вся левая половина тела у него сейчас — единый электрический ожог, подживающий благодаря сыворотке, потому что ток — единственное препятствие для нормальной работы синтетики. Никто не говорит прямо, как ему повезло умереть и воскреснуть, но это подразумевается.        — Максу хуже, — прямо говорит вернувшийся Илья. — Лактат удвоился, восемь и один. Брыжеечное шунтирование не помогло.        — Пусть пробуют что-то ещё: резекцию кишечника, операцию Уиппла, — предлагает Зарянский раньше, чем Лёша успевает открыть рот, но Илья качает головой:        — Не в его состоянии. Слишком серьёзная операция, большой риск осложнений, плюс его травма головы.        — Пусть делают всё, что могут, хорошо? — просит Лёша, поймав взгляд Ильи. Тот молча кивает и отправляет какое-то сообщение по наладоннику.        — Датчик на твоей броне частично проанализировал то, как Макаров сражался, и даже как он себя вёл. И единственное, что он выдал в конце анализа — мозги твоего Макарова тоже наполовину синтетические, пусть система ещё менее несовершенна, чем твоя. Поэтому он настолько сильный, — говорит Зарянский, хотя объяснять всё это не его работа, а обязанность бойцов Гросина, прежде всего учёных, но Андрея — Зарянского, да, — это не особенно беспокоит и на правила он плевал.        — Гросин выясняет, сколько ещё его разработок было украдено, — негромко говорит Илья. — И кто владеет оборудованием достаточной мощности. Вероятно, тот, кто оживил Алтухова, одновременно работал и с Макаровым.        — Я хочу, чтобы всё это закончилось, — Лёша усилием воли заставляет себя сесть и неловко снимает с себя все датчики и капельницы. Зарянский на это кривится, словно лимон откусил, но больше не останавливает. Леонидов понимает, почему, когда пытается слезть с койки. Это настолько больно, что еле живая синтетика вырубает его раньше, чем он падает. В штабе многолюдно, но в основном все свободные бойцы контролируют камеры, чтобы не упустить Макарова. Жучок не работает, раз за разом выдавая ошибку связи со спутником, а, значит, маньяк где-то в тоннелях. Немногочисленные учёные сидят в дорожной лаборатории рядом, и на появившегося Леонидова смотрят, как на второе пришествие. Буквально, то есть в прямом смысле так оно и есть. Он провалялся без сознания ещё несколько часов, пока Чистильщик поглощал вливаемую в него сыворотку, счёт пошёл на десятки литров, но только благодаря этому Лёша в состоянии передвигаться. Обожжённая половина тела периодически конвульсивно подёргивается, но Зарянский пообещал, что это пройдёт быстрее, чем он снова встретится лицом к лицу с Макаровым.       — Не могу пока назвать всё то, чем был напичкан Алтухов, но живого человека это убило бы меньше, чем через четверть часа. У Макарова аналог твоей программы, он живой, поэтому не может быть сильнее убитого тобой зомби. По силам вы примерно равны, — объясняет один из лаборантов, тестировавший в своё время другие варианты сывороток на трупах.        — Были равны, пока тебя не ударило током, — поправляет Зарянский, появившийся в лаборатории, как чёртик из табакерки. — Думаю, ты это понимаешь: сейчас твои показатели сравнимы примерно с твоим состоянием недели через две после первого витка испытаний программы.        — Мы сможем направлять тебя с помощью микронаушника, но в тоннелях связи не будет, — говорит Илья уже, наверное, в десятый раз, пока Лёша заново экипируется. Вся его амуниция, в своё время разработанная индивидуально, поджарилась после удара током, не выдержав такого напряжения, а новая броня хоть и слабее своей предшественницы, но, лучше защищает от радиации. Иными словами, можно не опасаться лучевой болезни, но в драке придётся несладко. Леонидов на этот раз не задерживается на первом этаже и сразу же идёт к спуску на подземные уровни. Чистильщик еле-еле что-то анализирует сам по себе, но бесконечно подбрасывает в кровь обезболивающие: слишком уж обширные повреждения тканей после полутора тысяч вольт. Лёша периодически обтирает стены, пошатываясь, и старается не думать, что собирается делать, когда наткнётся на Макарова. Синтетика более-менее включается в работу, когда Леонидов осматривает третий подземный уровень перед тоннелями. Дозиметр, встроенный в шлем, одновременно с Чистильщиком насчитывает фон: двести грэй. У брони верхний предел — пятьсот девяносто. Перед входом на полигон синтетические мозги подбираются, словно перед прыжком, мобилизуя всё тело, но сил у Чистильщика всё ещё немного.        — Дальше ты сам по себе, — напоминает голос в наушнике, когда Лёша оказывается перед последней гермодверью, и связь начинает прерываться. — Удачи, майор. Чистильщик частично переключает управление на себя, но не оставляет при этом Леонидова совсем уж бесправным. И это не щедрость, пусть мозга у них и два, но тело одно на двоих, и оно сильно пострадало. Они сталкиваются с Макаровым в одном из поворотов, но Чистильщик не делает попытки вступить в бой: вместо этого он спрыгивает в лестничный колодец, не тормозя о стены до тех пор, пока падать ниже становится некуда. Он старается копить силы, да и неплохо ориентируется под землёй, но Макаров быстрый, очень быстрый, несмотря на размеры и вес. Наверное, Чистильщик смог бы оторваться от него, когда впереди оказывается огромный кратер, оставшийся после запуска ядерного снаряда, а за ним ещё один тоннель с несколькими бетонными стенами, полуразрушенными. У Лёши есть броня — которая сейчас истерически сигнализирует о подключении резервных механизмов, потому что радиационный фон зашкаливает в несколько раз, а Макаров может рассчитывать только на программу в своей голове, но от лучевой болезни с летальным исходом после такой дозы она его не спасёт. Проблема в том, что он это знает, и, даже если Чистильщик преодолеет кратер, не сорвавшись — тоже маловероятно, — Макаров не пойдёт следом, а другого выхода на поверхность нет, и Леонидов сам себя загонит в ловушку. Лёша понимает, что надо подниматься, хотя бы для того, чтобы попробовать убить маньяка: при этом искусственный разум считает, что избежать травм с последующим терминальным состоянием они не смогут. Фактически он говорит о том, что уничтожение Макарова с более, чем девяностопроцентной вероятностью будет стоить ему жизни. Он уходит вверх от кратера, и не по тоннелям, а по стенам, как огромный паук, но Макаров только этого и ждёт: Чистильщик успевает среагировать, когда стена выше взрывается — в тоннелях оставались снаряды, — но вместе с осыпающимися на голову камнями сверху на Леонидова падает Макаров, сбивая его со стены в переход между двумя тоннелями. Лёшу ударяет о металлическую конструкцию, и сила этого удара такова, что Чистильщик оказывается вынужден забрать себе контроль, блокируя болевые импульсы и буквально зубами вцепляясь в Лёшин позвоночник, фиксируя его. Он не пытается сражаться, бежит в тоннель, пытаясь выгадать немного времени для регенерации. Леонидов снова висит пленником собственного мозга, с удивлением успевая обнаружить, что после обрушения стены один из камней пробил ему шлем и разбил ему голову, и, пусть боли он не чувствует, но соображать становится труднее, а Чистильщик начинает терять в скорости. Он поднимается всё выше: Макаров один раз выскакивает прямо перед ним возле входа в первый тоннель, но в груди у него тут же застревает брошенный Чистильщиком нож, и это слегка тормозит маньяка. Недостаточно для того, чтобы возле гермодверей Макаров не смог швырнуть его так, чтобы он своим телом пробил несколько слоёв стали и вылетел на третий подземный уровень. Он даже дёрнуться не может, когда Макаров со всё ещё торчащим из груди ножом придавливает его к полу и начинает душить. Лёшино сознание быстро угасает, синтетика практически полностью подавлена предыдущими повреждениями, Макаров рычит «сдохни, мразь» под отчётливый хруст костей. Очередной сломанный шейный позвонок, очевидно, что-то в себе таил, и при разрушении его тела Чистильщик получает мощнейший стимулятор исключительно в свою часть мозга и оказывается способен разрушить барьер между синтетикой и чистым разумом, и для погибающего от гипоксии Леонидова это сравнимо с интенсивнейшей в мире реанимацией. Чистильщик не просто забирает контроль, но замыкает на себе все нервы и нейронные связи, закрепляясь в обоих полушариях, подчиняя себе органы и системы. Он не пытается сбросить Макарова с себя, но достаёт рукой чуть в сторону, где возле остановленного конвейера лежат специальные лезвия для резки металла. Одно из них настолько длинное, что Макаров оказывается нанизан на него, как кусок мяса на вертел, но он разжимает пальцы на Лёшином горле, чтобы выдернуть нож. И не успевает — Чистильщик опрокидывает его на спину и бьёт прямо в лицо, кроша кости. Макаров судорожно дёргается, рыча от боли и ярости, но не отключается, и тогда Чистильщик ломает пластиковый короб позади себя и вырывает пучок проводов из гнезда, и полуослепший Макаров хватается за их оголённые концы, промахнувшись с ударом. Его отбрасывает назад вместе со снопом искр ровно в тот момент, когда Лёшин синтетический разум, впервые управлявший всем организмом сразу и так долго, резко сбрасывает весь свой контроль, уходя на изолированную перезагрузку. Управление переключается на обычный человеческий разум без всякой поддержки Чистильщика, и сигналы — прежде всего болевые, — от всех рецепторов мгновенно бьют прямо в мозг. Леонидов не успевает даже закричать, тут же проваливаясь в декомпенсированный шок.

оОо

Он находит себя, именно находит, а не возвращается в сознание: оглохший, ослепший, потерявший осязание, только по запаху палёной плоти может понимать, что всё ещё лежит рядом с поджаренным Макаровым. Синтетика работает в режиме повышенного алармизма, практически не позволяя Лёшиному организму делать хоть что-то, огрызаясь на вялые попытки перехватить себе немного часть контроля, но, на деле, регенерация сейчас так же слаба, как и он сам. Чистильщик постепенно справляется, синтезируя из себя целую аптеку, но одновременно с этим сигнализирует о своём истощении: несмотря на перезагрузку он снова тратит слишком много сил и ресурсов. Синтетика бережно погружает Лёшу в сон без сновидений, подобный коме. Когда он снова может видеть, а к коже возвращается чувствительность, то понимает, что его всё ещё не нашли. И что он не чувствует ни рук, ни ног, только голову и шею. Чистильщик усыпляет его раньше, чем он успевает посмотреть на тело Макарова. Когда он начинает слышать, как где-то на глубине капает вода, его тело больше не парализовано, но Чистильщик не позволяет ему шевелиться, умалчивая, однако, о тяжести травм. От Макарова всё ещё несёт палёным мясом; так пах застрявший в электрическом заборе баран, которого Леонидов нашёл во время своей армейской службы много лет назад. Лёша тратит силы на ненужные воспоминания, и синтетика снова выключает его, насылая блаженное забвение. В следующий раз Леонидов открывает глаза уже на поверхности. За то время, пока он был под землёй, потеплеть успело настолько, что вместо привычного снега на него капает дождь, небо обложено плотными облаками. Он знает, что лежит на носилках, шею сдавливает транспортировочный воротник. Вокруг него много людей, кто-то раскрывает над ним оранжевый спасательный тент и садится рядом. Синтетика позволяет Лёше скосить глаза и увидеть Илью в штормовой куртке с эмблемой команды Гросина.        — Сейчас поедем в башню, — говорит Майоров, в чьём взгляде Леонидов видит отголоски своего же кошмара. — Ты молодец, держись. Лёша знает, что ему снова капают сыворотку: регенерация сейчас идёт только за счёт поддержки извне, и все силы уходят на неё. Ему больно и холодно, и он не может говорить. Его снова выключает.        — Перенапряглась система, — поясняет чей-то голос, когда он приходит в себя. — Слишком много пришлось ей контролировать, да ещё и все эти травмы… Лёшу выкатывают из недр аппарата, совмещающего в себе чуть не все мировые возможности томографии. Ему всё ещё больно, и он теряет сознание, когда его начинают перекладывать.        — Что с Максом? — не открывая глаз, хрипит Леонидов в пространство, как только Чистильщик включает его, и он снова может говорить.        — Решили делать Уиппла, Максимов закровил, операцию прервали, пытаются стабилизировать, — немедленно отвечает Илья. Судя по звуку, он сидит у изголовья Лёшиной кровати и возится с дозатором, подающим обезболивающее. Откуда-то он знает, что очнувшемуся Леонидову больно даже лежать, но система, титрующая наркотик, слишком хитровыдуманная и имеет свои пределы. Большая часть анальгетика уходит в синтетику, а не на непосредственное обезболивание живого организма, это мучительно. Илья добивается, наконец, снятия блокировки: дозатор оглушительно пищит и моргает всеми лампочками, но снова разрешает ввод. Лёша стонет — от облегчения, когда руками Ильи в него уходит чуть ли не половина шприца болюсом — вместо боли накатывает оглушающее онемение. И Леонидов наконец-таки может заснуть, а не отключиться.        — Не пугайся, это адгезивная плёнка. Лечение отрицательным давлением, они пока не хотят закрывать живот, — объясняет Илья. Они стоят в палате реанимации возле койки Макса, выглядящего так, словно он уже лежит в гробу, а не палате реанимации: там, где его кожа не утыкана дренажами и катетерами, как морской ёж — иглами, она землисто-серая, разверстая рана от груди до паха спрятана под несколькими слоями медицинской плёнки. Сейчас четыре часа утра, Лёша проспал на обезболивающих до часа. Зарянский, контролировавший его состояние и поступление препаратов примерно каждые десять минут, до половины третьего отказывался выпускать его не то, что из палаты, но даже из такой же, как у Максимова, реанимационной койки, подкрепляя свои слова снимками сломанного и местами искрошенного в труху позвоночника Леонидова, повреждённых органов и пробитой головы. В три часа техник-травматолог предложил экзоскелет, до половины четвёртого Лёша пытался привыкнуть к тому, что броня фактически двигается вместо него, силой мысли. Сейчас же он стоит только потому, что экзоскелет не даёт ему упасть, и не представляет, как держится Илья, который не спал уже гораздо больше суток.        — Что с ним сейчас? — спрашивает Лёша, не отрывая взгляда от Макса.        — Лактат четырнадцать и восемь, прогрессирующая ишемия кишечника, — хирург Сергеев кладёт перед ним папку с результатами последних анализов, но Лёше не нужно её открывать, чтобы убедиться, что ему не лгут — синтетический разум немедленно всё подтверждает. — Септический шок, невзирая на всё наше лечение, ДВС-синдром. Мы можем попробовать провести наиболее радикальную операцию, думаю, тебе рассказали об этом. Однако при такой динамике и нарушениях в работе свёртывающей системы он может вытечь прямо на столе, а из-за обширной травмы головы, скорее всего, не выйдет из комы, даже если переживёт наркоз.        — Если есть хоть какая-то вероятность… — Лёша не договаривает — синтетический разум шепчет в самое ухо то, что думает о его умственных способностях.        — Даже если он переживёт операцию, то до конца жизни будет питаться через зонд, плюс стома, которую мы никогда не сможем закрыть, ещё диабет, и пересадка печени, которая потребуется в ближайшем будущем, — говорит Зарянский, словно подслушав синтетику. — Понимаешь, на что ты его обрекаешь? У него септический шок, с большой вероятностью он умрёт на столе. А из-за травмы головы он может не выйти из комы даже при успешном исходе операции. Давать такому пациенту наркоз фактически значит добить его.        — Глеб Николаевич, — наверное, впервые Лёша обращается к Гросину, всё это время безучастно стоящему в стороне, по имени-отчеству. — Если вы можете провести его через те же процедуры, что и меня… — он ничего больше не объясняет, стучит себе по голове, словно в этом и кроется решение. — Со мной потом делайте, что хотите, но пусть он будет жить.        — Нет, — Гросин качает головой, едва Леонидов успевает договорить. — Ты можешь просить меня о чём угодно, но на это я не пойду.        — Почему нет? — Лёша шагает вперёд, но это слишком резко, и он замирает, ничего перед собой не видя, кроме полчища мушек. Экзоскелет посылает ему в кровь новую дозу обезболивающего. Гросин терпеливо ждёт, пока Леонидов будет в состоянии слушать, и только после этого продолжает:        — Ты был лучшим кандидатом из всех выживших, буду с тобой честен. И с определённого момента мы стали разрабатывать все лекарства, все сыворотки, даже устройства программировали исключительно под тебя, когда стало понятно, что это единственный вариант, при котором программа «Чистильщик» будет применена хотя бы на одном человеке. Прижизненно. Но даже первый вариант всех этих систем является результатом многолетнего труда. У Максимова нет столько времени. Гросин поворачивается к ним спиной, давая понять, что разговор окончен. Лёша готов умолять его на коленях, но, на его счастье, Майоров успевает его остановить.        — Пойдём, пойдём, — Илья берёт его за руку там, где кожа не закрыта экзобронёй, и чуть ли не насильно ведёт на выход. Здесь повсюду камеры, которые стопроцентно пишут звук в прекрасном качестве, но Майоров всё равно старается уйти как можно дальше от палаты, в которой остался Гросин.        — Лёша, на меня смотри, — Илья за плечи разворачивает его к себе. — Да, вы с Максом знакомы чёрт знает сколько, и я не знаю, какие у вас отношения, но я с тобой прошёл все эти испытания синтетики на твоих мозгах, виток за витком, каждый этап эксперимента. После первого витка, когда никто вообще не думал, что ты очнёшься, меня пустили к тебе в палату, и я понимал, что это значит. Потом Чистильщик, вся эта система, не приживалась, тебя не могли нормально обезболить, ты не выходил из шокового состояния. Я каждый раз думал, что потеряю тебя, и я рад, что ошибся, и ты оказался настолько сильным, чтобы пережить ещё и второй виток. А потом ты истекал кровью у меня в машине, и твоя регенерация не успела спасать тебя, потому что у тебя не было достаточно сил. Да, ты смог через всё это пройти, но неужели Макс заслуживает такой участи?        — Я не хочу, чтобы он страдал! — кричит Лёша, в бессильной ярости ударяя по тонкому витражному стеклу, составляющему огромное окно. — Я должен был сделать больше, лучше! Я никого не спас!        — Я знаю, ты хочешь найти виновного, потому что если есть виновный, то есть и причина. Но иногда причины нет. Пора перестать пытаться спасать его. Будь его другом, любовником, мужем, если того желаешь, кем угодно, но не полицейским с наполовину искусственным разумом, — Илья не останавливает его от второго удара по витражу, и на пол осыпаются хрупкие осколки цветного стекла. — Я уже говорил и сейчас повторю снова: я никуда отсюда не денусь. И приму любое твое решение.        — Я не хочу решать, — сдавленно выговаривает Лёша. Ему внезапно перестаёт хватать воздуха, и он хватается за подоконник, пошатнувшись даже в экзоскелете.        — Илья! — голограмма Зарянского возникает из наладонника Майорова, как чёртик из табакерки. — Возвращай его в палату.        — Вернёмся, когда тебя стабилизируют, хорошо? — просит Илья. Лёша тяжело кивает, не в силах спорить: он задыхается, сердце с перебоями колотится где-то в горле. — Может быть, за это время хирурги что-то решат. До палаты совсем недалеко, но Илье приходится нести его на руках последние пару метров — и это вместе с экзоскелетом: Лёша едва-едва может оставаться в сознании. Его заново подключают к мониторам — Зарянский грязно ругается, увидев показатели.        — Сейчас мы тебя усыпим, — предупреждает Зарянский, пока его ассистент готовит капельницы. — Дадим возможность системе ещё раз перезагрузиться, не зря же разрабатывали всю эту систему, пусть разбирается синтетический компонент. Судя по активности мозга, он вполне может справиться.        — Я не хочу спать, — одними губами шепчет Лёша, с трудом различая чужие лица над собой. — Там же Макс.        — Максимов — забота хирургов, — отрезает Зарянский. Возле Лёши с шумом включаются инфузоматы, ассистенты торопливо вводят нужные значения, титруя сыворотку. — А не предмет для спора. Лишний час ничего ему не сделает, а мы рискуем потерять тебя — сердце работает на пределе. Засыпай, — одновременно с этими словами он вводит в порт подключичного катетера сложную смесь наркотических препаратов. На стене календарь с видом на Красное море. Лёша перекатывает голову по подушке, чтобы увидеть задремавшего в кресле Илью. Даже во сне у него строгое выражение лица и напряжённые челюсти, но выглядит он чуть менее уставшим. С Леонидова сняли экзоскелет, видимо, убедившись, что позвоночник нормально сросся, но ноги пока ещё ощущаются чужими и слабыми. Лёша всё равно пытается сесть, но провода ЭКГ и линии инфузоматов цепляются за поднятые борта кровати, заставляя их греметь. Илья тут же открывает глаза.        — Далеко собрался? — интересуется он, растирая лицо, и опускает борта, находя под одеялом Лёшины пальцы, чтобы сжать их своими.        — Долго я спал? — часы висят над изголовьем кровати, но запрокинуть голову Лёша пока не может.        — Пять часов, — говорит Илья, даже не глядя на время. — Даже не возмущайся, тебе нужно было восстановиться. Лёша вроде и не собирается спорить, с трудом облизывая сухие губы. Язык, по ощущениям, распух в два раза и едва помещается во рту, и Леонидов безмолвно просит пить. Илья понимает его, как всегда: помогает поднять голову и придерживает поильник возле губ.        — Макс?..        — Сейчас тебя посмотрят и, если ты будешь в состоянии, пойдём к нему, — обещает Илья. Конечно, «посмотрят» — слишком общее слово для обозначения той тщательной проверки, которую устраивает Зарянский. В ней снова фигурирует томограф, и противостоять этому Леонидов не может, зато Зарянский констатирует, что ему снова повезло, и на экзоскелете не настаивает. На кресло-каталку сам Лёша смотрит с презрением. Илья усмехается и подставляет ему плечо, позволяя Леонидову задавать скорость их передвижения — на самом деле он с трудом переставляет ноги, и они медленно идут по коридору. Возле двери, ведущей к Максимову, Лёша сам отпускает руку Майорова.        — Я жду тебя здесь, — негромко говорит Илья и присаживается на скамью напротив входа. Леонидова ждут в палате: Сергеев вопросительно смотрит на него, но молчит, пока Лёша осторожно садится возле койки Максимова.        — Решил? — спрашивает Гросин и дожидается лёшиного кивка прежде, чем выйти.        — Что я должен подписать? — Лёшин голос гулко резонирует от стен. Сергеев, кажется, до последнего был уверен, что он попросит согласие на операцию, но Леонидов расписывается коротко, зло на всех листах, в которых говорится о прекращении поддержки жизнедеятельности.        — Я дам тебе время попрощаться, — неуверенно предлагает Сергеев, но Лёша обрывает его резким «не надо». Он успел проститься с Максом сотни раз, пока думал, что не переживёт охоту на подражателя, Макарова. Несколько часов назад в Максимове даже с разрезанным на лапаротомию животом, накрытым специальной плёнкой, было больше жизни. Сколько раз Леонидов проводил бессонные долгие ночи возле постели Макса после его ранений и раз за разом был уверен, что тот выкарабкается. Теперь же он стоит у койки живого мертвеца, полностью зависящего от врачей и машин. Сергеев отключает Максимова от аппарата искусственной вентиляции лёгких несколькими нажатиями на сенсорном экране: грудная клетка Макса перестаёт ритмично подниматься и опускаться одновременно с затихшим аппаратом, а кардиомонитор немногим позже показывает асистолию. Хирург фиксирует время смерти в специальном бланке и выходит из палаты. Как только дверь за ним захлопывается, Леонидов, наконец, может разрыдаться. fin